Сыграй снова для меня

      Джисон сидел в классе, скучающе выписывая ноты для очередного заказа, вслушиваясь в песню и постоянно перематывая на сложные части. Давно он не брался за работу из-за занятости конкурсом, но Хан решил сделать подарок Минхо после своего выступления. Скоро начнутся летние каникулы и ощущение скорого отдыха уже витало в воздухе. Разве не идеальная пора, чтобы предложить любимому парню встречаться? Джисон так и думал, поэтому уже планировал, как все сделает красиво с букетом желтых лилий и купит билеты до Пусана на двоих.       – Эй, Джисон! – одноклассники обступили парту Хана, нависая над ним словно стервятники над трупом. Парень снял наушники, вопросительно посмотрев. – Ты же с Минхо общался? Что вообще случилось? Нам учителя ничего не рассказывают особо.       – А что случилось? – мурашки пробежались по телу Джисона, когда он впился взглядом в одного из одноклассников.       – Так ведь говорят он умер вчера ночью, – парень отвел взгляд в сторону, почувствовав неловкость. – В его классе уже сказали, что будет траур в день прощания с ним.       – Ну так что? Знаешь что-нибудь? – нетерпеливо подала голос девочка рядом. Джисон смотрел на ноты, которые так тщательно пытался вычислить в песне, но теперь все плыло перед глазами. Хан медленно надел наушники, прожигая взглядом бумагу.       – Эй! Отстаньте от него! – строго крикнула староста, войдя в кабинет. – И вообще, у меня объявление насчёт летних отработок для тех, кто плохо написал тест! Сядьте на места!       – Да понятно же, что он ничего не знает, – фыркнул другой одноклассник, после чего все с недовольным бубнежом вернулись на свои места, так и не получив пищу для сплетен.       Хан не слышал даже песню, которая уже несколько раз играла по кругу, из-за белого шума. Что за ерунду несли его глупые одноклассники? Это какой-то новый вид пранков? Определенно не смешно и глупо. Но, что если они сказали правду? Медленно в голове начинался ураган, который сносил все разумные мысли и раскручивал слова одноклассников. Джисона затрясло, адреналин захватил тело, заставляя действовать необдуманно. Уже прозвенел звонок, учитель вошел в класс, но Хан не обратил на него внимания, даже не встав поприветствовать. Преподаватель начал тут же отчитывать ученика, требуя, чтобы он встал, но вместо этого Джисон начал собирать свои вещи. Лучший способ убедиться, что Минхо жив – увидеть его лично.       Джисон выбежал из школы, обивая каждый угол по пути, потому что в глазах все было мутно. Тело не слушалось хозяина, а в голове все плыло. Хан пытался позвонить Хёнджину или Феликсу, которые сегодня не появились в школе. Это заставило Джисона нервничать ещё больше. Голова кружилась, при этом в ней было пусто. Парень снял антиугонную защиту с велосипеда и помчался в больницу. Его одноклассники точно все перепутали, Минхо не мог умереть, ему бы рассказали. Ли ведь жив и спокойно ходит на процедуры, он идет на поправку и скоро приедет на конкурс.       Хан крутил педали так быстро, что ноги начали болеть к концу заезда. Во рту сохло, в горле образовывалась плёнка мокроты, мешающая дышать. Сам парень был весь красный и мокрый от пота, который впитывался в школьную форму. По пути он точно нарушил несколько правил движения, но было ли ему дело до этого? В голове все мешалось и кричало: "Нет, это неправда! Только не Минхо! Нет!".       Джисон бросил велосипед у входа в больницу, где уже был знаком с персоналом чуть ли не лично. Хан замер напротив дверей, чувствуя боль во всем теле. Он задыхался и не мог даже вдохнуть нормально из-за кашля и скопившейся мокроты. Пришлось выплюнуть ком из горла в урну, пытаясь хотя бы сфокусировать взгляд и начать дышать.       Девушка в регистратуре сразу отвела взгляд, заметив школьника в холле. Хан еще несколько раз попытался дозвониться до Феликса или Хёнджина, но вновь попытка не увенчалась успехом. Джисон подошел к регистратуре, чтобы привычно отметиться, но работница только сильнее побледнела, кусая губу. Она явно подбирали слова.       – Я к Ли Минхо, как обычно. К нему можно? – прохрипел Джисон, опираясь руками о стойку, потому что стоять было тяжело.       – Боюсь, что нельзя. Ожидайте в холле, я сообщу родственникам пациента, что вы подошли, – девушка указала на диванчики, взяв стационарный телефон местной связи по больнице.       Джисон прошёл к указанному месту и заметил спящего в углу Хёнджина. Хан подбежал к нему и начал трясти за плечи. Хван недовольно похмурился, но, когда открыл глаза, сразу взбодрился от испуга и шока. Что Джисон мог здесь делать? Хван нервно пытался увести взгляд, не зная, куда деть непослушные влажные руки. Хан смотрел прямо на него, ожидая ответы на свои очевидные вопросы. Хёнджин не мог набраться смелости, чтобы сказать хоть что-то. Старший в конце концов опустил голову, смотря в пол.       – Прости… – и этого хватило, чтобы Джисон понял – он никогда больше не увидит Минхо. Хан рухнул на пол, не почувствовав боли от глухого удара о плитку. Это был пустяк, потому что дыра в груди съедала всё вокруг от чувств до звуков. Хёнджин что-то говорил, но Хан не мог его услышать за пеленой, в которой оказался. Джисон снова тонул в темноте, заткнув уши, чтобы не слышать ничего.       – Нет! Нет, нет, нет! – кричал Сон, закрывая уши ладонями, чтобы даже свои мысли не слышать.       Это всё ложь. Неправда. Не может быть, чтобы Минхо на самом деле…       Все это не могло быть правдой, но вот Джисон уже стоял с букетом желтых лилий, смотря на улыбающегося Минхо с фотографии, именно таким он навсегда останется в памяти Хана. С его смерти прошла неделя, но для Джисона это был сплошной туманный момент. Из больницы его забрала Мунбель и с тех пор, Сон не выходил из своей комнаты. Похороны стали единственной причиной, чтобы оставить свое затворничество.       Небо было затянуто тучами, но дождь все не начинался. Слезы Джисона текли беспрерывно, он даже не пытался их сдерживать. Минхо стал причиной множества эмоций для Хана, поэтому он не собирался более скрывать ни одной. Джисон на похоронах впервые, ведь на прощание с матерью он не пришёл. С Минхо он хотел проститься как положено, чтобы старший не злился на небесах, ведь иначе Ли приходил во снах к Хану и надоедал до самой смерти. На самом деле Джисон был бы не против такого исхода событий.       Пианист оставил цветы рядом с надписью на надгробье: "Призвание артиста – озарять светом глубины человеческой души!" – цитата Шумана, с которой Ли начинал свои выступления. Минхо действительно был артистом, который смог озарить как минимум одну душу в этом мире. Хан дернулся дотронуться ладонью до портрета Минхо, но за ним уже выстроилась очередь желающих проститься. Джисон неловко поклонился напоследок и отошёл в сторону, наблюдая чуть подальше за остальными. Больше всего было жаль родителей, они выглядели, как две серые фигуры, которые легко не заметить. Хан не знал, что сказать им, и за весь день даже не подошёл к ним, всячески избегая. Они потеряли сына, потеряли часть себя. Джисон потерял свою любовь, часть сердца и свободы. Он не был готов встречаться с осколками чужой души, когда собственная в таком же плачевном состоянии.       Издалека Джисон смотрел за людьми, которые высказывали свои соболезнования родителям Минхо и Феликса. Помогали ли хоть какие-то слова уменьшить горю утраты старшего сына? Вряд ли. Сколько раз Джисон слышал от людей, как им жаль, как они сочувствуют мальчику. Как будто хоть кто-то мог понять какого это – потерять настолько близкого члена семьи. Хан обычно чувствовал себя крайне странно, когда взрослые подходили к нему с жалостливыми лицами и что-то говорили о его матери. Так он чувствовал себя несколько лет назад и мать свою ненавидел, но сейчас…. ничего не поменялось. Джисон все также не хотел слышать слова жалости о потери Минхо. Ни одни слова не смогли бы вернуть Ли, его улыбку, его игру на скрипке, колкие фразочки. Ни один взгляд сожаления в адрес Джисона не стоил и минуты, когда Минхо смотрел своими искрящимися глазами на мир. Хан был в своих мыслях, не сразу заметив подошедшего Феликса. Ли встал рядом, смотря перед собой, не начиная разговор какое-то время.       – Джисон, он просил передать тебе кое-что, – Феликс протянул запечатанное письмо Хану. – Это последнее, что он смог написать.       – Спасибо, Ликс, – Джисон лишь кивнул еле шевеля губами, прижав конверт к груди. – Ты отличный друг и брат, прости за всё.       – Ты же ни в чем не виноват, не за что извинятся. Минхо был счастлив с тобой, спасибо, – Феликс обнял Джисона, похлопав парня по спине. – Надеюсь, ты продолжишь играть на фортепиано.       – Жаль, что он уже этого не увидит, – Хан коротко кивнул, чувствуя лишь ужасную боль вокруг отекших глаз.       – Ты можешь приходить сюда в любое время, – Феликс напоследок похлопал Хана по плечу, не в силах даже улыбку выдавить из себя. – Если тебе нужно будет поговорить, можешь позвонить мне. Я… я чувствую вину за то, что ты ничего не знал о его болезни. Ты был совсем не готов потерять его и… – Ли начал задыхаться от подступающих слез. Джисон потерял Минхо так неожиданно, в то время как вся семья знала о том, что вскоре им придётся проститься со старшим сыном. Они морально пытались подготовить себя к этой новости. Было все ещё ужасно больно, но это было немного проще принять.       Джисон ничего не сказал, только обнял Феликса, пытаясь успокоить. Хан не винил никого, в этом не было смысла, хотя некая обида все равно присутствовала. Наверное, он считал, что тоже заслуживал знать правду, но разве сейчас это имело хоть какое-то значение?       Парни попрощались, после чего Джисон покинул кладбище. Он не думал, что может снова почувствовать эту боль от потери кого-то. Когда нет никаких эмоций внутри, нет желаний, нет смысла жить. Есть только пустая оболочка серого цвета, не реагирующая ни на что. В машине с Мунбель они молчали, девушка не решалась разрушить эту тишину, не зная, что сказать. Она ощущала себя точно так же, как в день, когда их мать умерла и это было ужасно, потому что сейчас они были ближе, а Мунбель все еще не понимала, как вести себя. Парень чувствовал это напряжение в машине, но сил делать что-либо с этим не было.       Дорога была недолгой, чему и брат, и сестра были рады, расходясь в квартире по своим комнатам. Джисон закрыл дверь и почти сразу упал на пол, достав письмо из кармана куртки. Он еле нашел в себе силы, чтобы прочитать хотя бы адресат письма: “Лучшему пианисту”. Лёгкие сжались до боли, пока пальцы сминали бумагу. Затем Джисон все же раскрыл письмо, сделав глубокий вдох, сначала он достал их совместную фотографию с фестиваля. На ней Минхо так ярко улыбался, держа в одной руке карамельное яблоко, а в другой руку Хана. Пианист провел дрожащими пальцами по счастливом лицу Ли. В его глазах даже на снимке можно было увидеть безграничное желание жить и радость от того дня. Спустя минуту Джисон смог заставить себя начать читать кривой почерк.       “Дорогой Хани, раз ты читаешь это, значит, я уже мёртв. Это тяжело принять, но я хочу, чтобы ты не зацикливался на этом. Что ж, давай, я расскажу тебе, кто же такой Ли Минхо. Это маленький мальчик, скрипач, который с детства был влюблён в музыку. Эта любовь пришла с того самого дня, как бабушка сводила меня на выступление оркестра, где солирующим инструментом было фортепиано, а играл за ним мальчик чуть младше меня. Я был так удивлён и восхищен этим ребёнком, который полностью обуздал такой огромный инструмент. С тех пор я мечтал лишь о знакомстве с ним, поэтому начал обучаться скрипке. Тогда мои родители уже знали о болезни, но после того, как я начал учиться музыке, мои анализы и показатели стали лучше.       Потом я встретил этого мальчика в школе, но так боялся подойти, что решил любоваться им издалека. Он был таким красивым, но одиноким. У него был только один друг, поэтому я хотел подружиться с ним ещё больше. А потом мы случайно встретились… это было так волнительно, что я повёл себя немного грубо. Мне до сих пор стыдно за это и за все разы, когда я вёл себя странно, потому что слишком нервничал рядом с тобой.       