Desmond ex Machina

      В конце концов, после всех битв и усилий, всех распрей и боли, библиотека Масиафа не даёт ему никаких ответов — лишь осознание, что, при всей своей мудрости и силе, даже Альтаир не знал, для чего всё это. Он потратил целую жизнь ради выполнения задачи, цели которой так и не смог понять. И умер в одиночестве за своё дело, отправив своего сына и учеников в безопасное место, приказав запереть себя и свои тайны, за которыми охотился десятилетия, но которых так и не смог достичь.       Теперь в библиотеке нет ничего, кроме воспоминаний — и призрачного ощущения былых обязательств и догм.       Эцио устал. Устал от неизвестности и ещё больше от желания знать больше. Годы, десятилетия он провёл в погоне за золотыми фантомами, с титулами и именами, звенящими в его голове, словно далёкие церковные колокола, и зовущие его домой — в место, которое он не знает, и в котором его не примут. Туда, где существуют ответы и покой. В закрытый мир, который никогда не откроет для него свои секреты.       Он — Пророк, и, как мальчишка на побегушках… сыграл свою роль. И, похоже, это всё, что ему суждено было знать.       Эцио склоняет голову перед останками великого наставника и встаёт, держа в руке последний из ключей Масиафа. А затем неохотно поворачивается туда, куда Альтаир поместил своё Яблоко, наконец отпустив бремя, которое нёс большую часть собственной жизни… чтобы почти три века спустя передать это бремя другому.       Вздохнув, Эцио осторожно подходит ближе.       — Ещё один артефакт, — бормочет он, на мгновение прикрывая глаза и представляя, как берёт его, продолжая столетия поисков истины, которую устройство отказалось ему открыть. Лишь соблазняя обрывками знаний, в которых он по-прежнему не видел смысла, — по крупицам раскрывать тайну Первой Цивилизации, пока в последствии не появится кто-то другой, чтобы занять его место и продолжить поиски. Пока целые поколения Ассасинов не принесут себя в жертву на алтарь знаний и силы, пока однажды, возможно, один из них не соберёт все части головоломки, и бессмысленная погоня на протяжении веков не завершится и, наконец…       — Нет, — произносит Эцио и отступает. Он не возьмёт его. Он не смог сохранить то, которое забрал у Борджиа, и это не возьмёт. — Ты останешься здесь. Я достаточно насмотрелся за свою жизнь.       Явно не по воле Яблока — артефакт ослепительно вспыхивает, а его окружает едва уловимое, почти незаметное одобрение. Но это чувство знакомо. Ощущение того, что за ним наблюдают… Что его знают.       — Дезмонд? — зовёт он, заслонив ладонью заслезившиеся от яркого света глаза.       «Он говорит со мной?»       — Эцио.       — Я уже слышал твоё имя, Дезмонд. Это было давно. И теперь оно застряло в памяти, словно картинка из сна, — тихо произносит Эцио, оглядываясь по сторонам. — Я не знаю, где ты сейчас и как ты можешь слышать меня. Но знаю, что ты слушаешь.       Он ждёт ответа, размышляя о том, не послышался ли ему чужой голос, но ощущения обмануть невозможно. Казалось, он знал его всю свою жизнь. Минерва дала ему имя, но только сейчас Эцио наконец-то осмелился обратиться к нему — стражу, сопровождающему его на протяжении всей жизни.       Перед ним, созданный Частицей Эдема, появился силуэт, окружённый золотистым маревом. Человек, с вытянутой рукой, опущенной вниз, словно упирающейся во что-то.       — …Эцио. Мне действительно жаль.       Эцио хмурится, глядя на стоящую перед ним фигуру, очертания которой едва различимы, и опускает руки. Это мужчина, молодой, с коротко остриженными волосами и правильными чертами лица, в простой, но странной одежде. Он печально улыбается, смотря вниз, на то нечто, к которому прикасается — и его рука горит золотом.       — Дезмонд, — повторяет Эцио, и молодой человек поднимает взгляд. Его глаза искрятся от фантомного золота — такого же, как и у призраков, преследующих его в кошмарах.       — Ох, что я… тут делаю? — растерянно шепчет сияющий силуэт, моргая. Смотрит сквозь него, словно не видит. — Видение?.. Эцио… В Масиафе?       — Да, — твёрдо произносит Эцио и тянется к нему, но, как и Минерва с Юноной, Дезмонд — всего лишь призрак, прозрачный и неосязаемый. В нём нет ничего, к чему можно было бы прикоснуться, кроме света. — Что происходит?       Дезмонд смотрит на него светящимися в полутьме зала глазами, а затем закрывает их.       — Я умираю, — со смешком выдыхает он, склоняя голову. — Это чертовски несправедливо.       Это были не те слова, которых ожидаешь от бога. Эцио часто представлял себе Дезмонда: его внешность, пол, возраст, но никогда не думал, что всё будет выглядеть вот так. Это было неправильно. Совсем неправильно. Дезмонд просто горит на его глазах. От тыльной стороны его руки поднимаются языки пламени, выжигая на его коже кровавые узоры и обугливая плоть. Эцио ничего не может сделать, чтобы помочь. Он просто не понимает как.       — Почему? — лихорадочно выясняет он. — Зачем всё это?       — Мы всего лишь крошечные детали в их механизме, — Дезмонд улыбается под тенью печали, качая головой так, будто он смертельно устал. — Вещи, костяшки, домино — они старательно расставляли нас на свои места только для того, чтобы в удобный момент опрокинуть, завершая уже заранее продуманный ход игры. Альтаир, ты, Коннор, я. Все мы — просто звенья в проклятой цепи, каждое из которых ещё более невежественное, чем предыдущее.       Эцио в замешательстве трясёт головой, и Дезмонд вновь прикрывает горящие золотым светом глаза. Он похож на мифических джиннов, рассказы о которых София читала Эцио в Акко: пылающий дух, наделённый немыслимой властью и несущий в себе море страданий.       — Цепь? Зачем… Для чего? — требует от него Эцио. — С какой целью?       Дезмонд беспомощно пожимает плечами.       — Юнона получила своё. Она захватит мир, поработит всех — и я ничего не смогу сделать, чтобы предотвратить это, потому что, если я этого не сделаю… мир будет уничтожен, погибнут миллиарды, а я не…       Он запинается, затем снова качает головой. Быстрее, настойчивее.       — Мне так жаль, Эцио. Это очень жестоко по отношению ко всем нам… Но больше всего я сожалею о том, что пришлось пережить тебе. Ты так старался, но в итоге не получил ничего, впустую потратив столько лет своей жизни ради цели, которая никогда тебе не предназначалась. Они просто использовали тебя. Мне очень жаль.       Эцио устал. Устал от полутонов, загадок и бесконечных вопросов, всегда остающихся без ответа. Он устал от всех сожалений, потерь и горечи. Просто… Устал.       — Тогда верни мне эти годы! — кричит он, почти не задумываясь. — Верни мне всё время, которое я потратил впустую! Столько лет я провёл в погоне за твоей целью, даже не зная тебя!.. А теперь ты говоришь, что это было напрасно? Верни мне всё, что я потерял и чем я пожертвовал, и я буду счастлив, что всё-таки исполнил свою роль «Пророка»!       Дезмонд обескураженно замирает, смотря на него мрачным, пугающим блеском на дне золотых глаз.       — Это бы всё испортило, не так ли? — задумчиво тянет он и опускает взгляд. А затем решительно кивает, расплываясь в довольной злорадной усмешке. — О да, ещё как.

