дорога на Бетельгейз

— Нет, — с ходу говорит Кацуки, потому что ебал он во все щели этих не званных пассажиров и их «мне надо вот туда, желательно очень срочно». Бакуго тоже много куда надо, товар не ждет, покупатели тоже, а поставщики уже дали пизды за двухнедельное опоздание. А получать пизды Бакуго не любит. Также как и незваных пассажиров. Борт «Динамита» уже укоплектован под завязку, полный бак, бесконечные световые годы вперед ожидали его корабль на своем пути и ничто, и тем более никто не имеет права нарушать этот установившейся порядок. — Половинчатый, я не достаточно четко выразился? Ищи себе другого «таксиста», — облачко пара вырывается изо рта Бакуго, а кулаки буквально начинают чесаться, чтобы втащить непонятливому типу. Чего приелся? Как будто он похож на того, кто поможет улететь с этой дрянной планетки. Мелкие снежинки падают на холодный корпус корабля, ноги утопают по щиколотку в снегу… Здесь довольно холодно и весь этот базар пора кончать. Киборг хлопает чересчур длинными ресницами, на которых успели осесть снежинки и чуть подтаять. Кацуки не любит модернизированных ублюдков, потому что по большей части вживлять в себя железки без медицинских показателей, казалось верхом идиотизма для далекой-далекой. То, что парень перед ним был киборгом тоже давало свои основание сказать этому недоразумению «нет». — Вы же на Бетельгейз летите? — максимально вежливо и с видом человека, которому незнакомы чужие отказы уточняет Двумордый. — Я заплачу больше, чем за любой груз, что находится на вашем корабле, только довезите. Космический порт Контраксии утопает в безбожном количестве кораблей, что по итогу летят на Бетельгейз, Барселону-5 или Арканис… На заднем плане, среди людского и инопланетного моря видны яркие вывески борделей из чьих окон маняще поблескивают натертые маслом (и если везет не машинным) робошлюхи, вывески баров привлекают внимание чуть меньше, но в целом…. Конраксия кантина, как кантина. Таких полно, за исключением, что вот здесь преступного сброда будет побольше (и как любит болтать Цапля, легко получить пером под ребро) и шансов подхватить какое-то венерическое, просто подышав воздухом в одном из стрипушников, намного выше. Ну и собачий холод, в довесок. — Возьмите, — переливающаяся бирюзовым карта на миллион юнитов, в руках Двумордого киборга не наталкивает ни одну приличную мысль. — Этого хватит? Конечно хватит и даже больше, чем полугодовая выручка от постоянных путешествий туда и обратно за товаром. Снег начинает идти с утроенной силой, трап «Динамита» порядочно заметает, а Кацуки позорно чувствует, как ломаются его принципы при мысли, что за эти деньги он преспокойно может починить корабль, который дышит наладом (то есть полностью починить, а не молиться богине при каждом полете, чтобы его малыш долетел до места без приключений) и еще полгода пинать хуи на пляже Барселоны-5. Бакуго раздраженно хмыкает и демонстративно отряхивается от снега, попутно пряча в карман куртки заветную карту с юнитами. — Если ты доставишь мне проблемы, отправишься гулять в открытый космос, усек, Двуликий айсберг? Бионический глаз Полудурка начинает сверкать ярче. — Меня зовут Шото. Шото Тодороки. Богиня… Волосы все промокли от снега, куртка тоже, не спрятаться даже за высоким меховым воротом. — Кацуки Бакуго. Не добро пожаловать на борт «Динамита». * Шото оказывается не таким уж плохим пассажиром. Ровно, как тумбочка из Центавры. Вроде есть, а вроде нет. Сидит себе в отсеке, особо не отсвечивает и в целом в отличие от того же Гребанного Пикачу, который как-то раз напросился в совместную поездку, доставляет хлопот ровно на хрен целых ноль десятых. Он не шарится по отсекам, появляется к позднему завтраку, иной раз довольно вежливо интересуясь нужна ли в чем-то помощь и далеко ли до Бетельгейза. То, что до заветной скучной планетки им как от Арканиса раком до Тарсусы-7 с кислородным баллоном на три минуты, озвучивать бессмысленно. Там неделя полета и по прямой, а у них еще по плану (вернее, у Кацуки) заезд на четыре планеты, а это круг в лучшем случае на месяц, но Двумордый киборг не возражает, лишь трясет разноцветными патлами и любезно пропадает в небытие южного крыла до очередной остановки. Не то чтобы Кацуки планирует как-то сокращать их социальную комфортную дистанцию, но это начинает происходить