Самая страшная ошибка Дазая Осаму

      Несмотря на то, что моральное состояние Одасаку откатилось к больничному, тогда он ещё соблюдал рекомендации психотерапевта и их с Дазаем договорённости.       Осаму уже второй месяц работал в агентстве, и каждое утро Ода вставал вместе с ним. Пока Осаму был занят сборами, Ода занимался тем, в чём ему не было равных: варил кофе, а если Дазай был особенно голоден, соображал простенький завтрак. Поначалу завтрак и кофе были непременно на двоих, но примерно через две недели Ода отказался сначала от завтрака, а потом и от любимого чёрного без молока и сахара.       Поначалу Дазай думал, что проблема именно в завтраке. Он хорошо знал, что в «прошлой жизни» завтрак являлся обязательной рутиной мафиози. Быть может, рассуждал Осаму, утренний приём пищи в своей ассоциации слишком тесно привязался к последующей поездке на работу, а она, в свою очередь, закономерно влекла за собой болезненные воспоминания о пережитой утрате. Но ближайшие выходные позволили понять: у Одасаку в принципе пропал аппетит, и Дазай против этой проблемы был бессилен. Двадцатипятилетнего человека не станешь кормить с ложечки, уговорить тоже не выйдет. Каждое утро последующих будней, выпивая свою кружку кофе, половину которой на самом деле составляло молоко как минимум с четырьмя ложками сахара, периодически при том поглядывая на смотрящего пустым взглядом куда-нибудь в стену или окно помятого Сакуноске, Осаму лишь оставалось надеяться, что до ужина, который Ода непременно приготовит к его возвращению, он съест хоть что-нибудь на обед.       То похожее на десятки остальных в их «новой жизни» утро ничего не предвещало.       Автомобиль Оды, который был теперь владельцу без надобности, с негласного разрешения ежедневно использовал Дазай. Добираться на работу даже из такого отдалённого района на машине удавалось без труда. Перед тем как запрыгнуть в салон, Дазай непременно махал рукой провожающему его взглядом из окна второго этажа Одасаку. Когда-то Ода даже отвечал ему тем же, но последнее время лишь безэмоционально наблюдал за тем, как Дазай садится в машину, поворачивает ключ зажигания и…       Рёв заводящегося мотора в то утро показался запредельно громким, грубо выдернув Одасаку из туманной пелены, с недавних пор сопровождавшей его в его «новой жизни», прятавшей от призраков прошлого, делав их пронзительные крики тусклыми и далёкими; но, словно сито, пропускавшей вездесущую ледяную тоску. Сердце забилось с зашкаливающей, скачущей частотой, и казалось, что оно сейчас разорвётся. Тело сковала крупная дрожь, воздуха резко стало не хватать, на глазах отчего-то выступили слёзы. В тот момент Ода испытал ужас в наивысшей его степени. За прошедшие два года он успел забыть, что однажды уже испытал его, но ни на секунду не забывал, почему.       К сожалению или счастью, Дазай не явился свидетелем случившегося. Из салона автомобиля никак нельзя было разглядеть или даже почуять плескавшееся в широко распахнутых голубых глазах первородное по своей мощи чувство.       Дазаю очень нравилось возвращаться домой после трудового дня. Там, в агентстве, он балагурил вдоволь, меняя маски одну за другой, неустанно скрывая за сто первой личиной свою. Ту, что с трепетом открывала входную дверь, потому что знала, что прямо за ней её уже ждёт любимый человек. Ту, что, бросая небрежно на пол пакеты с продуктами, могла, пусть и безответно, но всё-таки обнять самое дорогое. Ту, что иногда по ночам сбегала в ванную, потому что слишком тщательно вспоминала ту единственную ночь, а после возвращалась к громко дышащему спящему, никогда не смея нарушить его сон. — Одасаку, я дома! — два месяца Дазай произносил эту фразу в восемь, но именно сегодня он вывел Куникиду настолько, что тот убедил директора отправить Дазая домой раньше аж на час.       