Я благодарен тебе за то, что позволил мне дольше насладиться всей красотой жизни и не давал сдаваться слишком рано. Когда мы стояли тогда на мосту после фестиваля и видели падающую звезду, я загадал услышать твою игру до того, как умру. И ты исполнил это желание, я даже смог сыграть с тобой хотя боялся даже думать о подобном. Джисон, я любил и люблю тебя, моя падающая звезда, исполняющая мечты! Прошу, живи дальше и оставь меня в своем сердце, как хорошее воспоминание своей школьной жизни, ты обещал мне. Прощай и обязательно найди свое счастье”       – Идиот, ты выбил дверь в моё сердце, не снимая обуви! Я тебя люблю! Ты был моим счастьем, глупый ты, Ли Минхо! Люблю сильнее музыки! – Джисон смял письмо и кинул комок из бумаги в стену.       Он так ненавидел свою слабость в этот момент. Хан не знал, что делать со всеми нежными чувствами, которые все ещё медленно и трепетно распускались и цвели рядом с внутренним светом старшего. Минхо знал. Минхо, черт возьми, с самого начала знал, что его ждет. И в их первую встречу лицом к лицу. На том выступлении, когда Джисон впервые увидел настолько живое и по-дурацки прекрасное исполнение. Каждый день после уроков в музыкальном классе. В тот день на фестивале. Тогда на крыше, когда они впервые поцеловались и признались друг другу в чувствах И когда они сыграли “Блестящий полонез” вместе в первый и в последний раз. Минхо все это время знал, что умрёт.       Следующие сутки Джисон не мог выйти из комнаты, вновь и вновь перечитывая мятое письмо, где кривой почерк Минхо отзывался в сердце болью и любовью одновременно. Совместная фотография была спрятана в нотной тетради, потому что смотреть на нее было еще более невыносимо. Голова Хана болела от слез, но это все равно было не так сильно, как болела душа парня. Джисон уснул без сил прямо на полу в своих слезах. Как бы Хану хотелось, чтобы последние дни оказались просто кошмаром, а после пробуждения можно позвонить Минхо и рассказать об этом ужасе, чтобы Ли сказал, какой же бред снится пианисту. Ещё рассказать, как страшно было бы потерять Минхо по-настоящему, ведь даже во сне это вызывало бурю из эмоций, которые выплескивались в криках и слезах.       Утром будильник начал трезвонить, напоминая о том, что Джисону нужно идти в школу. Хан отключил противный звук и зашёл в чат с Минхо, чтобы пожелать доброе утро и странным сном. Палец завис над фотографией Ли, а позже рухнуло осознание. Точно. Это все был не сон. Минхо действительно больше нет, и он не ответит ни на одно сообщение, как бы много Джисон ни писал ему. Хан еле нашёл в себе силы, чтобы подняться с пола и пойти в ванную. К сожалению, он не родственник Минхо и вообще никто, чтобы давать ему дополнительные дни отдыха для траура. Пропустить уроки в очередной раз Хану очень хотелось, но ведь тогда его достанут с вопросами о том, где он был в это время. А его итак достанут, потому что он был близое с Минхо. В зеркале Джисон встретился с бледным парнем, чьи глаза были похожи на две безжизненные стекляшки, а лицо страшно опухло от слез. На это было страшно смотреть, поэтому парень старался избегать прямого взгляда на зеркало.       – Эй, может ещё останешься сегодня дома? – Мунбель постучалась в ванную. – Я возьму отгул на работе, чтобы побыть с тобой, если тебе это нужно, – но Джисон молчал. Девушка простояла под дверью две минуты, поняв, что ответа ей не дождаться.       – Нет. Не беспокойся обо мне, – тихо ответил младший, когда вышел из ванной, возвращаясь в свою комнату.       И снова ему никто не нужен. Снова Джисон пытался построить стену, прямо как после смерти матери. Пытался казаться достаточно взрослым и сильным, чтобы пережить потерю близкого в одиночку. Только в этот раз все было по-другому. Когда Хан узнал о смерти матери, хотелось просто забыть все, что было с ней связано и спрятаться ото всех, кто пытался проявить ненужную жалость к ребёнку. Когда умер Минхо, Джисон боялся забыть хоть что-то из тех дней, что они провели вместе. Каждый раз закрывая глаза, пианист видел лишь яркую улыбку и глаза, в которых звёздное небо помещалось с лёгкостью. Ли был повсюду, наполняя собой каждый миллиметр пространства вокруг Джисона, и оставляя абсолютную пустоту внутри.       