Когда заживут мои раны

      — Литературные произведения несут в себе сакральный смысл, каждый автор через слова и строчки говорит вам о своих чувствах, мыслях, позиции. В своём романе, «Война и мир», Лев Николаевич Толстой рассматривает тему любви к родине, человечности и семейных ценностей, а также... —разгорячившаяся учительница литературы с жаром знакомила нас с романом «Война и мир». В её речи неоднократно повторялись слова «великий», «сакральный», «мировой», она артистично жестикулировала и неустанно поправляла огромные очки, в то время как у большей части класса были закрыты учебники. На вопрос, почему все сидят в телефонах, поступил ответ что все смотрят электронную версию романа, что вполне удовлетворило учительницу, говорящую с самой собой.       Я лениво перелистывал страницы литературной статьи в учебнике и продумывал в голове план, как бы пополнить запасы дури.       Первое, что приходит в голову: подружиться с компашкой Серёги, наверняка эти имбецилы не отказывают себе в удовольствии чем-то закинуться. С другой стороны, интересуясь, где можно пополнить свои запасы, я выдам себя и дам им шанс для шантажа. Слишком высокий риск.       В другом случае, надо прошвырнуться по городу и найти мутные объявления. Именно так я вышел на своего предыдущего дилера. Последнее время найти дурь в городе стало намного легче, чем когда-либо, надеюсь в этой дыре будет также. Для этого необходимо выкроить свободное время из моего расписанного по минутам графика. Думаю, получится отмазаться на консультации по обществознанию. И в этом мне кое-кто поможет.       Продолжаю лениво перелистывать страницы учебника, делая вид, что слушаю учителя, затем едва слышно шепчу:       — Наиля, я слышал, что ты недавно получила пятёрку за контрольную по математике.       Мулан отрывается от телефона, в котором листала аниме-картинки и бросает на меня беглый взгляд.       — Ну да. А что? — Сбрасывает с лица прядку чёрно-смольных волос и будто одёргивает себя. Смущена? Поймана? Сейчас узнаем.       — Как удивительно, что единственные два человека, которые отлично написали эту контрольную сидят вместе! И написаны у нас работы с тобой идеально. Один в один. — Мулан густо краснеет и не смеет поднять глаза. Неужели она думала, что я не замечу, как она благополучно списала. Не то, чтобы мне жалко, только вот это обстоятельство даёт мне теперь право запросить услугу в ответ.       — Извини, я не хотела. Вернее, хотела получить хорошую оценку. Я в колледж после школы иду, мне нужен хороший средний балл аттестата, а в математике я ничего не понимаю. Надо было у тебя спросить или не делать так. Я больше не буду подглядывать.       — Ладно, расслабься. Как говорится, цель оправдывает средства. Мне не жалко. Но я хочу кое-что взамен. Я сегодня не пойду на консультацию по обществознанию, а ты скажешь учительнице, что я плохо себя чувствовал, и конспект мне скинешь в ВК.       — Собираешься прогулять? — Мулан неожиданно подняла глаза и оценивающе на меня посмотрела. Я почувствовал укор совести. Этот божий одуванчик смотрит, как ребёнок, который спрашивает, существует ли Дед Мороз или нет. На мгновенье мне стало почему-то стыдно перед ней, но я отогнал от себя это чувство и бросил: — «Дела».       В течение учебного дня я пару раз курил со старостой и его шайкой. У меня сложилась чёткая картина, что это за ребята.       Как и предполагалось ранее, Серёга, староста, считал себя королём школы, одним из влиятельных пацанов на районе, который благополучно пойдёт учиться в столичный вуз благодаря отцу-бизнесмену.       Коренастый экс-боксёр Лёша — его права рука. Туповатый верный товарищ, готовый махать кулаками в любой непонятной ситуации. Скорее всего пойдёт учиться куда-нибудь в этом городе, так как столичный вуз его отец, владелец магазина обуви, не потянет.       Артур, ни то узбек, ни то чеченец, был душой этой компании и шутом для Серёги, всегда мог вбросить тупую шутку, которая заставляла гоготать всю компанию.       Мирослав и Глеб — не признанные киберспортсмены, которые также знали толк в выпивке и легкодоступных девчонках. По их словам, они спали со всеми из-за класса кроме Наили, потому что она лесбиянка.       