***

      Эцио просыпается резко: его сердце бешено бьётся в груди, а уши словно набиты ватой. Кровать под ним мягкая и удобная, его голова лежит на подушке, а воздухе витает аромат, от которого почему-то слезятся глаза и сводит горло. Пахло, как…       В постели он не один, чужой вес давит на матрас позади него, подминая под себя одеяло. Эцио медленно поворачивается, бережно придерживая шею — только она не болит, как и спина и обнажённое плечо, на которое он опирается. Кожа на том гладкая и упругая, без изъянов в виде уродливых шрамов, которые он сейчас уже едва помнит. А на лице, как он выясняет наощупь, нет бороды.       На его покрывале лежит молодой мужчина, стройный и высокий, безмятежно спящий или, возможно, пребывающий без сознания. Эцио со спины не может разглядеть его лицо — но видит волосы, короткие и такие знакомые.       Эцио осторожно приподымается, чтобы оглядеться, а затем быстро прижимает ладонь ко рту, заглушая вздох.       Эта комната. Эта кровать… Они знакомы ему. Письменный стол, удобное кресло и небрежно брошенная на него одежда, свисающая до самого пола; балдахин, висящий над каркасом кровати, окно… Сколько раз он вылезал из него, чтобы избежать ругани матери, сколько раз проскальзывал внутрь, чтобы обойти отца у дверей палаццо, сколько…       Это его комната, первая комната. Та, где прошло его детство. Так давно потерянная на страницах истории и принадлежащая другим людям. После того, как они были вынуждены бежать из города, палаццо Аудиторе перешло под управление семьи Пацци, а потом и Лоренцо Медичи, как только Пацци были убиты. Позже Эцио перестал следить за тем, кому принадлежало это место и кто жил в нём — к тому моменту воспоминания уже не приносили столько боли, оставшись в душе старыми и загрубевшими шрамами. Привычными и терпимыми, но уже не заставляющими его корчится в агонии.       Пахло чем-то забытым. Чем-то, что Эцио едва ли осмелился бы назвать. Дом, безопасность, семья… Духи Клаудии и стряпня мамы, чернила и бумага… Деньги…       Эцио закрывает глаза и вдыхает, медленно и прерывисто, с трепетом ощущая, как болезненно сжимается в груди сердце. Он не мог даже думать об этом, не то что поверить.       Но он чувствует.       Отсутствие ноющей боли в желудке, на месте колотой раны, всегда дающей о себе знать. Лёгкость в мышцах, не единого намёка на дискомфорт в привычно напряжённой и затёкшей по утрам спине. Его тело словно не принадлежало ему. Не было ни хруста в шее, ни скованности в плечах. Нигде ничего не болело. Когда он неуверенно касается живота, там нет ничего — ни волос, ни рваного длинного шрама. Его кожа целая, незапятнанная — молодая. На его руках едва ли видны мозоли.       Эцио беззвучно выдыхает, подавляя недоверчивый смех.       Молодым. Он чувствует себя молодым. Таким, каким не чувствовал себя уже очень и очень давно.       Сквозь портьеры на окнах пробивается солнечный свет, и Эцио тянется к нему, упиваясь ощущением тепла и отсутствием старческой немощи. А затем неохотно отворачивается, чтобы взглянуть в лицо обнажённому человеку, лежащему рядом.       Это может быть только Дезмонд, не так ли? И что за зрелище! Бог, бессознательный, спящий. Если он вообще бог. Высокий мужчина, молодой и худощавый — слишком человечный. Огни божественной силы угасли, если вообще когда-либо были, и единственный свет, окруживший его фигуру, — свет утреннего солнца, отбрасывающего свои лучи на голые ноги Дезмонда.       Помедлив, Эцио склоняется ближе, чтобы получше рассмотреть его — увидеть лицо, не скрытое сиянием божественной силы. Дезмонд спит, полу уткнувшись в подушку, что мешает рассмотреть его черты, поэтому Эцио не может сказать, излучают ли ещё золотой свет его глаза. Но он видит линию его скул, форму носа и челюсти, и они кажутся… знакомыми.       Пока он мысленно перебирает знакомые лица, пытаясь найти возможные совпадения, дверь в его комнату распахивается.       — Эцио, доброе утро, вставай… У отца есть… работа…       Эцио заторможено поднимает взгляд, когда человек, так бесцеремонно вломившийся в его спальню, останавливается, глядя на него… и на Дезмонда.       Медленно вскинув голову, Эцио замирает, чувствуя, как непроизвольно сжимается сердце, перехватывает дыхание.       Федерико.       