Осаму не преминул воспользоваться таким подарком судьбы Куникиды и на радостях даже решил не заезжать в магазин. Именно поэтому традиционная фраза сотрясла тишину дома уже в шесть тридцать. — Одасаку? — шагов не слышно слишком долго. Что-то было не так. Плохое предчувствие, словно чернила в воде, расползаются под кожей детектива.       Дазай разувается и оглядывает кухню. Ода, должно быть, проводил сегодня на ней генеральную уборку, потому что она была особенно чиста. Впрочем, такое уже случалось, поэтому не выбивалось за рамки нормального, равно как и приготовленный ужин, заботливо накрытый крышками, чтобы подольше сохранить тепло. Нежная улыбка тронула губы Дазая, но в тот же миг растаяла. Одасаку не мог знать, что он вернётся раньше на полтора часа, а потому ему было не за чем готовить ужин так рано и тем более выставлять его на стол. Дазай срывается с места, окидывает взглядом гостиную и бежит наверх. Первой на глаза попадается дверь в ванную, и он не раздумывая врывается в неё.       Дазай, как заядлый самоубийца, с самого начала приметил торчащий рядом с лампой небольшой, но с виду прочный крюк. — Хозяин, а зачем этот крюк? — спросил Дазай, когда они со стариком, осматривая дом, зашли в ванную. — А-а-а, этот? — старик почесал седую голову. — Как-то в доме были проблемы с проводкой. В других комнатах хоть окна есть, а здесь темень была круглыми сутками, пришлось вешать газовую лампу. Крюк хотели выдернуть, да только дырку замазывать хлопоты ещё те, решили оставить так.       Сейчас этот самый крюк использовался по прямому, согласно картине мира Дазая, назначению. Только Одой. К счастью, ещё пока живым.       То, что звук заведенного мотора стал для больного триггером выяснилось многим позже, около полуночи, после длительной беседы психотерапевта с Сакуноске. Что расстроило Осаму больше всего: Ода готовился это совершить — вымытой дочиста была не только кухня, но и весь дом. Их «новая жизнь», так и не успев начаться, оборвалась под натиском ещё одной новой, но совершенно другой, нежеланной.       Уже в гостиной, под светом желтой лампы, в третий раз перечитывая внушительный рецепт медикаментов, оставленный психотерапевтом Дазаю перед уходом, он вдруг оторвался, чтобы снова взглянуть на Оду. В неподвижно застывшей за кухонным столом фигуре, погружённой в полумрак, Дазай Одасаку не видел. Он видел себя самого. Такого же худого, сутулого, с уродливым темным следом на шее. Разница, пожалуй, была лишь в росте и в том, что след на дазаевой шее был спрятан под слоем бинтов. Осаму поразился, как быстро действительность подменилась другой. И от этой другой действительности пасло смертью: союз двух Дазаев непременно на неё обречён. Чтобы выжить, хотя бы один из них должен оставаться Одой. Но что делать, если первый на это больше не способен, а второй способным никогда не был?       К приготовленному ужину в ту ночь никто не притронулся. А когда начало светать, оба безмолвно поднялись в спальню. Ода лёг поверх безупречно заправленной постели, отвернувшись к стене. Дазай же сел на пол напротив кровати, прильнув спиной к противоположной.       До самого утра глаз никто не сомкнул.       В десять мобильный Дазая начал разрываться от звонков Куникиды. Разумеется, сказать правду Осаму не мог, потому, предварительно спустившись вниз, стал кричать старшему коллеге в трубку что-то невнятное про смертельную диарею. С того конца сыпались оскорбления и угрозы, которые обещали притворить в жизнь, если детектив не приедет на работу в течение получаса. — Я не думал, что ты так жесток, Куникида! — протянул Осаму, перед тем как сбросить вызов и отключить устройство.       Конечно, никуда ехать сегодня он не собирался. Страх, что вчерашнее повторится, неотрывно следовал за детективом попятам, заставляя его самого не оставлять Одасаку одного дольше короткого мгновения. Однако, с директором ему обязательно предстоит важный разговор, потому что потерять должность, добытую ценой всего, он себе позволить не может.