Потягивая сигарету в диалоге почти что ни о чём, я всё больше узнавал о них и разочаровывался, видел их уязвимость и ничтожность. При этом оставался с ними, слушал, смеялся над тупыми шутками и что-то рассказывал о старой школе. Наверное, процесс деградации запустился. Моя высокая успеваемость никого из них не задевала и к какой-либо касте меня не относили: я был не своим, но и не чужим. Особым желанием дружбы с этой компанией я не горел, но ради «прелести» готов на проявление дипломатии.       После учёбы я успешно покинул стены школы в поисках приключений. На всё про всё у меня было два часа до тренировок. Их пропускать пока возможности нет, отец следит за этим, как Цербер, да и во время физической нагрузки я пар выпускаю, который мог бы, как Лёха выпускать.       Прошлый дилер при нашей последней встречи, узнав, куда я переезжаю, советовал найти Тихоокеанскую улицу. По его словам, там ранее работал его друг, который промышлял схожим ремеслом, только ассортимент товара намного скуднее, но при желании можно заказать из центра через него. Деньги у меня были, поэтому хотелось приобрести что-то получше, но без длительного ожидания. Риск был несказанно велик, к тому же когда твой отец работает в органах и законы о наркоторговле ужесточаются всё больше и больше.       Я шагал по указанной улице и во все глаза искал заветные надписи на стенах. Я прошёл пару «Пятёрочек», зоомагазин, несколько парикмахерских и наткнулся на вереницу коробок-пятиэтажек. Да, проще найти иголку в стоге сена, чем нужную мне информацию. Пришлось обходить пятиэтажки с разных сторон, просматривать их стены, доски с объявлениями и при этом выглядеть неприметно для окружающих.       Спустя полтора часа безуспешных поисков я совсем отчаялся и решил покурить во дворе голубовато-грязной хрущёвки, напоминавшей мою собственную. Я достал телефон и сфотографировал багряно-розовое небо и контрастирующую с ним холодную хрущёвку. От снимка веяло провинциальным уютом, словно от фотографий летней деревни. Во дворе находилась детская площадка, выкрашенная в красно-жёлтые цвета: турники, качель и покосившаяся деревянная скамья. Я направился к ней, чтобы присесть и увидел на ней заветное слово — «соль».       Я направлялся к спорткомплексу, почти не касаясь тротуара ногами. Адреналин зашкаливал из-за недавней сделки, возможности быть пойманным и предвкушении попробовать новое вещество. Минуя торговый центр и парочку фирменных магазинов одежды, я остановился на пешеходном переходе, ожидая зелёного цвета. Я посмотрел на спешащих людей, разноцветные машины, шепчущуюся от ветра сухие листья и подумал, что даже в самой неприглядной дыре бывают просветы.       На противоположном конце улицы я заметил знакомую фигуру. Кремовый плащ, малиновый платок на голове, через который пробиваются короткие пряди светлые волос. С небольшой дамской сумкой и бумажным пакетом мама куда-то сильно спешила. Обычно, она ходила в ближайшие продуктовые магазины, поэтому меня удивило, почему она находилась в этом районе. Неужели срочно решила со мной встретиться? Хотя, тогда бы она могла позвонить.       На светофоре появился долгожданный зелёный. До моей тренировки оставалось ещё полчаса, поэтому я перестроил свой маршрут. Я оказался на противоположной стороне улицы и направился за угол, минуя спорткомплекс, чтобы догнать женщину в светлом. Несмотря на свою хрупкость, она очень уверенно и быстро шла в неизвестном мне направлении. Мы прошли с ней огромное здание городской библиотеки, миновали аллею и повернули налево, оказавшись на улице с кучей кафе и ресторанов.       Неужели у них с отцом свидание? На секунду я представил его в смокинге, с букетом роз в руках, отодвигающим стул своей даме и заказывающим самое дорогое вино. Потом я вспомнил его чопорное лицо и солдафонские манеры, и картинка не сложилась.       Блять, так смешно стало. Так неужели мама не готовит еду, а покупает её в ресторанах? Вот это открытие века. Почему она тогда не оформила доставку на дом?       Пока я накидывал в голове версии, мы дошли до кафе «Вернисаж». Она вошла внутрь, я же остался снаружи, наблюдая за ней через огромную витрину-окно. Мне повезло: сняв с себя плащ, она расположилась за столиком, который попадал в поле моего зрения.              