То, что по праву твоё

Удивительно, но Деймон в мельчайших подробностях помнит тот день и тот момент, когда это случилось впервые. Вещи, которых он обычно не замечает, то, до чего ему, как правило, нет абсолютно никакого дела, то, что проносится мимо него бесследно, не оставляя в памяти ни единого росчерка, — все это запечатлелось в его разуме, словно оттиск печати на расплавленном сургуче, навсегда лишив покоя.       То был погожий весенний день, когда набухшие почки уже раскрылись и начали превращаться в сочные листья. Один из тех дней, когда Таргариен на краткие мгновения забывал о том, где он, кто он и какие скверные поступки совершал, а его порочная душа казалась ему такой же чистой и беззаботной, как эта пробуждающаяся природа. Ласковые лучи еще не обжигали, высокие пухлые облака ослепляли девственной белизной, а молодая трава под его огрубевшей ладонью была шелковистой и податливой. Деймон до неприличия хорошо помнит даже то, какую мелодию напевали дрозды и какими непривычно громким были их голоса, точно пытались привлечь к себе внимание и чему-то помешать — или кого-то уберечь.       Воспоминания о тех часах стояли перед его глазами так явственно, будто это произошло вчера. Они приходили в его сны, рассыпаясь калейдоскопом фрагментов, и тревожили в часы бодрствования. Они заставляли его искать отрады и утешения в объятиях блудниц, что тщетно пытались помочь ему забыться. Ведь именно в тот день Деймон впервые заметил, что его белокурая племянница из смешной щекастой девчонки неожиданно и без предупреждения превратилась в юную деву. И именно в тот день она впервые его возжелала.       

* * *

— Быстрее, дядя, быстрее! Он же может быстрее, я знаю! Ну же!       Мощные потоки теплого ветра едва не сносят их обоих с бугристой спины Караксеса, и зверь, услышав команду наездника, издает свирепый рев, одним взмахом крыльев выстреливая к облакам и набирая опасную скорость. Принц Деймон прижимает сидящую впереди Рейниру чуть крепче к своей груди, но бесстрашная девчонка извивается и подается вперед, хватается за алые выступы на чешуе, а серебристые пряди, выбившиеся из ее изрядно растрепавшейся косы, застилают Деймону взор. Он делает еще одну попытку притянуть ее к себе, более уверенную, и на этот раз она хотя бы чуточку поддается.       — Осторожно, принцесса, — кричит Деймон, приблизившись к ее уху. — Если с тобой что-то случится, твой отец меня четвертует!       — Погорюет пару дней и забудет. Я же не сын! — дерзко выпаливает Рейнира, повернувшись вполоборота, но в ее лице сейчас нет ни злобы, ни обиды — лишь юношеский азарт, покрывающий молочную кожу щек и шеи розоватыми пятнышками.       Деймон качает головой.       Ей пятнадцать с небольшим, последний раз он видел ее полгода назад, и при первой встрече принцесса набросилась на него с удушающими объятиями, наплевав на правила приличия, а затем сразу же уговорила взять его дракона и вместе полетать. Караксес — опытный, очерствелый воин и столь желторотой наезднице не особо рад, но уже через пару минут полета свыкся со своей участью и, услышав восторженные вскрики, начал даже подыгрывать, то взмывая к облакам, то резко опускаясь, так, словно вот-вот сбросит их и разобьет об утесы. Но зверь этого не сделает, он лишь играется, Деймон знает. Поэтому подначивает его еще и еще, пока Рейнира от восторга едва не подпрыгивает в седле, а затем, охваченная эйфорией свободного падения, безрассудно вскидывает руки, и сила ветра вжимает девушку в его грудину. Из ее легких вырывается возбужденный вскрик.       — Ты что творишь, — кричит Деймон, хватая ее руку и прижимая к поводьям. — Держись, иначе это будет твой последний полет.       — Зато какой!       Деймон не может не ухмыльнуться. Сколько же в ней еще легкомыслия — совсем неоперившаяся. Неужели и он был таким глупцом в пятнадцать? Принц сжимает маленькие ладони крепче вокруг поводьев, и длинная прядь ароматных волос снова проходится по его губам, неумышленно лаская и щекоча. Нет, в пятнадцать он был куда более сумасбродным и занимался таким развратом, что юной принцессе и в страшном сне не приснится. Узнай она обо всех его тогдашних проступках, наверняка глубоко разочаровалась бы в «любимом дяде».       — Хочу еще, — ерзает она в седле. — Еще!       Деймон бросает взгляд на запад, на разжаренный диск светила, расползающийся аморфными волнами в предзакатной дымке.       — Скоро солнце садится, пора спускаться. Тебя наверняка уже ищут.       — Не хочу возвращаться, — выкрикивает Рейнира, обиженно нахмурившись. — Прошу, дядя, еще немного! Ну пожалуйста!       Маленькая избалованная проказница. Но как он может отказать этому милому личику с удивительно проницательными глазами и пухлыми губками? Подстегивая дракона, Деймон обещает ей последний круг, и Караксес снова подносит их будто к самому солнцу, а затем стремглав несется вниз, а Рейнира плотно смыкает веки, со всей силы вцепляясь Деймону в колено. Это больно, но одновременно и неожиданно приятно, а еще любопытно, ведь насколько слепым может быть доверие племянницы, словно она точно знает, что здесь, с ним, она в безопасности, даже верхом на драконе, даже на высоте нескольких сотен метров над землей. Вряд ли она когда-то будет кому-то доверять так же, и от этого чувства его грудину распирает.       — О боги!       — Боишься?       — Нет! — визжит Рейнира, но ее хватка становится еще более болезненной.       Наблюдая за тем, как земля приближается, а маленькие зеленые точки наконец-то разрастаются, превращаясь в деревья, Деймон пытается вспомнить случай, когда племянница чего-то по-настоящему боялась, но таковые ему на ум не приходят. Дерзко выставленный вперед подбородок, упрямо сцепленные за спиной руки, взгляд, полный тихо кипящей ярости, совершенно неприсущей девочкам ее возраста, — именно такой он всегда вспоминает Рейниру Таргариен.       Опасаясь выходок подуставшего Караксеса, Деймон обхватывает девушку за талию, чувствуя под своей ладонью сокращающиеся мышцы мягкого живота. Найдется ли тот, кто способен будет выбить из принцессы эту спесь? От этой мысли в его грудине что-то неприятно сжимается. Ведь настанет день, и ей придется выйти замуж. Возможно, Визерис уже даже подыскал ей какую-то партию. Это неизбежно. Как была неизбежна и его женитьба на той, которая не вызывает у него ни единого теплого чувства — лишь злость и отвращение.       Караксес, приблизившись к земле вплотную, фыркает и приземляется у реки — приземляется достаточно жестко, так, что они оба едва не вылетают из седла, — и сразу же припадает пастью к воде, жадно втягивая в себя холодную жидкость. Все его огромное тело вибрирует и гудит. Шумно выдохнув, Рейнира приглаживает дрожащими руками растрепанные волосы, а затем похлопывает дракона по чешуйчатой шкуре.       — Бедняжка. Вымотали мы тебя.       — Поверь, он способен еще на десять таких поездок. Сиракс уже давно бы выдохлась, — подмечает Деймон, точно зная, что эти слова ее заденут, а затем спрыгивает на землю и подает принцессе руку.       — Что? — возмущенно выпаливает та. — У Сиракс столько энергии, что старине Караксесу и не снилось! И мне не нужна помощь, благодарю.       Оттолкнув его, девушка самоуверенно расправляет плечи и перекидывает ногу. Но тут дракон, махнув хвостом, отрывается от водоема — кажется, он едва не высушил реку, — и вторая ступня принцессы вдруг выскальзывает из стремени. С глухим хлопком она шлепается оземь, поднимая вокруг себя небольшое облако пыли.       — Ау…       Сконфуженно поеживаясь, девушка трет бедро. И это будущая наследница Железного трона?       — Вот что бывает, когда не слушаешься старших, — ухмыляется Деймон, мысленно потирая руки и предвкушая возможность высмеять принцессу за неуместную гордыню.       — Я сама себе старшая, — отрезает Рейнира, громко сопя.       Полы ее тонкого плаща расползлись на стороны, открывая взгляду стройные ноги в узких штанах и высоких сапогах. Деймон сглатывает: ее тело приобретает формы — этого не заметит лишь слепой. Вот только взрослеет она пока только телом — внутри остается все такой же незрелой бунтаркой. Принц снова протягивает ей руку — но тут же замирает, замечая что-то неладное.       