как-то само по себе, к началу второй недели. — У тебя мозг закоротило? Кто вообще сказал тебе, что сраную собу можно варить в скороварке? — оттирая лапшу с дюросталивого потолка на кухне зло ругается Бакуго. — Я побыстрее хотел, — этот взрыв на макаронной фабрике, конечно, выглядит как пиздец, но радует, что никто не пострадал, хотя Половинчатому мудиле хотелось втащить не по-детски. Вмятина на потолке от крышки намекает, что, может, и побыстрее вышло, но… Из чего там сука крыша сделана, что вмятину в дюростали оставила? — Могу доплатить? — поднимая разноцветные грустные щенячьи глазки резюмирует эта ошибка человеского рода. Под ярким светом кухни особенно выделяется ожог на чужом лице и бионический глаз. Орать вроде и хочется и пизды дать надо, но какая-то древняя почти заснувшая внутри Кацуки хрень, ведется на печальный взгляд брошенного на морозе лабрадора и спускает все на тормоза. — Надо будет — заплатишь, — несолидно шмыгая носом и слезая со стремянки заключает пилот «Динамита». — А теперь до конца поездки уборка на кухне твоя привилегия, Двумордый. Влажная тряпка и скребок уверенно отправляются в красивые длинные пальцы незваного пассажира. Красивые? Кацуки трясет головой и прогоняет наваждение, наблюдая за тем, как Полудурок лезет на стремянку и старательно убирает оттуда прилипшую лапшу. Нихуя там красивого нет. Бакуго злится на самого себя и на неожиданную мысль больше, чем на неумеху Половинчатого. Так вот… Все начинается со скороварки и медленно перетекает в своеобразную недодружбу. Недо — потому что с социальными навыками своего пассажира ко всему, что он делает, пытаясь взаимодействовать с чем-то не механическим, а живым стоит прибавлять эту всратую приставку. Но это так, не самый большой из минусов, который только мог быть. В целом эта пришибленная отмороженность даже не так плоха. Есть в этом что-то. Порой это бесит, но по большей части даже интересно объяснять кое-кому что значит быть настоящим мальчиком, а не механической куклой. Первое обманчивое впечатление… Отмороженный Половинчатый явно не жертва косметической промывки мозгов. Больно хорошо сложен, да и повадки у него, как у выходца с Тарсусы-5 или Спарты. Спартаксианские детки к слову с таким же мрачным отстраненным еблетом на мир взирают до первого проеба. Только если Полудурок пролюбливается он не злится и не стремится доказывать всему миру, что этого не было… просто грузится, как старый бортовой компьютер, но не более. * В баре душно и очень сыро, но это особенность местного климата. Просто субтропики какие-то. Волосы Двумордого любителя скороварок и собы из-за этого забавно вьются и та пьяная нездоровая часть Бакуго Кацуки, которая иногда любит зажать кого-то симпатичного в темном углу бара, находит эти самые кудряшки вполне себе очаровательными. Ровно настолько чтобы щелкнуть по ним пальцами. Как и длинные ноги, что выглядывают из-под неприлично ярких неоново-лаймовых шорт. — Почему именно?.. Шото не договаривает. У Полудурка вообще проблема с законченными предложениями. Но понять о чем он не трудно, при учете того насколько он заинтересованно поглядывает на местных жителей и таких же залетных посетителей, как они сами. — Космос, а не жизнь на задрипанной станции в жопе галактики? — Кацуки бессмысленно пялится в окно, на улицу местного аналога «Красных фонарей», где орионка с неимоверными яркими рыжими локонами хохоча виснет на шее арктунианца. Слишком много ответов на очевидно простой вопрос. — Каждый пиздюк мечтает посмотреть космос, я не исключение. Очевидная отговорка. Космос трижды проклятое место и прутся от него только такие же помешанные, как Деку. То есть все эти изучения диких цивилизацией, поездки в соседнюю галактику и прочая лабуда. Но вот сюрприз, Бакуго, оказывается тоже. Трижды проклятое холодное пространство, что больше забирает, чем даёт взамен (если вообще даёт). Здесь одиноко, можно попасть под метеоритный дождь, можно попасть на орбиту умирающей звезды и сдохнуть самому, можно стать жертвой космический пиратов, можно… Бесконечно смотреть на мириады звёзд и созвездий. Можно попасть на новую планету. Можно влюбиться и разочароваться во всем мире за один полёт туда и обратно. У Половинчатого в полумраке светится бионический протез глаза, яркий отблеск вывески окрашивает часть его кожи в невероятно