В школе Джисону несколько раз показалось, что он слышал голос Минхо или видел его силуэт, но это оказалась лишь шутка ослабленного рассудка. На уроках было сложно сосредоточиться, слова учителей пролетели мимо. Никто даже не заикнулся о смерти Минхо после официального траурного дня по всей школе. Около парты Ли все ещё лежали цветы и письма с добрыми словами, чтобы на том свете Минхо не злился на своих одноклассников. А он бы и не злился. Джисон уверен, что Ли сложно разозлить, но если его задеть он будет бесконечно дразниться и издеваться. Но теперь это в прошлом, и Хану снова пришлось напоминать себе об этом.       В столовой Джисон сидел только с Хенджином, потому что Феликсу разрешили пережить горе от потери брата. Три дополнительных дня после похорон для траура ужасно мало, но Хану даже на них нельзя было рассчитывать. Пианист водил ложкой в своей тарелке без особого аппетита рассматривая еду.       – У нас скоро начало межшкольных соревнований по футболу. Придёшь? – Хван пытался отвлечь Джисона разговорами о чем-то нейтральном. – Правда, мне кажется, мы проиграем.       – Не говори так, вы много тренировались, – Джисон пихнул друга в плечо. – Надо будет Минхо ещё позвать, чтобы посмотрел, как вы без него играете, – Хёнджин резко помрачнел, смотря на друга не моргая.       – Джисон… Минхо больше нет, – парень постарался осторожно напомнить другу о реальности.       – А, извини. Я ещё не могу принять мысль, что Минхо… ну…, что его больше нет, – Джисон опустил снова взгляд в тарелку, стараясь не смотреть на Хёнджина. Хан пытался улыбаться, чтобы скрыть неловкость и нервозность.       – Всё в порядке. Прошло совсем немного времени, к этому сложно вот так просто привыкнуть, – он понимающе кивнул, положив руку на плечо Джисона. – Ты не один. Необязательно переживать это в одиночестве.       – Но когда умерла мама я сразу понимал, что она мертва, – Хан задумчиво закусил губу, наконец-то, оставив несчастную ложку в покое. – Почему сейчас все настолько иначе? Мне страшно отпускать Минхо так просто!       – Потому что ты изменился за эти три года и по-настоящему полюбил Минхо. И не надо говорить, что это не так. По вам двоим все было понятно, – Хёнджин несколько раз кивнул и зачерпнул суп из чужой тарелки своей ложкой. – У вас был как бы свой мирок, в котором все состояло из музыки и вас, а сейчас ты потерял половину этого.       – Иронично, – с грустью хмыкнул Хан, а в глазах ни намека на эмоции. – Когда я начал возвращать в свою жизнь музыку, я потерял того, кто вернул мне любовь к пианино.       Хёнджин не знал, что сказать, хоть он и понимал, насколько Джисону нужна сейчас поддержка. Хван видел двух сломанных горем близких людей и больше всего его угнетало то, что никак помочь справиться с этим горем он не мог. И если Феликс прямо говорил, как плохо ему и выпускал эмоции дома, то Джисон был похож на пустую оболочку. Эмоции на его лице походили на рефлекторное сокращение мышц, пародирующие улыбку или хмурость. Это было куда страшнее, чем бесконечные слезы. Хёнджин снова видел Хана на краю пропасти и не мог помочь, кроме как пытаться оставаться рядом. Весь день в школе Хван пытался отследить состояние Джисона и переключать внимание учителей с рассеянного и отстраненного друга на себя.       Со временем Джисон все же приходил в себя. Он репетировал снова и снова для конкурса, выплескивая все, что накопилось. Образ Минхо постепенно размывался, но это не означало, что мыслей о нем было меньше в голове Джисона. Теперь он не забывал о смерти любимого, приняв его отсутствие навсегда. Это было больно до такой степени, что самому хотелось умереть, разодрав грудь и вытащив сердце. Но Хан справился, он начал свой путь смирения с утратой огромной части своей жизни. Фортепиано в кабинете музыки видело, как Сон проходил через всю свою боль, как снова и снова музыкант останавливался и плакал, как пытался играть сквозь боль на душе.       