Самая страшная ошибка Дазая Осаму

      То, что случилось той ночью, больше никогда не повторилось.       Примерно под утро память услужливо подкинула Оде всё то, что, казалось, было проговорено, заново пережито и отпущено ещё когда он работал с психотерапевтом. Липкий и холодный от пота, он сел и сделал несколько глубоких вдохов и выдохов в тщетной попытке успокоить неровно бьющееся в груди сердце. Когда ничего не получилось, он встал. К тахикардии прибавилась боль. — Одасаку, — шёпотом позвал Дазай, тотчас заметивший отсутствие партнёра. Мафиози чувствительны к малейшим переменам в окружении даже когда спят. — В чём дело? — Сердце, — ограничился урезанным ответом Ода. — Выкурю сигарету.       Тихое шлёпанье босыми ногами по голому полу очень быстро таяло во всепоглощающей ночной тишине. Только когда в комнату из открытой форточки просочился свежий воздух с тоненькой примесью табачного дыма, Дазай ощутил, как душно и сладковато всё это время было в спальне. Он вдруг поднялся на локти и вполголоса спросил: — Разве врач не запретил тебе курить?       Тёмный силуэт у окна ответил: — Запретил.       Но Дазай больше ничего не сказал. С молчаливого попустительства сигарета была докурена.

***

— С возвращением, — как всегда бесцветно произнёс Одасаку, спустившись вниз.       Дазай сидел за обеденным столом и без особого аппетита, но, по всей видимости, с сильным чувством голода, поглощал лапшу быстрого приготовления вприкуску с магазинным онигири. — Прости, я уснул… — Я видел, — холодно перебил его Осаму, — ешь пока не остыло, — он кивнул в сторону тарелки с лапшой, накрытой другой, плоской тарелкой. — Ты купил сигареты? — Ага, — отозвался Дазай с набитым ртом. — В левом кармане плаща.       Сакуноске не спеша подошёл к настенной вешалке у входной двери. Пока его рука нащупывала сначала левый карман, а затем и долгожданную пачку сигарет, взгляд зацепился за многочисленные разводы будто от грязной воды на светлой ткани. — Что с твоим плащом? — с еле различимым удивлением спросил он.       От неожиданности Дазай проглотил лапшу непрожёванной. Он уставился на Одасаку, пытаясь придумать сколько-нибудь жизнеспособное оправдание. Ведь не может же он сказать Одасаку, что снова пытался покончить с собой? Что сегодня у него бы вышло, если бы не тот сирота. Он и про сироту сказать не может. — Окатили водой из лужи, когда переходил дорогу. — Был дождь? — В том районе — да.       Ещё несколько секунд они молча смотрели друг другу в глаза, но в конце концов Ода счёл ответ правдивым. Или сделал вид.       С тех пор как они здесь поселились, Ода никогда не покидал дом дальше самых дальних улочек старого парка, ведь для всего мира Сакуноске Ода мёртв. Следственно бытовые дела вроде покупки продуктов или оплаты счетов возлагались на Осаму, в то время как на плечах Оды лежали дела домашние. По словам психотерапевта, каждодневная рутина должна была помогать Одасаку возвращаться к нормальной жизни, во-первых, тем, что оставляла меньше свободного времени на негативные мысли, во-вторых, тем, что она делалась и ради другого человека тоже, что накладывало здоровую ответственность и вкладывало во всё это хоть какой-то смысл. Это работало, пожалуй, первые несколько месяцев. Ровно до тех пор, пока Оде не начало становиться хуже.

***

      Ветер озорно игрался с полупрозрачными, словно дым, занавесками. Одасаку, сидящего за письменным столом прямо у окна, от бескрайнего океана отделяла только кажущаяся сейчас условной оконная рама. Каждый день по несколько часов он теперь проводил здесь, пытаясь написать свой роман.       Увлеченный делом, он казался как прежде живым. То подолгу он вглядывался в бескрайнюю синеву напротив своей, то размеренно и неотрывно выводил иероглифы на расчерченной бумаге. Казалось, что жизнь, быть может не его, но новая, ещё не вкушенная, наконец-то попалась в эти большие шершавые ладони, и дальше всё непременно будет как до́лжно.       Дазай, каждый раз видя это, расплывался в улыбке, ходил по дому на цыпочках, терпеливо хранил молчание, хотя ему было невероятно скучно в компании только себя самого. Мечта, незаметно ставшая и его тоже, воплощалась на глазах, чему он просто не мог помешать. — Как успехи? — каждый раз перед сном робко спрашивал Дазай. — Нормально, — каждый раз отвечал Ода.       С чувством полного удовлетворения Осаму дарил ему в ответ одну из самых своих живых и тёплых улыбок, поправлял общее одеяло и мостился, словно кот, поудобнее Одасаку под бок. — Как успехи? — как всегда перед сном робко спросил Дазай. — Не уверен, — однажды ответил Ода.       Не ожидавший такого ответа Дазай разменял его на весьма паршивенький излом губ, который и улыбкой-то назвать нельзя было и в совершенно неудобной для сна позе поспешил плюхнуться на матрас. — Как успехи? — всё равно на следующий вечер робко спросил Дазай. Но Ода ему не ответил.       Ставший традиционным вопрос не встретил ответа и на следующий вечер, и через день. Через два дня Ода вовсе не сел за письменный стол. Он больше никогда за него не садился.       Дазай, каждый раз видя это, сконфуженно поджимал губы, ходил по дому на цыпочках, терпеливо хранил молчание, хотя ему было невероятно больно переживать одному смерть мечты их двоих. Но смелости обговорить это он в себе так и не нашёл.       Через неделю, утром, только открыв глаза, Осаму заметил, что письменного стола у окна больше нет, как и письменных принадлежностей. Они, к слову, совсем скоро отыскались в урне на кухне, а вот со столом было сложнее. Только вечером он обнаружил его на заднем дворе дома в своей новой функции — подставки для фикуса в горшке. Откуда там взялся стол Осаму догадался, но с фикусом было сложнее. Спросить про цветок, несмотря на то, что он стоял прямо на самом страшном объекте для разговора — письменном столе, Дазаю было не так страшно. — С самого начала, как мы сюда въехали, он стоял на тумбе в ванной, — беспристрастно рассказал Ода. — Надо же, а я и не заметил.

      Дазай больше не надеялся, что Ода сможет воплотить свою их мечту.

***