Сев за столик, она по привычке заправила прядь волос за ухо и начала тереть шею, затем, одёрнув себя, взяла телефон и стала в нём что-то печатать. К ней подошёл худощавый официант, они перекинулись парой слов.       Я стоял на улице и следил за родной матерью, словно ревнивец-муж. Мимо меня проходили люди — женщина с коляской, парочка малолеток, парящих вейпы, солидный мужчина с букетом, — а стоял и пялился в витрину ресторана, как самый последний кретин.       Неужели она не может позволить себе поужинать в ресторане? Она каждый день нас обслуживает и терпит закидоны отца, думаю, что-что, а отдых она может себе позволить.       Я собирался уже идти в спорткомплекс, как заметил, что мужчина с букетом вошёл в ресторан. Стрелой мысль пронеслась от одной клетки мозга к другой. Да быть того не может…       Высокий седовласо-русый мужчина, примерно отцовских лет, снял с себя куртку и направился к столику моей мамы. Как только он приблизился, она встала, вновь заправив вылезшую прядь за ухо, и приняла букет из его рук. Он же в свою очередь чуть склонился, взял её ладонь и поцеловал её. Она нисколько не сопротивлялась. После всех светских ритуалов оба сели.       Отложив букет в сторону, моя мать поддалась чуть вперёд и с улыбкой стала что-то ему говорить. Он покачивал головой, слушая её, накрыл её руки своими, а затем в какой-то момент поддался вперёд и поцеловал.       Сказать, что я охуел, ничего не сказать.       Однажды в детстве, когда мы с двоюродной сестрой гостили у бабушки на зимних каникулах, я провалился под лёд. Помню, как тело пронзают тысяча игл и кажется, что боль принимает космический характер, доводящий до безумия, дыхание перекрывает и в панике ты болтаешься всеми конечностями, лишь бы не уйти ко дну.       Меня вытащили рыбачащие рядом мужики, я отделался сильной простудой и страхом водоёмов на всю жизнь в совокупности с тем страшным воспоминанием. Кажется, сейчас я испытываю нечто подобное. Я вновь проваливаюсь под лёд, куча игл вонзается в грудь, и я стою, уже не болтыхаюсь, и пытаюсь понять, как же себя спасти от происходящего, кто меня вытащит из осознания того, что я сейчас увидел.       Как в тумане я резко развернулся и пошёл прочь. Ноги сами собой привели меня в спорткомплекс. Игнорируя все слова тренера по поводу «полегче и отдохнуть», я выжимал силы из тела с мазохистским упоением.       Мне хотелось осознать, почему это происходит, как это началось и как такое вообще возможно. В голове не укладывалась мысль: «Она изменяет моему отцу?». Да, он скорее трахает ей мозг, нежели делает это в общечеловеческом формате, но почему сразу искать какого-то на стороне? Почему она не ушла от него, а ищет утешения в чужих объятьях?       В голове периодически вырисовывались картины, как после ресторана любовник поведёт её в гостиницу или к себе домой, начнёт раздевать, как она будет улыбаться и почёсывать шею, как растреплются её волосы, когда он будет вдалбливать её в кровать. А затем я представил отца, который сейчас сидит на своём участке и перебирает бумажки по поводу украденной собаки.       На языке вертелось и норовило выскочить — шлюха.       Я вернулся домой в двадцать тридцать три. В доме пахло чесноком и лавандовым средством для мытья полов. Нехотя разувшись, я сделал глубокий вдох и выдох, внутренне пообещав держаться до тех пор, пока лично не удастся предъявить матери увиденное.       — Я дома.       — Макс, привет! Ужин будет готов через 10 минут, — весело прощебетала мать с кухни. Её тон мне показался веселее обычного. Отвечать что-либо сейчас не хотелось.       Я заглянул в зал. Отец сидел перед телевизором и смотрел футбол. Не отрывая взгляда от телевизора, он спросил:       — Как продвигается подготовка к экзаменам?       Я решил повторить его деловой тон:       — В соответствии с графиком консультаций — прогрессивно.       — Добро.       На этом наш родственный диалог закончился, хотя мне явно было что ещё добавить.       