В конце концов Джисон не мог отказаться участвовать в конкурсе. Хан не думал выигрывать, нет, это было смешно даже думать об этом. Сон пришёл, чтобы сыграть для Минхо. Он обещал и сдержит свое слово. В день конкурса солнце светило ярко и тепло, в воздухе пахло наступившим летом и свежестью. Джисон был в костюме, который пришлось одолжить у Феликса, потому что кроме школьной формы ничего подходящего у Хана не было. Пианисту даже дали атласный бант, в котором выступал Минхо, когда Сон впервые услышал его на сцене. В таком виде Хан не мог оплатить и струсить. Минхо бы не простил такого.       Стоило Джисону переступить порог концертного зала, как все тело окутала нервозность. Это чувство давно было забыто, с тех пор, как победа на конкурсах стала не праздником, а привычкой. И вот оно снова будоражило кровь. Все было немного в тумане, Джисон не вспомнит и половины своего нахождения на конкурсе. Чанбин был рядом и только благодаря ему младший нигде не заплутал, витая в облаках. Со хотел приободрить своего ученика, за которым наблюдал достаточно долго, чтобы привязаться к нему. Старший пытался быть спокойным и расслабленным, чтобы передать такой же настрой Сону.       – Ты все ноты знаешь, главное продолжай играть, как будто…       – Как будто Минхо в зале, – твёрдо произнёс Хан, собравшись с мыслями. – Иди, я хочу, чтобы ты смотрел на это как зритель, а не мой наставник. Я справлюсь здесь.       – Как скажешь, – усмехнулся Со, похлопав по плечу пианиста. Чанбин не был уверен, что это хорошая идея оставлять Джисона одного, но парень выглядел достаточно уверенно, чтобы поверить в его силу.       Сон стоял за кулисами, ожидая своей очереди. Перед ним выступала девушка, которая играла довольно чисто, но пару ошибок Джисон все же отметил, пытаясь уйти от своего волнения в чужое исполнение, но этот метод не помогал. Хан снова и снова возвращался к мысли: “Минхо бы не позволил играть мне так скучно”. И снова мысли возвращались к одному человеку. Пианист не сразу услышал, как объявили его выход, поэтому кто-то из организаторов подтолкнул парня вперед. Джисон неловко вышел на сцену, перебирая ватными ногами по лакированному полу. Его руки то и дело дрожали, он готов был свалиться прямо сейчас на пол. Фортепиано призывно стояло в центре, ожидая, когда же музыкант подойдёт к нему. Хан поклонился перед залом, который затаил дыхание, а после начал шептаться. Все люди с замиранием сердца ждали, что застанут возвращение виртуоза на сцену. Наивные. Никто из них не знает о том, что происходит на душе Джисона прямо сейчас.       Хан сел на банкетку и проверил ноты, которые знал уже наизусть. "Спокойно, я много раз играл это с Чанбином, все было хорошо," – сам себя пытался успокоить музыкант. Пальцы легли на нужные клавиши, и со следующим вдохом Джисон начал играть. Его пальцы летали над клавишами, как будто и не касались их, но инструмент то и дело издавал чистые идеальные звуки. Хан играл исключительно по нотам и в ритм, не сбиваясь. Так начиналось каждое его выступление, но постепенно руки начали дрожать. Голова закружилась, а в глазах все плыло и прыгало, смешиваясь в единую массу.       “Нет, нет, нет! Я должен продолжать играть несмотря ни на что!” - Джисон старался не впадать в панику, хотя звуки уже начали постепенно пропадать, изменяясь белым шумом и хрипом собственного дыхания. – “Ради Минхо я должен сыграть до конца!”       Джисон вспомнил Минхо снова, его улыбку, голос, глаза, что сияли, как скопления звёзд. Эти глаза стали спасением Хана, его маяком, который осветил внутреннюю тьму и привёл обратно к делу всей жизни – музыке. Ли был бескрайним небом, взбалмошной мелодией, уличным котом, сладостями, от которых сводило зубы, уничтожающим ураганом. Ли Минхо был воплощением свободы. Джисон уже никогда не забудет его.       "Для кого ты играешь?"       