Ткань ее штанов чуть ниже косточки бедра разорвана, а на открывшемся небольшом участке светлой кожи проступила алая кровь. Устремляя взгляд туда, куда смотрит дядя, Рейнира касается поврежденного места кончиками пальцев и, поднеся их к лицу, виновато моргает, а ее губы округляются в тихом «о».       — Кровь идет, — простодушно произносит она и поднимает к нему встревоженные глаза.       Ох, Рейнира… Вот теперь Визерис точно устроит им обоим взбучку. Как будто не знает, что на эту девчонку практически невозможно повлиять. Присев на корточки, Деймон отводит в сторону разорванный лоскут ткани. Жаль, что принцессу запрещено наказывать физически — Рейнире не помешала бы старая-добрая, хорошая порка. Рана не глубокая, но когда Деймон хочет стереть кровь, девушка всхлипывает и инстинктивно отдергивает ногу.       — Больно?       — Нет.       — Не дергайся.       В его руках она кажется легкой и беззащитной, когда Таргариен подхватывает ее, чтобы усадить на большой камень, согретый солнцем. Теплые пальцы осторожно касаются его шеи, и на лице девушки появляется смятенная улыбка. В детстве Рейнира часто сбивала локти и колени, и Деймон сам, бывало, обрабатывал ее детские раны, не дожидаясь септы, но даже когда ей было очень больно, девочка никогда этого не показывала — лишь упрямо сцепляла зубы, пока по щекам предательски текли слезы. Что-то подобное происходит с ней и сейчас — нехарактерно покорная и молчаливая, Рейнира лишь поджимает губы и сопит.       — Я могу сама.       — Негоже принцессе самой залечивать себе раны.       Таргариен внимательно осматривает племянницу, нависнув над ней, сжимает подбородок, поворачивает лицо вправо-влево — хоть здесь цела. Частые выдохи обдают кисть его руки влажным теплом. Наверное, всего лишь зацепилась за выступ на шкуре Караксеса — чешуя зверя в некоторых местах особенно острая.       — Твое упрямство тебя погубит.       Принц ожидает язвительного ответа, но Рейнира продолжает молчать, закусив губу. Он осматривается вокруг. В паре шагов замечает растение с мелкими желтыми цветочками — зверобой; в боях он часто помогает быстро заживить небольшие раны. Деймон срывает несколько листьев и кладет их в рот.       — Что ты делаешь?       — Это остановит кровь. Чтобы растение подействовало, его нужно разжевать.       Кивнув, Рейнира произносит тихое «хорошо» и опирается на локти позади себя. Легкий ветер раздувает ее взъерошенные волосы, создавая над ее головой что-то наподобие ореола. Ее щеки все такие же по-детски пухлые, какими он помнит их с последнего раза, но в лице появилось что-то неуловимо новое, незнакомое. Ощущая на языке горечь зверобоя, Деймон присматривается к родному лицу племянницы. Все тот же аккуратный веснушчатый нос, все та же смешная улыбка, хитрые лисьи глаза, что кажется, видят тебя насквозь, но теперь все это приобрело очертания трепетной взрослости, робкой женственности, пусть и пока столь неуверенные и осторожные. А ведь прошло всего полгода. Приблизившись, Деймон убирает за ухо серебристую прядь ее волос, проводит костяшкой пальца по теплому виску. Может, милая Рейнира уже успела влюбиться? Сколько ей, пятнадцать? Девушки ее возраста часто склонны выдумывать себе драму.       — Не знала, что ты у нас еще и лекарь.       Поврежденная ткань вокруг раны уже просочилась кровью, и когда Деймон подносит разжеванную кашицу зверобоя, сплевывая в сторону горькие остатки и присев у ее ног, принцесса одаряет его смущенной улыбкой и глубоко вдыхает, от чего ее грудная клетка заметно раздувается.       — В бою каждый сам себе лекарь. Сейчас может немного жечь.       — Я справлюсь.       Она еле слышно шипит, ощутив на поврежденной коже его большой палец, осторожно втирающий лекарство. Ее плоть горячая и упругая, липкая из-за крови, но рана неглубокая — лишь небольшая продолговатая царапина; теперь, коснувшись ее, он это чувствует.       — До свадьбы заживет.       