Я зашёл в свою комнату, кинул рюкзак куда-то в сторону кровати и сел на неё. Уже вечерело, поэтому я буквально дышал сумраком и никак не хотел его разбавлять режущими лучами настольной лампы.       Словно обездвиженный я провалился в объятья своей кровати и сверлил взглядом сгусток темноты в углу комнаты. Голова жутко болела, казалось, что мысли в ней налились свинцом и долбились об стенки черепной коробки, просясь на волю. Я осознавал, что необходимо что-то сделать, я чувствовал, что должен что-то предпринять, но не мог понять, что.       — Макс, ужин…Ты чего в темноте сидишь? — в комнату заглянула мать и коснулась выключателя на стене. — Ты до сих поре не переоделся, что-то случилось?       Не отводя взгляда, сквозь ком в горле, смог выдавить из себя «Иду» и подождать, когда она не покинет окружающее пространство.       Когда я вошёл на кухню, в середине стола дымилось огромное блюдо с запечённой курицей, а по краям тарелки с салатом и картофелем. Сев на своё место, я схватил вилку и уткнулся в тарелку, лишь бы не встречаться взглядом с кем-то из присутствующих.       Один настолько глуп и равнодушен к своей семье, что не заметил, как его водят за нос, а другая, несмотря на свою ангельскую наружность, ведёт себя, как последняя проститутка. Ну и я трачу накопленные с лета деньги на наркоту, которая рано или поздно меня доконает. Вот такая у нас образцовая среднестатистическая семья.       — Макс, я сегодня я смотрела твой электронный дневник, ты такой молодец, сразу привык к новой школе и уже получаешь хорошие отметки. — Блять, ну вот только не надо сейчас разыгрывать заботливую мамочку. Когда-же ты успела посмотреть мои отметки, когда под тем мужиком лежала или после встречи с ним вспомнила, кем ты являешься?       Я поднял на неё взгляд и уставился в упор: всё те же светлые короткие волосы, голубые глаза, морщины у уголков глаз и рта. Ещё утром я был готов отдать за неё жизнь, а сейчас мне до тошноты противно слушать её голос. Позади неё, на подоконнике, я увидел знакомый букет.       — Красивые цветы. Отец подарил? — На секунду она опешила, уже потянулась рукой к шее, но сдержалась.       — Эти? Нет, я их купила. Ходила в магазин за продуктами и увидела старушку с цветами. Букет не дорогой, зато красивый. Вот и решила взять домой.       Лучше бы она сейчас промолчала, сказала хотя бы часть правды, а не лгала без намёка на стыд. За что я это заслужил, мама? На автомате я отшвырнул вилку и резко встал:       — Я к себе, нет аппетита.       — Стой. Вернись за стол и доешь свой ужин, — в нашу семейную беседу включился отец, — если у тебя какие-то проблемы или гормоны шалят, нам здесь этого показывать не нужно.       Да, проблемы были, но не только у меня. Если бы ты только знал, отец, какие это проблемы, тебя бы не интересовала курица, футбол, ты бы не считал меня психованным ебланом, а свою жену — верной спутницей жизни. Ты хоть понимаешь, что пока ты штаны протираешь в своём участке и бумажки с места на место перебираешь другой мужик касается твоей жены? Хотелось бы всё это прокричать ему прямо в лицо, но я лишь молча давился едой. До чего же я жалок.       Покончив с ужином, я без традиционных благодарностей ушёл к себе. Даже в самые отчаянные моменты нужно не забывать о себе.       Я закрыл дверь на щеколду и вывалил на пол содержимое рюкзака. Учебники и домашка меня не интересовали, на телефоне уже около трёх часов висело непрочитанное сообщение от Мулан с pdf-документом «Право».       Ни о какой учёбе речи и не шло. среди общего хлама валялся небольшой бумажный пакетик, который представлял для меня неописуемую ценность. Сегодня мне нужна доза, в противном случае, я не вывезу происходящего.       Я отправил пакетик в книгу. На этот раз выбор пал на «Норвежский лес» Харуки Мураками. Ну, японец, храни мою тайну.       После ледяного душа я лёг на кровать и стал ждать, когда мать с отцом отойдут в царство Морфея.       От мысли о том, что сейчас эти оба спят в одной кровати, меня воротило. Им явно не хватало того светловолосого упыря. Матери бы такой расклад точно понравился. Не знаю, нужно ли рассказывать сразу всё отцу или стоит предоставить ей возможность самой во всём сознаться.       Одно я точно понимал — для меня она потеряна и этот нож в спину я ей не спущу и явно не прощу. Никогда.       