Сыграй снова для меня

      Джисон сидел перед кабинетом в музыкальной школе. Он не был здесь никогда. Длинные коридоры пропахли деревом и лаком музыкальных инструментов. Мама говорила, что это место конвейер, и в нем музыка только умирает, поэтому тошнотворный узел быстро закрутился, вызывая головную боль и страх. Как будто он нарушил какой-то важный запрет и сейчас мама придёт его ругать. Этого, конечно, не происходит, но напряжение осталось. Ещё не поздно уйти. Хан собирается духом и сидит дальше, разглядывая узоры на полу в коридоре. Скорее не может уйти, потому что ноги ватные, а тело трясёт. Джисон пытается дышать, как его учили, это немного помогает. Из кабинета уже десять минут звучит Клод Дебюсси "Лунный свет" и все эти минуты пианиста трясёт от воспоминаний.       Концертный зал. Свет устремлен только на сцену, а вместо зрителей сплошная темнота. Клавиши нажимаются все тяжелее. Звук пропадает, как бы сильно Джисон ни бил. Нечем дышать. Хан впервые остановился, потому что из-за дурацких слез ничего не видно. Парень не помнит, как тогда ушёл со сцены. Кажется, его просто увели за кулисы. Сейчас, когда он слышит ту же композицию, с которой наступил его конец, некому увести парня подальше. Джисон один на один со звуком, и пианист проигрывает, как бы глубоко ни дышал. Его снова тянет на дно.       "Ради чего?" – вопрос Минхо снова всплыл в голове. Джисон собирался играть, чтобы выразить свои чувства к самому прекрасному скрипачу. Музыка – единственный способ показать всю любовь, которой наполнено тело и душа подростка. Хан выдохнул и расслабился, повернув голову к окну. Небо сегодня затянуто серыми облаками, наверное, будет дождь. Это напомнило тот день, когда Минхо впервые оставил пианиста одного, ничего не объяснив. Джисон хотел успеть до того, как улицы заполнит вода, чтобы добежать до больницы к Ли. С их последней прогулки старший все же простыл и ему запретили выходить без присмотра родителей из больницы. Оба парня были расстроены этим фактом, но с другой стороны это было обосновано. Несколько дней состояние скрипача было ужасным настолько, что никого не пускали в палату. Ли каждый день писал пианисту о том, как ему до кошмарного скучно сидеть с медсестрами, которые продолжали бурчать на него.       – Хан Джисон? – удивлённый голос за спиной заставил Джисона обернуться. Из кабинета выходил Сынмин. Точнее он замер в дверях, крепко сжимая ручку в ладони. – Что ты здесь забыл!? – в голосе Кима звучало удивление и злость, как будто Хан прямо у него на глазах забрал важную вещь. Сынмин застыл, его жевалки заходили в напряжении, пока глаза бегали в смятении. Почему Хан Джисон сидит около кабинета преподавательницы Кима? Она же могла взять его прямо перед конкурсом, чтобы подготовить!?       – Я его учитель для конкурса, – Чанбин появился в коридоре и кивнул Хану заходить в кабинет. – Один несносный скрипач пытался уговорить мою маму, но она отказалась из-за своего слишком ревнивого ученика, – Со покосился на Кима, который почти кипел от злости. Сынмин ничего не сказал, лишь гордо задрав нос, словно его не задевает присутствие бывшего соперника.       – Чанбин, перестань дразнить Сынмина, – госпожа Со собрала свои вещи и направилась к выходу. – Я отказалась, потому что считаю, что мой подход в обучении не подойдёт Джисону. Кстати, здравствуй, – женщина кивнула Хану, на что он неловко прощебетал приветствие в ответ. Госпожа Со поправила свою причёску и вышла с Сынмином, обсуждая предстоящий конкурс и ошибки. Для неё это было так же важно как и для Кима, поэтому она не была готова взять Джисона под свою опеку. Хану нужна не победа или приз. Ему нужно сыграть перед Минхо на сцене, во что бы то ни стало. Он идёт с серьёзными и четкими намерениями, которые госпожа Со, как преподаватель, может загубить. Она знает, что не сможет направить Джисона в верном направлении.       В музыкальном кабинете пахло постаревшим деревом и чем-то приятным, возможно, духи Госпожи Со с годами впитались в здешний воздух. Хан оглядел просторную комнату, в которой, по словам матери, могли загубить весь его талант и труды. На самом деле он мало чем отличался от комнаты, в которой занимался Джисон. Здесь даже дышать было легче, чем в небольшой комнате, где стояло только фортепиано и высокий шкаф заполненный книгами с нотами. Сейчас Хан понимает, что не было в его жизни ничего страшнее той комнаты, где мать могла часами мучить, пока сын не сыграет идеально. В той комнате музыка умирала с каждым днём.       – Так, что ты будешь играть? Уже выбрал? – Чанбин сел на стул, закинув ногу на ногу. Джисон сел за пианино, задумчиво разглядывая потолок.       – Блестящий полонез, – ответил Хан. Старший лишь хмыкнул и развернулся лицом к своему ученику.       – Интересный выбор. Минхо надоумил? – поинтересовался Чанбин, листая нотную тетрадь матери в поисках нужных листов. У неё точно должно быть это произведение, если все её ученики безупречно могут сыграть его. Все, кроме Минхо, конечно же, если судить по системе оценивания конкурсов. Любое произведение он играет по-своему, "грязно", как говорят все преподаватели. Но почему-то госпожа Со ещё не прогнала его взашей, значит, было в нем что-то, что могло зацепить.       – Так я же буду для него играть, – Хан слегка улыбается, опуская взгляд на пустующий пюпитр. – Хочу посвятить это выступление полностью ему.       – Похоже, он действительно тебе нравится. Он твоя первая любовь да? – Джисон тут же покраснел, резко повернув голову на Чанбина, как будто старший поймал его за чем-то непристойным. – Можешь не отвечать, на твоем лице все написано, – посмеялся Со, поставив перед своим протеже ноты. – Ты уже репетировал это произведение, да?       – Да. Несколько дней, пока Минхо нельзя было навещать. Играл только это, – признался Джисон тихо, как будто рассказывал свой большой секрет. Блестящий полонез был настолько пронизан Минхо, что это помогало Хану хотя бы немного утолить свое желание встретить Ли. Раньше произведение Венявского казалось Джисону слишком весёлым, в нем так мало чувств и глубины в отличие от чего-то драматического. Сейчас же оно наполнено всем, чего Джисон желал. Свободой, радостью, желанием жить, безумствами, запахом зеленых яблок и ночным воздухом.       – Ты уверен, что тебе вообще нужна моя помощь? Кажется, что ты и без меня неплохо справляешься с подготовкой, – Со дёрнул бровью и уголком губ, с прищуром глядя на юного пианиста.       – Я… я все ещё не могу слышать то, что играю, сбиваюсь с ритма и фальшивлю. Особенно, когда есть слушатели, – Хан дёрнул рукав своей кофты, натягивая на ладонь. Ему было неловко рассказывать о своих проблемах, но иначе Чанбин бы не мог даже представить, какой подход требуется к Джисону.       – Ладно, давай начнём. Играй, как будто Минхо сейчас здесь. Сидит, скажем, – Со оглядел кабинет в поисках идеального места для воображаемого Минхо. – Вон там в углу у книжного шкафа.       – Мне отсюда не видно, – Джисон вытянул шею, пытаясь увидеть то место, где сидит воображаемый Ли.       – Нет, нет, – твёрдая рука усадила Джисона на место. – Не смотри туда, иначе магия не сработает.       Джисон выдохнул и сел ровно. Пальцы уже были на готовности. Первые касания к клавишам заполнили комнату чистым звучанием. Хан читал ноты, следя за всем своим телом, не давая себе отвлечься. Один неверный шаг и он упадёт в пропасть, где потонет. Чанбин стоит рядом. Он не давит, но ощущение, что осуждение так и льётся из него прямиком на Хана. Звуки медленно затухают, как под водой, пальцы мажут мимо клавиш. В кабинете вдруг стало душно и жарко, в глазах поплыли ноты.       – Минхо здесь, – доносится до разума, сквозь толщу эмоций и страхов. Джисона это успокаивает. Точно, образ Ли сейчас перед пианистом. Он сидит в углу и почти засыпает под мелодию, рассказывает, как его достали медсестры, и ест фрукты.       Запах яблок и таблеток фантомно касается носа Хана, окончательно погружая в несуществующий образ. И что-то происходит. Музыка замедляет свой поток, словно желает заткнуться и прислушаться к тому, что делает парень. Она больше не пытается потопить пианиста в его эмоциях. Джисон чувствует легкость в пальцах и перестаёт бояться. Он начинает играть, не заботясь о том, что кто-то может услышать. Там, за дверью кабинета, стоят люди, и мало кто из них ожидает услышать что-то идеальное. Хан играет неидеально, но от всего сердца, вкладывая свои чувства в каждое движение. Джисон уже не думает, будет ли его музыка кому-то нравиться, он просто играет настолько, насколько может, и это становится его лучшим выступлением.       Завершив композицию, он минуту не двигается, потому что слышит тихие аплодисменты, а это стало непривычно. Джисон смотрит на Чанбина, но его руки в карманах, а хлопки продолжаются. Со, заметив растерянность в чужих глазах, кивает в сторону угла, где сидел воображаемый Минхо. Хан приподнялся на полусогнутых ногах и чуть не упал обратно. В том самом углу у книжного шкафа сидел настоящий Ли Минхо, из крови и плоти. Скрипач улыбался, смотря на Джисона, в его глазах скопились слезы, которые никак не могли выйти наружу. Не из-за того, что не мог себе позволить, ведь "парни не плачут", а потому что все слезы уже впитались ночью в подушку, когда Минхо был один. Очередная истерика накатила уже как по расписанию, после чего сил не было не на какие проявления эмоций.       