Вопрос каждый раз теперь звучал в голове. И Джисон чётко знал ответ. Он играл только для одного человека, которому дал обещание. Хан поднял глаза на зал, именно на то место, где должен был быть Минхо, но там лежал лишь одинокий букет роз, который принёс Хёнджин. Хан улыбнулся и почувствовал лёгкость в теле, начиная играть более свободно, как будто за спиной распустились крылья. В голове тихо зазвучала скрипка, которой он аккомпанировал лишь однажды. Джисон подстроился под мелодию, которую Минхо играл в день их первой встречи. В тот день скрипач показал, что такое свобода и для чего существует музыка на самом деле. Хан не хотел выиграть конкурс, он хотел просто сыграть для любимого человека и исполнить его мечту. И он играл. Играл от всей души, вкладывая всю боль, всю любовь, весь страх. Пианисту было неважно, насколько чисто и точно он играл произведение, главное, что Минхо мог снова оказаться на сцене вместе с этим исполнением.       Хан закончил выступление в тишине, тяжело дыша. Весь зал замер в недоумении. Эта игра была необычной, странной, слишком личной для Джисона. Он раскрыл всю свою душу, понимая, что жюри не пропустят его дальше в конкурсе. Хан поднялся со своего места, сделав финальный поклон перед залом, который постепенно начал отмирать и вяло аплодировать пианисту. Парень вышел за кулисы, уже объявили следующего конкурсанта. Джисон только заметил, как сильно дрожали его руки, а голова начала кружиться. Пианист скатился по ближайшей стене на пол, зарываясь пальцами в волосы и тяжело дыша. Легкая паника охватывала тело все больше. Он действительно выступил на такую большую аудиторию? Уши начало закладывать от волнения, словно запоздалый эффект, который настигал во время выступлений. Перед глазами Хана появилась бутылка воды, на которой он сформулировал внимание, а когда поднял голову, то увидел Сынмина.       – Выступил ужасно, – коротко прокомментировал Ким, отдав бутылку воды. Хан открыл крышку и выпил залпом несколько глотков. После нескольких глубоких вздохов Джисону стало легче. – Увидимся на следующем конкурсе. Подготовься лучше, чтобы мне не было так скучно участвовать и я мог не переживать о тебе, – Сынмин кинул быстрый взгляд на сидящего парня, который явно был удивлен услышанному, и прочистил горло неловко. – Кхм, мне пора идти, готовиться к выступлению.       – Спасибо, – слабо улыбнулся Джисон, смотря на быстро уходящего по коридорам Кима. – Ни пуха, ни пера!       – К черту! – с некой злостью крикнул в ответ Сынмин, резко поправив свой пиджак.       Хан еще какое-то время просидел на полу с бутылкой в руках, пока к нему не подошли друзья. Хенджин протянул букет роз и помог подняться. Хван и Феликс наперебой что-то говорили и спрашивали, но Джисон никак не мог уловить суть их слов, которые белым шумом проходили сквозь Хана. Если бы Минхо мог быть здесь, он бы встретил Джисона объятиями и тоже, как Сынмин, назвал бы выступление ужасным, но с такой мягкостью и восхищением во взгляде, что хотелось бы выйти и ещё раз сыграть. Но скрипача нет и не будет никогда. Хенджин заметил растерянность в глазах друга и обеспокоенно потряс его за плечо.       – Джисон? Ты как? – Хван попытался поймать расфокусированный взгляд Джисона.       – Там скоро Сынмин будет выступать! – Хан встрепенулся и, взяв в охапку букет, направился в зал. Хеджин и Феликс недоуменно переглянулись и поспешили за Джисоном, который резко приободрился.       Парни заняли места, где сидели до этого. Хан едва ли мог спокойно усидеть на месте в ожидании выхода Сынмина. Пианист, которого ожидал не только Джисон, но и многие в зале. Ким последние три года стал известен в кругах музыкантов, как лучший в своей возрастной категории. Его выход вызвал вторую волну ажиотажа среди слушателей. Сынмин вышел на сцену с высоко поднятой головой, поклонившись залу и жюри первым делом. Сразу видно – профессионал. Он элегантно сел и расположил руки над клавишами пианино, выдержав достаточную паузу перед началом. Первые ноты с мягко разнеслись по залу, посылая мурашки по телу каждого. “Лунный свет” – Клод Дебюсси. Вот почему Хан так спешил посмотреть выступление Кима. Произведение, которое несколько лет особой болью отзывалось в Джисоне, сейчас воспринималось совершенно иначе. Как будто все что накопилось за время перерыва Хана в музыке резко выпустили наружу. Сынмин играл идеально, не допуская ни одной ошибки, полностью погруженный в свое произведение. Минхо бы уже начал фырчать и называть Сынмина стерильным пианистом, в котором нет души и свободы. Но Джисон был потрясен, что раньше не обращал внимание на этого пианиста, ведь соперник он действительно сильный, и в этот раз ему действительно нет равных.       