В наушниках уместно играла песня Канги «Вали». Я бесцельно листал ленту в ВК, когда пришло сообщение от Наили Гразмедовой: «Добрый вечер. Слушай, после сегодняшнего мы с тобой квиты?» И чего ей понадобилось, неужели боится, что теперь шантажировать буду?       Максим К.: Да. Услуга за услугу.       Наиля Г.: Ок       Максим К.: Или ты ещё что-то для меня сделать хочешь?)       Наиля Г.: Нет, спасибо, мне хватило сегодняшнего вранья для твоих прогулов.       Максим К: А твоя оценка по математике не враньё ради твоего колледжа?)       Наиля Г.: Это разные вещи. Я списала ради своего будущего, а не ради прихоти.       Максим К.: Да, конечно, ложь во имя великой цели.       Я отшвырнул телефон в сторону. Одни лжецы сидят рядом с тобой и оправдывают ложь своими намерениями на светлое будущее, другие ради того, чтобы ничего не менять в привычной жизни и не портить образ хранительницы очага, верной жены и заботливой матери. Бесит.       Взяв в руки телефон, я под светом экрана нащупал нужную мне книгу. Сейчас я смогу выдохнуть и хоть на какое-то время перестать быть связанным со всей грязью, что происходит вокруг.       Я уже почти притянул книгу к себе, как моя рука дёрнулась, и «Норвежский лес» с грохотом скрылся за кроватью.       Блять, этого ещё не хватало.       Я мигом погасил фонарик на телефоне и стал прислушиваться. В ушах стоял гул от биения собственного сердца, и едва различимые звуки болтовни соседей за стенкой. На мою удачу, родители не проснулись. Осталось вернуть японца на поверхность, не потеряв самого ценного.       Я засунул руку в щель между кроватью и стеной и на ощупь стал искать книгу. Ладонь соприкоснулась с бархатным слоем пыли, обрывками бумаги и стопкой листов. Да, стоило всё же убраться под кроватью в день приезда.       Я вытащил пыльную стопку листов и заветную книгу. Под светом телефонного фонарика я обнаружил, что японец меня не подвёл и не выпустил из своих страниц моего пакетика. Стопка обнаруженных бумаг оказалась старой помятой тетрадью с пожелтевшими страницами и изрядным слоем пыли.       Некоторые листы были пустыми, какие-то исписанными мелким кривоватым подчерком, промелькивали рисунки, сделанные чёрной ручкой. Похоже, здесь жил какой-то ребёнок. Мне стало любопытно, что он писал. Сев на пол я стал читать записи в тетради.       23 июля 2004       Я никогда не любил смотреть телевизор. Особенно, отечественное телевидение. Программы с алкоголиками, беременными малолетками и людьми, живущими в бараках времён царской России, тривиальные мелодрамы с предсказуемым сюжетом и неубедительными актёрами — весь этот цирк всегда вызывал во мне раздражение. Только вот каждый раз, когда я возвращался с художественной школы, меня встречал звук включённого телевизора в зале. Тот злосчастный день не оказался исключением.       В нашей потёртой двушке меня обдало запахом варящейся картошки и кондиционера для белья. Несмотря на яркость летнего дня, наше жилье напоминало пещеру: теневая сторона здания с плотными синими шторами на окнах и прохлада без привычного отопления.       Сняв пошарпанные кеды, я направился в зал, чтобы через него добраться до своей комнаты и вытащить уже остервенелый эскиз из тубы. В зале сидела моя мама.       — Привет. Я дома.       Тишина. Я что, где-то провинился?       С растрёпанными прядями тёмно-русых, уже поседевших, волос она сидела в ночнушке и махровом спальном халате, ссутулившись и опустив сцепленные руки между ног.       Я надолго запомнил её лицо.       Потом, когда я буду давиться от собственной крови, когда тело будет принимать удар за ударом, я буду вспоминать именно её лицо. Неподвижные, практически стеклянные глаза, резко углубившиеся морщины на лбу, возле рта и едва заметно подрагивающие губы. Во сколько можно было тогда оценить её боль?       — Мам, ты чего? — Срываюсь на крик. — Мам, что случилось?       Молчит, не обращает на меня внимания. Её глаза продолжают сверлить телевизор. Я перевожу взгляд с неё на мелькающую гладь экрана. Новостной канал. Экстренный выпуск. Молодая девушка корреспондент почти безэмоционально чеканит текст: «Около часа назад оперативной группе полиции удалось задержать особо опасного преступника. Уже полгода терроризировавшего наш город педофила нашли. Им оказался один из работников машиностроительного завода — Никифоров А.