Господи, он уже и забыл, как на самом деле выглядит его брат. Прошло столько лет, столько десятилетий — Федерико остался в далёком беззаботном прошлом, о котором он часто вспоминал, сидя у камина после особенно тяжёлых и изнурительных миссий, потом реже, а потом почти никогда.       Он ни разу не признавался в этом, хотя однажды, посреди ночи, напиваясь до беспамятства вскоре после смерти их матери, Клаудия спросила его: «Я уже не помню как они выглядели, а ты?» Эцио тогда так и не смог ответить.       Федерико кажется почти незнакомым, но в тоже время каким-то до ужаса родным.       — О боже, — протягивает мужчина, прикрывая ладонью рот. Его глаза сияют, и Эцио быстро прослеживает его взгляд.       На Дезмонда, лежащего перед ним обнажённым, и на него, склонившегося над тем.       Эцио резко вскидывает голову, и его глаза сужаются, когда ухмылка Федерико становится более очевидной.       — Брат… — шепчет Эцио, и едва не задыхается оттого, настолько безжизненным звучит собственный голос.       — Ч-ш-ш, — тут же отзывается Федерико и быстро закрывает за собой дверь. — Не паникуй, младший брат, твоя тайна останется со мной… Но боже, какая наглость! Привести домой мужчину! Не думал, что ты на такое способен, Эцио.       Он тяжело вздыхает, мысленно перебирая варианты того, как поступить дальше. То, что Федерико на его стороне, видно сразу — старший брат сохранит увиденное в секрете, или по крайней мере то, что им считает. Но прошло слишком много времени, чтоб Эцио помнил о том, мог ли Федерико воспользоваться такой тайной в своих интересах. Они часто подначивали друг друга, играясь словами и устраивая шуточные перепалки, когда кто-то отказывался признавать себя побеждённым. Тогда насмешки со стороны брата казались обыденными и не злыми, но сейчас… Эцио не уверен, что сможет стерпеть их.       — Брат, — напряжённо повторяет он, поспешно пытаясь накинуть край одеяла на Дезмонда, чтобы укрыть его. — Уходи.       — Ну-ну, Эцио. Я же не смогу помочь тебе, если ты меня прогонишь, не так ли? — весело спрашивает Федерико и, наклонившись, с интересом рассматривает укутанную до макушки фигуру. — О, какой мила…       — Федерико! — недовольно осаживает его Эцио. — Пожалуйста, выйди.       — Даже пожалуйста? Всё гораздо серьёзнее, чем мне казалось, — отмахивается брат, но его шутливое дурачество быстро сходит на нет, и он отступает, поднимая руки в знак капитуляции. — Хватит, Эцио, успокойся. Я не буду смотреть. Кто же он такой? Я думал, тебя интересует только Кристина.       Ах, Кристина… Она тоже сейчас жива и находится буквально в каких-то кварталах от него, совершенно не подозревая о том, что он пережил. Внезапно воспоминания о ней заставляют сердце Эцио сжаться, взывая в памяти Софию, которую он оставил в Масиафе — в другом времени. Дева Мария, она ведь ещё даже не родилась…       Эцио быстро выкидывает из головы подобные мысли, прежде чем чувство вины погребёт его под собой. Он не может позволить себе поддаться эмоциям и сожалениям, даже если проблемы будут сыпаться на него одна за другой.       — Брат, Федерико, — произносит он твёрдо настолько, насколько вообще сейчас на это способен. — Пожалуйста, оставь нас.       Федерико колеблется, глядя на того с искренним беспокойством. А потом прочищает горло:       — Он умеет взбираться на стены? — уточняет он. — Потому что иначе провести его незаметно будет практически невозможно. Тебе потребуется помощь.       Эцио медлит, рассматривая лежащего рядом Дезмонда. Он ещё не успел смириться с тем, что вернулся назад во времени, не говоря уже о том, чтобы решить, что делать с внезапным попутчиком. Для начала следовало скрыть присутствие Дезмонда в доме, а уже потом думать, что говорить семье. Да… Это будет вполне приемлемо для Федерико. В конце концов, он видит в постели Эцио просто обнажённого мужчину, не придавая этому особого значения.       Но Дезмонд, возможно, и не человек вовсе, и его может не устроить то, что его прячут. А даже если и так, то что? Что бы он делал, куда бы пошёл?.. Чего бы ожидал взамен на этот бесценный дар, который он преподнёс Эцио?       Эцио дёргано пожимает плечами, и Федерико неловко отводит взгляд, тихо откашлявшись:       — Я мог бы отвлечь их, — предлагает он. — Чтобы отец, мать и Клаудия не увидели его.       