синий. Ровно, как и его коктейль. И правда раздражающе смазливый привлекательный говнюк. Кацуки хмыкает и накрывает ладонью глупую рожу Тодороки. — Хуй знает, космос манит. Поэтому я здесь, — одновременно с этим опрокидывая в себя какой-то дрянной напиток неприлично яркого оранжевого цвета, скалится Бакуго. — И хватит пялиться, Полудурок! Смех и легкое пьяное дыхание, срывающиеся с тонких красивых губ приятно щекочут ладонь. * — Ключ, разводной, проплывает справа от тебя. И свети сраным фонарем ровнее! Вообще довольно трудно, как выяснилось, сосредоточить своё внимание хоть на чем-то, когда напротив иллюминатора сидит такой до пизды распрекрасный Половинчатый. Постепенное отключение гравитации на корабле сделало своё грязное дело и теперь все легкие предметы свободно парят по всем отсекам, проплывая мимо как-будто так оно и надо. Как-будто это сраная стайка рыбок с Джакку-10. Волосы Полудурка плавно и медленно словно под водой, растрепались в невесомости. Слева — словно языки пламени, справа — воспоминания о заморозках Тарсусы-5. Пригладить бы их, да сейчас не до этого. Теплый яркий луч фонаря выхватывает причину неполадки на всем корабле. Изо рта вырывается пар, температура стремительно падает и срочно нужно что-то делать пока они оба дружно здесь не подохли… — Ровнее! У тебя руки от холода трясутся, Двуликий ублюдок? Иди одень что… — Мне не холодно, а вот тебе да, — резюмирует он безэмоционально. — Мой анализ говорит о том, что твоя температура тела не приспособлена к данным условиям. Это тебе следует одеться потеплее. Бакуго зло оборачивается и щурит глаза от яркого света фонарика. — Сходи нахуй, Полу-жестянка, это, во-первых. А, во-вторых, не указывай мне, что делать! Бионический глаз слабо сверкает в полумраке. За спиной у Полудурка… Иллюминатор. Там безрадостная картина, мерцающая алым — умирающая звезда, тянущая их не вовремя заглохшую посудину прямиком к себе. Если они не починятся в ближайшие час-два, шанс выбраться отсюда живыми будет минимален. Яркий свет фонаря освещает два перегоревших провода, которые каким-то неебическим чудом следует соединить воедино, чтобы долететь до Барселоны нормально. * Барселона, два заказа до Новой Земли, один на Арканис, три до Центавры-15, собственно там и происходит это дрянная ситуация. Местные аборигены явно принявшие чистый спартаксианский Двуликой жестянки за говор Крии выстрелили тому в грудь без разбору суда и следствия. Уносить ноги с планеты пришлось в экстренном порядке, отстреливаясь фазером и таща на себе слишком тихого и бледного Полудурка. Синяя кровь лишь подтвердила догадку о выходце из Спарты (богиня упаси, Бакуго не лезет в чужие души и биографии, тем более, если парень предложил лимон юнитов, он явно от чего-то бежит, а из Спарты бежали если не многие, то порядочное количество не согласных с тоталитарным режимом Старателя). Ладно, думает он. Просто охуеть можно, панически орет что-то в его голове, когда он расстегивает чужую рубашку и видит, что проводов в теле Полудурка не на много меньше, чем живых человеческих тканей. — Это сделал мой отец, — как-то до пизды спокойно сообщает Половинчатый, уставившись взглядом мертвой воблы в иллюминатор, за которым отчетливо видено созвездие Каскада медуз. И еще. — С моим братом он поступил хуже. Просто помолчи. Просто помолчи. Помолчи. Помол… И на добивку. — Мне еще у повезло. У старшего 60% тела механизировано. Железные спартаксианские импланты под кожей. Космос проклятое холодное место где и не такое возможно, но… Не над собственными же детьми?! Бионический глаз начинает мерцать все слабее и это пугает почти до усрачки. Руки все в синей яркой крови, а под пальцами пластины железные, да перегоревшие провода. В иллюминаторе видны мириады звёзд, что ярким росчерком окрашивают беспросветную тьму. Блять, печально мелькает в голове, кажется шутка про то, что он техникоеб зашла слишком далеко. В руки привычно ложатся инструменты. — Хэй, Двумордый, не дрыхнуть, — отвешивая пощечину по красивой мордашке, припечатывает Кацуки. — Поболтай со мной. Давай! Что там у тебя за дело на Бетельгейзе? Скучная же планетка. — Красивая, — слабо поправляет его Шото. — Там море розовое, а песок золотистый. Курорт-кантина. Повышенное содержание соли в воде… И спокойно. — После Спарты и Тарсуса покажется тихой, — аккуратно паяя провода