С. Свои нападения он начал с ноября прошлого года. По предварительным данным, его жертвами стали дети в возрасте от 8 до 12 лет. Сейчас по делу Никифорова возбуждено уголовное дело, ведутся оперативные мероприятия». На экране стали мелькать кадры потёртой двушки, спецназовцы, вваливающиеся в квартиру, а затем мужчина, прижатый лицом к полу.       Под нуль бритая голова и пижама сразу выдали мне его. Я его узнал. Как ведь можно не узнать своего отца.       13 августа 2004       Всё произошло совсем недавно, а, кажется, длится каждый день. От произошедшего нельзя отмыться, отмахнуться или постараться забыть.       Каждый день, как только я просыпаюсь перед моими глазами бритая голова отца, прижатая лицом вниз и остекленевшие глаза матери. Или, вернее сказать, то, что от неё осталось. Спустя пару дней после выхода выпуска новостей на нашей двери появилась надпись: «Мрази». Кроваво-красная эмаль на чёрном металле смотрелась эффектно и пугающе.       «Это кровь всех угробленных детишек» — шептались бабушки на улицах. Позвонили с больницы и попросили маму уволиться по собственному желанию. Она механически угукала в трубку и шептала «извините». Это был последний раз, когда я слышал её голос. Мы почти перестали выходить из дома, а если и выходили, то чувствовали себя чумными.       В магазинах, куда ходили раньше, стали ломаться кассовые аппараты, не находилось свободных кассиров и сдачи со 100 рублей. Приходилось ездить на дальний рынок в черте города. Только вот и там находились старушки, которые помнят про Наташу и Сашу, а сейчас искренне желают в муках подохнуть Саше и советуют постоянно молиться Наташе.        На меня смотрят подозрительно. Никто не знает, на что способен выглядок педофила. Яблоко от яблоньки, как говорится. В их лицах я читаю презрение и опаску. Почти ничем неприметный парень оказался сыном любителя детишек. Вдруг, я знал о делах отца или, того хуже, участвовал в них.       1 сентября 20004       Если бы нужно было отрезать себе ноги, выколотить глаза и вырвать язык, при условии, что мне позволили бы не выходить из дома, не вылезать из своего убежища, я бы это сделал.       Одно останавливало — мама. У нас нет денег, чтобы уехать. Почти нет денег, чтобы жить. Зато есть школьная форма, служба по делам несовершеннолетних и давящая квартира с надписью «Мрази».       Я зашёл в здание школы и ощутил липкость чужих колющих взглядов, зловоние перешёптываний. Я надеюсь, я искренне надеюсь, что шёпот закончится и наступит тишина. Мой друг, Андрей, сделал вид, что меня в принципе не существует. Что ж, равнодушие лучше, чем ярость. Рано или поздно они забудут. Только вот забуду ли я?       Ровно 10 лет назад меня за руку держал отец и рассказывал о том, как много интересного меня ждёт в школе. Он говорил, что я сражу наповал учительницу своим букетом астр. Шутил, что с его нелюбовью к русскому языку и маминой враждой с математикой я, наверное, должен буду делать успехи в спорте или природоведении.       Усатый, с небольшой шевелюрой светлых волос и огромной кожанке он вёл совсем ещё наивного малыша на пути в новый этап жизни. Интересно, таких же малышей он мучал? Кто ему нравился больше: мальчики или девочки? Вспоминал ли он обо мне, когда причинял им боль?       6 ноября 2004       Спокойствие моих одноклассников в начале года оказалось затишьем перед бурей. Сначала никто со мной не разговаривал, затем боялись приближаться и касаться. Стоять рядом со мной — значит находится вблизи чумного.       Компания во главе Путыгина дала мне кличку «Выродок», быстро распространившуюся в школе. Я не хочу жаловаться. Я и не могу жаловаться. Учителя будто тоже избегают меня.       Молодая учительница по русскому языку старается обращаться только по имени, густо краснея и поправляя очки. Никифоров — это моё персональное проклятье. Спасибо родному папочке. За те месяцы, что он находится в тюрьме я надеюсь, что его убьют. Может, с его смертью весь этот кошмар закончится.