Усмехнувшись, Рейнира отводит взгляд, хотя раньше эту его шутку всегда воспринимала в штыки, раздраженно выпаливая, что никогда не выйдет замуж. Неужто ее сердцем и правда кто-то уже успел завладеть? Нога девушки подрагивает, мышцы напряжены. Отодвигая полу ее плаща чуть дальше, Деймон продолжает круговые движения большим пальцем — зверобой нужно хорошенько втереть — и окидывает взглядом свою подросшую племянницу. Ее грудь тоже подросла — ткань плаща, который еще несколько месяцев назад был на нее велик, заметно натянулась на грудной клетке. Бедра все еще миниатюрные, но наполнились и округлились. Красота Рейниры необычная, не слащавая, она не похожа на мать. Увидев ее раз, ты больше никогда не забудешь этих диковинных черт, и вечно несчастен будет тот, кто полюбит ее безответно.       — Не больно? — спрашивает он, водя медленными кругами под тканью штанов.       — Нет.       Она качает головой, шепча на выдохе, но вдруг начинает вести себя как-то странно. Ее дыхание учащается, а лицо прямо на его глазах заливает яркий румянец, окрашивая даже кончики ушей.       Деймон отстраняется, с любопытством уставившись на нее. Осознав, что на нее смотрят, Рейнира замирает, и кажется, теперь совсем не дышит, находит что-то очень интересное на земле за его плечом, глядя в одну точку. Пальцы ее вцепились в потрескавшийся камень так, словно сейчас оставят там глубокие вмятины, живот подрагивает, а обветренные губы налились кровью, словно две спелые вишни, готовые к сбору урожая, и будь Таргариен тысячу раз проклят всеми богами, но то, что он видит перед собой, ни с чем не спутает ни один опытный муж.       Рейнира ощущает желание. Все ее юное тело трепещет от смятения и новизны, и хороший человек, добрый человек сейчас поступил бы правильно, прекратил бы это сию же минуту, убрал руку и избавил бы ее от пыток девичьего стыда — ее, совсем ребенка, еще не познавшего жизни ни в одном из ее проявлений, — но Деймон Таргариен не такой. Деймон Таргариен растерял остатки совести где-то в тысячном бою на далеких обледенелых землях, поэтому его большой палец продавливает упругую кожу нежного бедра еще интенсивнее, а в ушах раздается стук собственного сердца и звук собственного дыхания.       Съежившись, Рейнира вдруг сводит ноги, а с губ ее сходит тихое вымученное «ох». Кажется, от смущения лицо девушки сейчас просто расплавится. Его малышка-принцесса, такая дерзкая и смелая, совсем взрослая, впервые ощутившая похоть, здесь и с ним. В его груди словно что-то надувается, что-то огромное, необъятное.       Его ладони вспотели, в глазах слегка затуманилось. Взгляд Рейниры теперь бегает, как загнанная в ловушку лань, густые брови моляще сдвигаются. Наверное, она сломает пару изящных ноготков об этот камень, который сжимает с такой силой. Она сглатывает, размыкает пересохшие губы, ей страшно, стыдно, любопытно, но она его не останавливает. Остановиться должен он сам. Прекрати, Таргариен, прояви сострадание, собери крупицы совести и встань, порок окончательно проел твой разум, и ты будешь вечно гореть в аду, но его крупные пальцы проворно заползают под разорванную ткань еще дальше, массируют горячую, липкую плоть ладонью, ведь «лекарство так лучше впитается», тихо поясняет он ей, и Рейнира плотно сжимает колени, когда его большой палец нечаянно соскальзывает в складку бедра. Теперь их лица совсем близко, они дышат одним горячим воздухом с запахом крови, зверобоя и греховного, запретного желания. Сколько же тебе еще нужно познать, сколькому научиться.       