С каждой сыгранной Сынмином нотой Джисон все больше уходил в себя, переживая все печальные воспоминания от смерти матери до недавней потери Минхо. По щекам градом начали течь слезы снова. На Джисона наконец рухнуло осознание того, что Минхо больше не будет рядом. Все это время он не мог принять тяжелой правды в полной мере, то и дело выпадая из реальности туда, где Ли жив. Джисону было страшно признать, что жизнь продолжается несмотря на то, что в ней больше нет Минхо. Было страшно понимать, что мир продолжает двигаться в прежнем темпе и ничего для людей вокруг не изменилось. Они не испытывают жгучей боли от потери самого важного человека. Это для Джисона Минхо стал центром и первой любовью, а для остальных он мог быть и никем. Хан ревел, пытаясь вырваться из сердца свои чувства.       А затем на смену горю пришел свет. Тот самый холодный лунный свет, который мягко освещал дорогу в ночи, и осознание того, что необязательно сейчас отпускать Минхо из жизни. Его больше нет, но пианист не готов попрощаться. Прошло слишком мало времени, чтобы можно было отпустить Ли из своей жизни, но и держаться за него не стоило так крепко. После потери любимого Хан не был пустой оболочкой, он все еще был человеком с близкими людьми, пережитыми радостями и горестями, эмоциями и целой жизнью впереди. Перед глазами проносились счастливые воспоминания с Хенджином и Феликсом, с Мунбель, с Минхо; мысли с планами на будущее, которых было не так много. К концу произведения парень не мог перестать улыбаться сквозь слезы, даже не пытаясь их вытереть. Его глаза вновь сияли, а на душе наступил покой. Джисон первым вскочил со своего места и начал громко аплодировать и кричать, а через мгновение весь зал утонул в овациях юному дарованию. Не было никаких сомнений, что именно Сынмин сегодня уйдет победителем, а Хан покинет концертный комплекс вновь готовый начать жить.       Его голова была пуста от всех тяжелых и страшных мыслей. Жизнь Хана только начинается. Запах приближающегося лета уже витал в воздухе, наполняя все теплом. Джисон подставлял лицо под теплые лучи, понимая, что перевернуть последнюю страницу главы в жизни, полностью заполненную именем Ли Минхо, он еще не готов. В будущем он обязательно отпустит свои чувства, а пока в сердце Хана цветет их первая и последняя совместная весна. *** Джисон вышел из автобуса, поправив рюкзак на плече. В воздухе пахло легкой сыростью и весенней свежестью, которое приятно сочеталось с солнечным теплом. На входе на кладбище цвела сакура. Розовые лепестки медленно опадали на дорожку, как будто тропинка вела не к могилам, а в обычный парк. Джисон был здесь не так часто, обычно приезжал вместе с Феликсом, но в этот раз был один. Ему нужно было встретиться с Минхо наедине. На могиле все то же фото, не изменившееся за год ни на каплю. Хан достал из рюкзака яблоко и желтую лилию, оставив подарки для Ли, и присел на корточки. В груди все еще щемило от тоски, но было легче. Джисон почти отпустил свою любовь. Сейчас он хотел так много всего рассказать Минхо.       – Вот и наступила новая весна. Пора подготовки к экзаменам, пора музыкальных конкурсов, пора любви. Моя первая весна после того, как ты ушёл. Может когда-нибудь, когда моя музыка будет тише, мы встретимся вновь. Ты же смотришь за мной? Ты слышишь мою игру? – Джисон поднял глаза, в которых были видны слезы, к ясному и бесконечному небу. – Так странно, что я все еще пытаюсь найти твои глаза полные свободы. Я все еще держу тебя в своем сердце. И все еще выхожу на сцену, чтобы сыграть только для тебя.