Эцио едва делает вдох — и в этот момент до них доносится голос матери:       — Федерико, Эцио, Клаудия, Петруччо! Завтрак готов!       Она в коридоре, и, моргнув, Эцио видит её голубой силуэт через стену — она идёт к ним.       Рядом вздрагивает Дезмонд, и Эцио мгновенно принимает решение — подрывается с кровати, и, не заботясь об одежде, толкает Федерико к двери.       — Хочешь помочь мне — уведи её, — настоятельно произносит он. — И держи подальше отсюда.       — Хорошо… Но будешь должен, младший брат, — отвечает Федерико, расплываясь в дикой ухмылке. — Я хочу услышать о нём всё.       — Не надейся, — сдержанно отзывается тот, открывает дверь и выталкивает брата из комнаты. Следом заперев её, Эцио с бешено колотящимся сердцем оборачивается назад.       Дезмонд медленно садится, моргает. Его глаза тёмные, совсем человеческие. Божественный свет исчез, оставив после себя только красивую золотистую радужку.       — Что?.. — молодой мужчина запинается, смотря на него. — Эцио?       — Да, — вымученно соглашается тот, прикладывая к губам палец. — Тише.       Дезмонд растерянно хмурится, но молчит, пока Эцио прижимается к двери, прислушиваясь. Снаружи доносится громкий смех Федерико, разговаривающего с матерью:       — Поверь мне, мама, тебе не стоит этого видеть — он выглядит просто ужасно. Мало того, что лёг спать без одежды, так ещё и умудрился споткнуться об неё, неудачно проехавшись по полу своим симпатичным личиком. Не думал, что Эцио может быть таким неуклюжим. Стоит дать ему время, чтобы он наконец отскрёб свою гордость от пола и…       Эцио закрывает глаза. Его сердце мечется между горечью, болью и полузабытым раздражением, вызванным поведением брата. Но, тем не менее, насколько бы ситуация не казалась мужчине забавной, Федерико всё-таки отвлекает её, и Мария со смехом уходит будить Клаудию.       Облегчённо выдохнув, он вновь смотрит на Дезмонда, неловко подтягивающего одеяло на голую талию. Глаза Эцио быстро скользят по нему, подмечая множество чёрных отметин на внутренней стороне его левой руки и необычные шрамы, напоминающие молнии, на правой, а затем взгляд поднимается к его лицу. Дезмонд смущённо раскраснелся, но он не кажется сердитым — только растерянным.       Стараясь не делать резких движений, Эцио осторожно отстраняется от двери и подходит к нему, на ходу подхватывая с кресла свои штаны.       — Благодарю вас, мессир, — шепчет он. — И прошу прощения за произошедшее. Я не ожидал этого, — склонив голову, произносит Эцио и как можно быстрее натягивает на себя брюки. — Но я искренне благодарен вам за этот подарок.       Дезмонд заторможенно моргает, а затем с любопытством оглядывается по сторонам:       — Значит, это палаццо Аудиторе, — мягко констатирует он. — У меня получилось?       — Да. Мой брат погиб более тридцати лет назад, так что… осмелюсь предположить, что всё получилось, — соглашается Эцио, подходя к кровати и человеку, сидящему на ней. — Я не ожидал, что вы окажетесь здесь вместе со мной, Дезмонд.       — Я… — выдавливает мужчина, опуская взгляд. — Я… Извини, я не смог удержаться, — признаётся он. — Я действительно не хотел умирать, но… это произошло бы в любом случае.       Эцио присаживается рядом, наблюдая за ним. Через какое-то время Дезмонд нерешительно поднимает взгляд и печально улыбается, качая головой:       — Ты поменяешь историю, Эцио, — произносит человек из другого времени. — И это изменит мой мир. Я никогда не появлюсь на свет, и всё, что со мной произошло, никогда не случится. Так что… Я… — он устало пожимает плечами. — Прошу прощения.             — Я не против, — негромко говорит Эцио. — И я понимаю. Просто… не уверен, что чем-то смогу помочь вам здесь.       Он надеялся изменить прошлое, но… присутствие незнакомого человека рядом с ним, безусловно, лишь вызовет вопросы.       Дезмонд лукаво улыбается.       — Ну, для начала, я бы не отказался от какой-нибудь одежды, — предлагает он.       — О, — осекается Эцио и быстро встаёт. — Конечно.       Он роется в шкафу в надежде найти чистую одежду, которая могла бы подойти мужчине — он заметно выше Эцио, и все вещи, скорее всего, будут ему коротки. Однако Дезмонд не жалуется и с благодарностью принимает протянутую одежду, а затем бросает на странные длинные гольфы слегка растерянный взгляд.       — Что-то не так? — спрашивает ассасин, натягивая поверх чулок брюки и застёгивая рубашку.       — Я… никогда не носил ничего подобного, — смущённо кашлянув, признаётся Дезмонд и неуклюже натягивает их на ноги. — Одежда в моём времени выглядит по-другому.       В его времени, да?       — Сначала наденьте тонкие штаны, — командует Эцио, прежде чем тот успевает сделать что-то не так. — Белые — да, вот эти. На них чулки, а уже потом бриджи.       — Спасибо, — тепло улыбается ему Дезмонд и, вздохнув, выполняет инструкцию.       Почти сразу становится видно, что чулки ему слишком малы — настолько плотно они облегают его икры, а бриджи сидят и того хуже. Из всех вещей Эцио только рубашка неплохо подходит ему, и было похоже, что мужчина чувствует себя весьма некомфортно.       — Не думаю, что хоть один из моих дублетов подойдёт вам, — будто извиняясь, подытоживает Эцио. Все они были сшиты на заказ по его меркам. — Примерите жилет?       — Да, спасибо, — со вздохом отзывается Дезмонд, принимая из его рук ткань и натягивая её на себя. Застёжки едва ли сходятся книзу. Он неловко кашляет и встречается с Эцио взглядом. — М-м-м, что дальше?       Эцио не знает. Он хочет выйти на улицу, увидеть свою семью такой, какой она была раньше. Насладиться их присутствием и счастьем хотя бы на одно мгновенье — а затем отправиться в путь, чтобы изменить прошлое, избавив его от угрозы в лице Ордена. Ему нужно выяснить дату, год, а затем расследовать дело Пацци, убить Уберто Альберти до того, как он сможет причинить какой-либо вред его семье, и раскрыть заговор прежде, чем он получит шанс воплотиться в жизнь.       Но что будет с Дезмондом, если он уйдёт?       Эцио одёргивает лацканы своего дублета, за прошедшие десятилетия успев отвыкнуть от таких вещей в своём гардеробе, а потом шагает вперёд.       — Что бы вы ни захотели сделать, мессир, я помогу вам всем, чем только смогу, — тихо произносит он, склонив голову. — Вы подарили мне то, о чём я не мог даже мечтать. Поэтому… я сделаю для вас всё, что будет в моих силах.       Несколько мгновений Дезмонд молча смотрит на него, выражая совершенно смешанные эмоции — сожаление и надежду.       — Я не знаю, — неохотно признаётся он. — …Не знаю, чего хочу. Наверное… просто жить?       — Тогда я позабочусь о том, чтобы ты жил счастливо, — наконец отбросив формальности, обещает Эцио. — Хотя мне потребуется какое-то время, чтобы занять положение, которое позволит мне беспрепятственно сделать это.       Сидящий напротив мужчина весело хмыкает и качает головой.       — Даже не сомневаюсь, что у тебя получится, — легко соглашается он и встаёт. — Ну… Думаю, что теперь мне нужно где-нибудь спрятаться, — задумчиво протягивает Дезмонд, смотря на окно. — Возможно подойдёт одна из гробниц ассасинов… Никто даже не знает, где они находятся, так что… я мог бы пойти туда.       Эцио медленно кивает, напряжённо вглядываясь в него. Он и сам думал о чём-то подобном, но теперь, когда прозвучала эта идея…       — Если ты так считаешь, — хмуро комментирует он. Если только мужчина сможет туда добраться…       Дезмонд пожимает плечами.       — Всё в порядке, — успокаивает он. — Я привык прятаться.       — Хм-м-м, — отстранённо мычит Эцио, едва замечая намёк на сожаление, промелькнувший на дне золотых глаз. — Или я мог бы представить тебя семье, как друга, которому нужна помощь, — предлагает он. — Мы найдём для тебя место. Родители поймут.       Дезмонд колеблется, явно желая принять его предложение, и Эцио тут же решает:       — Пойдём, — твёрдо произносит он и протягивает руку. — Если ты не возражаешь, то я представлю тебя как своего друга — а если родители будут против, тогда мы можем придумать что-нибудь ещё.       — Ты уверен, что это хорошая идея? — нерешительно уточняет Дезмонд, протягивая ему ладонь в ответ.       «Ничуть», — устало думает Эцио, но уточняет:       — Мы вряд ли узнаем, если не попробуем.       И, честно говоря, Эцио никогда бы не бросил этого человека в одиночестве бродить по улицам Флоренции, когда тот даже не знает, как правильно одеваться. Кто знает, какими способностями и силами обладает Дезмонд.       Лучше пока держать его рядом.