бормочет Кацуки. — Не затыкаемся, Полудурок! Болтаем! Давай, я знаю, что можешь пиздеть без умолку и занудничать если хочешь этого. — Какой-то больной камень в мой огород, — со слабой улыбкой в голосе откликается это недоразумение. — Так и будешь мне припоминать лекцию о вреде алкоголя, после Барселоны? — Буду помнить твою проповедь всю жизнь, скотина ты Двумордая. Что угодно и как угодно, только не молчи. И Полудурок не молчит, каша во рту страшная, словно при ебаном инсульте, но в целом понятно. И откуда лимон юнитов и спарктансианский говор и лицо знакомого породистого гандона. Лирика, опустим. Богатые детки правителей тоталитарных планеток часто рвут когти от больных папаш. — Бетельгейз… Ты туда рвешься и из-за того, что у местной власти с твоим папашкой разногласия? — У Всемогущего нет разногласий ни с кем, — харкая синей кровью, хрипит Половинчатый. — Но его недолюбливает Старатель, следовательно, и на Бетельгейз не сунется, а тем более не станет просить помощи. — Ты ж моя Двуликая умница, — аптечка, антисептик, паяльник, разводной ключ, новые провода. — Кацуки? Разноцветные глаза, как в душу смотрят. — Если что, сможешь задержаться со мной… — Никаких ебучих «Если», — раздраженно вытирая кровь со лба шипит Бакуго. — Правильно говорить «когда». И до буйка быстрее доплыву я, усек? Грудь половинчатого слабо дрожит от смеха. * Море здесь и вправду нежного розового оттенка, Щекастая бы от счастья сейчас носилась бы и пищала по песчаному берегу распугивая своим ненормальным видом всех чаек. Но Щекастая сейчас на Арканисе ведет торговлю с каким-то очередным тоталитарным уебком и тихонько рушит его систему под шумок, потому что… Почему бы и да? Ведь у нее слишком обостренное чувство справедливости и милое личико пятилетки, на которую в жизни не подумаешь, что она способна вести оппозиционную войну с кем-либо то. Двуликий Айсберг словно кошка нерешительно ступает босыми ногами в воду и с любопытством шевелит пальцами, зарываясь ими в песок. Море теплое, градусов на вскидку двадцать семь, но Бакуго не эксперт и у него не встроен бионический глаз, чтобы определять какая у чего либо температура. — Эй, Полудурок! — Кацуки щедро брызгается водой, обливая застывшего в нерешительности Серединку на половинку почти с ног до головы. Белая рубашка тут же облепляет широкую чуть подкаченную грудь и заодно кривой шрам на ней, что просвечивает и виден даже не вооруженным глазом. — Докторишки говорят, что морская вода способствует скорейшему заживлению. — Поэтому ты меня обрызгал? — плавно и медленно, словно какое-то дикое животное, ступает в воду по колено Шото. — Не-а, я это сделал чтоб посмотреть на твою глупую ро…. Соленые теплые брызги прилетают на сей раз в лицо Бакуго и пускай он мокрый не в такой степени, как Двуликий холеный ублюдок, но все же. — Иди сюда, говнюк Половинчатый! Они шутливо и дурашливо возятся у берега, гоняясь друг за дружкой вдоль пляжа, то заходя в воду по пояс, то выскакивая из нее. От соли щиплет глаза, тяжелые капли стекают с волос на лицо. Поймать брыкающегося и хохочущего, как тасманский дьявол Шото выходит не скоро. Он пытается вырваться только для виду, выглядит до пизды счастливым и… молодым. Словно ему и двадцати нет. Он утягивает Кацуки с собой под воду, быстро прижимается губами к его губам, довольно целомудренно и неумело, но от этого не менее горячо. О богиня! Во рту остается соленый привкус моря, а вынырнув кислорода все равно не хватает, как бы глупо это не звучало. Крикливые чайки над головой и дальний шум пляжа приводят в чувство, но не на долго. Двумордый выныривает следом и выглядит он… потрясенным, слегка дезориентированным, с сочным румянцем на щеках и немым вопросом в разноцветных глазах. — И это все, Половинчатый? — А можно еще? — облизывая губы интересуется он. Теплая прибрежная волна мягко лижет его плечи. Полудурок незаконно прекрасный посреди этого бескрайнего нежно-розового моря смотрит-смотрит-смотрит ожидая самого очевидного, видимо только по мнению самого Кацуки, ответа. — Не задавай тупых вопросов, Полудурок, и не получишь тупых ответов, — наматывая ворот рубашки на кулак и притягивая это недоразумение к себе беззлобно огрызается Бакуго и целует Шото. На этот раз медленно, по-взрослому, неторопливо и с языком. Морская соль остается приятным привкусом во рту.