Деймон пытается поймать ее взгляд, но она не осмеливается. Что ты чувствуешь, принцесса? Сжимается ли твое естество, пульсирует ли там кровь, увлажняется ли плоть? От его выдохов мелкие прядки вокруг зардевшегося лица трепетно шевелятся — он ловит их кончиками пальцев, мягкие, как шелк, невольно улыбается. Совсем юная, понимает ли она вообще, что с ней происходит? Ведь его племянница никогда не была глупой. Может, она уже касалась себя? Испуганный взгляд говорит ему об ином, и Деймон, охваченный низменным чувством собственничества, нагло поднимает ее подбородок, ритмично сжимая дрожащую плоть бесстыжими пальцами, подкрадываясь все ближе к центру ее вожделения, заставляет посмотреть ему в глаза — держит так крепко, что у Рейниры нет другого выбора, кроме как поддаться, и она смотрит, стыдливо, хлопает ресницами, доверчиво и трогательно, разомкнув губы. И Деймон улыбается ей, так нежно, насколько еще способно его черствая развращенная душа, — показывает, что знает, что все понимает, и она снова густо краснеет, а Деймон чувствует, как колотится о грудину его собственное сердце. Ведь нет ничего правильнее, чем ощутить это впервые с тем, кому доверяешь, с кем-то родным, пусть кто-то и назовет это смертным грехом, самым безнравственным пороком, но это всегда должен был быть он, Деймон Таргариен — ее семья, ее кровь, ее плоть. Уберечь ее от зла, защитить, подтолкнуть и научить.       Когда он бережно целует Рейниру в горячую щеку, то понимает, как тесно стало в его собственных штанах. Он осторожно прижимает лоскут ткани к ее ране, сообщает, что к вечеру она стухнет, а к утру начнет исцеляться — а, поднимаясь, прячет свое желание под плащом, не желая подвергать девушку еще большему стыду.       Принцесса дрожащей рукой приглаживает волосы, смотрит куда угодно, кроме него, а ее колени трутся друг о друга, что заставляет его улыбнуться. Будь она постарше и поопытней, то знала бы, что выдает себя с потрохами, но, несмотря на свой бунтарский характер, Рейнира совсем еще ребенок, пусть и с телом женщины. Чтобы познать ласки мужчины, ей нужно подрасти еще несколько зим и лет, но теперь она знает, что способно ощутить ее тело, познала зыбкие, призрачные очертания наслаждения. А она любопытная, и будет искать его от собственной руки, снова и снова.       Деймон вытирает ладонь об себя и скрещивает руки на груди.       — Кровь остановилась. Нам пора. О тебе наверняка уже справляются.       Она кивает и поднимается. Ноги ее не слушаются, но принцесса храбрится, облизывает губы.       — Спасибо, за… — она кивает вниз, на свой порез. — Даже не болит.       — Всегда к вашим услугам, принцесса.       На Караксеса она заползает молча и слегка неуклюже, и Деймон, придерживая ее за бедра, размышляет о том, что она будет делать в своих покоях по возвращении. Нащупает ли влагу в своем самом сокровенном, никем не тронутом месте, станет ли преследовать это чувство неопытными пальчиками, достигнет ли желаемого. Будет ли думать о нем, своем «дражайшем дяде».       На этот раз Рейнира крепко держится за поводья, а с ее щек не сходит пунцовая краска. Когда она успела стать такой? И кого он увидит, вернувшись в замок через несколько месяцев? Деймону не терпится узнать.        Позже, лежа в постели с темноволосой Мисарией, Деймон снова и снова прокручивает в голове прожитый день. В его воспоминаниях всплывает пение дроздов, ласковый ветер, чистый воздух, что будто перерождает его падшую, нечистую душу. Он думает о предстоящем турнире, о дальней дороге, о смерти и о крови.       А потом думает о племяннице. О том, что хочет снова увидеть искреннее удивление в ее милом, разрумяненном лице. О том, как ярко играли лучи в серебре ее волос. О том, каким жестоким может быть к ней мир в будущем. Деймон хочет, чтобы она стала сильной и жестокой. Чтобы никто и никогда не смог ее обидеть, не смог воспользоваться ее юностью и наивностью, ведь он любому отрубит руки и более ценные части тела, хоть краешком дотронувшиеся до Рейниры. А еще хочет, чтобы, когда он в скором времени уедет на долгие месяцы, ее вообще никто больше не касался. Никто, кроме него.       Лежащая рядом Мисария что-то бормочет во сне. Деймон обнимает ее за талию, нащупывает небольшую грудь и целует смуглые плечи, хочет разбудить. Но прежде накрывает ее темную копну белой простыней. Ты скверный, грязный человек, Деймон Таргариен. Но разве есть что-то порочное, что-то неправильное в стремлении защитить родную кровь? В желании обладать тем, что праву считается твоим?