несколько вырванных листов

      11 января 2005       Я давно не писал. Да и стоит ли писать? Ублюдок, мразь, выродок, тварь конченная — малая часть, которую я запомнил. Среди толпы одноклассников я почти не различал лиц. Едва зажившая губа вновь кровоточила. В груди предательски сжималось от предстоящей расправы.       Ну вот, сейчас опять мне будет больно. Стая придурков перешла от слов к делу. Почти каждый раз после уроков я становлюсь куском мяса для битья. С груди, ног не сходят синяки. С лица не сходят царапины и кровоподтёки. Кажется, нос теперь у меня навсегда будет кривой. Испорчен греческий профиль великого художника. Хотя какой я к чёрту художник? Рисую лишь своей кровью на снегу.       Я не могу ничего сделать. Их больше, они сильнее. Я никогда в руках ничего тяжелее карандаша не держал. К тому же понятия не имею, как можно кого-то бить.       Мать постоянно молчит. По вечерам молча уходит мыть пол в подъезде и так же молча возвращается. Похоже её совсем не интересует, что меня могут рано или поздно убить: пнуть в висок, отбить почки. Куда уж ей до меня: она же бедная, несчастная. Жена ублюдка! Да, именно так. Все так говорят. Мы и в правду виноваты. Не заметили, не остановили чудовище, которое жило рядом с нами. Сегодня я перестал молчать. В школе эта мразь, Патыгин, макал меня головой в полный воды унитаз и орал:       — Захлебнись, выродок!       Обычно я молчу во время издевательств. В какой-то момент я заорал: «Хватит, хватит, отпусти, я ничего не сделал!». На мгновение его хватка расслабилась, он молчал и тяжело дышал. Меня колошматило. Капли воды, смешанной с мочой, стекали с лица и рубашки. Я устал терпеть: пусть убивают, пусть всё это закончится.       — Кому втираешь, сука? Всё ты о своём папаше знал. Таких как вы убивать надо…       Резкий удар по голове. Темнота.

ряд рисунков, сделанных карандашом – смерть с косой, черепа, висельник, искажённые лица без глаз

      23 марта       Я всё решил. Так больше не может продолжаться. Мне плевать, что будет дальше. Я больше не боюсь. Упаковки амитриптилина из аптечки матери должно хватить. В инструкции указана летальная доза.       Мне всё равно, что будет с матерью. Желаю ей спокойной смерти. Отцу, Патыгину и его шестёркам желаю сдохнуть в муках. Проклинаю их от всей души, если она существует. Я так рад, что смогу умереть без боли. Я устал от боли. Этот чёртов мир – ужасное место. Тут живут только твари и злые люди. Желаю, чтобы этот мир сгорел в аду.

Пустые страницы. В конце пожелтевшая фотография — на диване сидят женщина с пышной каштановой шевелюрой, рядом, обхватив его рукой светловолосый усатый мужчина, на коленях у которого сидит мальчишка со светлыми волосами и кариями глазами.

      Заебись, в моей квартире жил педофил и парень, которого довели до ручки. Судя по последней записи, он планировал самоубийство. Я представил, как в моей комнате на полу валяется чьё-то безжизненное тело и поёжился. Надеюсь, его спасли или по крайней мере он умер не здесь.       Патыгин, тоже, кстати. Фамилия старосты. Получатся, его брат или отец учился с этим парнем. Любопытно. Я не удивлён, что жестокость и тупорылость в семье Патыгиных передаётся по наследству.       Неожиданно в зале, где спят родители, послышался шум. Я мигом кинул тетрадь под подушку и завалился на кровать, пытаясь включить всё своё актёрское мастерство, и притвориться спящим. За дверью послышались тяжёлые шаги отца. Неужели меня спалили? Я чётко слышал как он приближается к моей двери. Ещё чуть-чуть и она откроется.       Шаги становились всё громче и громче, а затем постепенно стали стихать. Вероятно, отец пошёл на кухню или в туалет. Спустя какое-то время вереница шагов вновь миновала мою комнату и стихла. Квартира погрузилась в тишину.       Блять, я едва не попался. Что ж, видимо, сама судьба намекает, что сейчас не время для кайфа. Думаю, до завтра я протяну. Сейчас нужно постараться забыться и убежать от навалившегося хлама: мать, педофил и суицидник. Утро вечера мудренее. Я обнял подушку и стал глубже дышать, как меня учил тренер. Я справлюсь со всем, но для этого мне ещё нужны силы.