Этот момент, когда взгляды Минхо и Джисона пересеклись, был слишком личный. Как будто две вселенные столкнулись, вызвав мощный взрыв и образовав нечто новое и еще неизведанное. Чанбин быстро понял, что двум музыкантам есть, что обсудить и покинул кабинет без лишних вопросов и слов. Вот только после ухода Со они продолжали молчать, как будто слова и не были нужны. Они общались на каком-то ином уровне, читая мысли друг друга. У Минхо на коленях лежала скрипка, новая совсем. Пальцы скрипача немного подрагивали то ли от волнения, то ли от недуга. Ли взял скрипку и смычок, пытаясь унять всю дрожь в теле. Джисон смотрел на скрипача, как будто видит что-то невероятное.       – Подожди. Ты правда хочешь сейчас…?       – Сыграй для меня, Хан Джисон, – слабо улыбнулся Минхо, зажав скрипку между плечом и щекой.       И пианист не мог ослушаться своего скрипача, как по указке начиная играть вступление. Быстрые движения были четкими, правильными, идеальными до боли во всем теле. Как будто мать с линейкой стоит рядом, чтобы в любой момент ударить Хана по пальцами за неправильные ноты. Но все страхи исчезают, когда вступает Минхо. Дрожащие звуки скрипки неожиданно ворвались в произведение, наполняя мёртвую игру жизнью и свободой. Джисон продолжал играть, откликаясь на каждую ноту скрипки Минхо. Они создавали магию вместе, сливаясь в единую гармонию. Все остальное исчезло: комната, Чанбин, люди снаружи, даже время. Существовала только музыка, которая их объединяла. Их души говорили друг с другом через звуки инструментов. Они передавали свои эмоции, свои радости и страдания. Музыка стала их языком, который был глубже и понятнее любых слов. С каждой нотой Хан и Минхо раскрывали свои души, делились частями себя, которые никогда не рассказывали никому другому. Их музыка стала откровением, которое их объединяло и цепляло сердца тех, кто слушал. Даже когда Минхо замедлялся и играл совсем мимо нот, он не останавливался, а Джисон не сбивался, подстраиваясь под ритм старшего. И когда последние звуки затихли, в кабинете воцарилась тишина.       Джисон и Минхо смотрели друг на друга, их глаза были полны благодарности и понимания. Они знали, что эта музыкальная встреча была неповторимой по многим причинам. Хан первым отмер и подбежал к Ли, врезаясь в слабое тело своим весом. Они обнялись, физически подтверждая свою связь, которая возникла через музыку. Слезы радости скатились по щекам Джисона, а Минхо улыбался, словно понимал все, что хотел младший сказать своими немыми нотами. Это был их музыкальный момент, момент, когда две души столкнулись и создали нечто прекрасное. И они были готовы идти дальше, покоряя мир своей музыкой и своим искусством, зная, что они не одни, что они есть друг у друга. По крайней мере, Джисон ощущал это, надеясь, что Минхо тоже разделяет это чувство.       – Я думал тебя не пускают из больницы, – Хан смотрел с толикой удивления, как будто перед ним голограмма, а не человек.       – Я с родителями. Они внизу, – Минхо опустил скрипку, укладывая её на колени. – Не мог пропустить твою первую репетицию. Хорошую композицию выбрал, но есть ведь что-то получше, – старший выглядел смущенно, отчего сердце Джисона застучало быстрее, а на лице появилась короткая улыбка.       – Но ты не играл что-то "получше" каждый день в кабинете музыки в школе, – неловкое молчание заполнило комнату. Минхо натянул рукава кардигана на ладони, собираясь с мыслями и подбирая слова.       – Ты уже исполнил мою мечту и сыграл для меня. Тебе необязательно участвовать в конкурсе, – Ли не смотрел на Джисона, изучая почти не тронуть царапинами скрипку. Хан резко схватил чужое лицо в свои ладони, заставив Минхо посмотреть на себя. Старший широко раскрыл глаза, смотря на осмелевшего Хана. Джисон выглядел до ужаса мило и одновременно серьезно, что в глазах Ли читалось лишь одно – человека лучше Хана он никогда не встречал и не встретит в своей жизни.       – Я выйду на сцену и буду участвовать в конкурсе. И ты обязательно посмотришь, как я выгляжу в костюме! – Минхо на слова Хана только улыбнулся и кивнул совсем слабо, как будто и не хотел кивать. – Ты, наверное, устал. Тебя надолго отпустили из больницы?       – У нас еще есть время. Не волнуйся об этом, просто… просто позволь мне ненадолго остаться с тобой, – Минхо взял руки Джисона в свои, мягко переплетая пальцы с нежной улыбкой.       – Ты можешь остаться и на всю жизнь! – Хан повысил голос, вскакивая с места, но не отпуская рук старшего, лишь крепче сжимая ладони. Минхо вздрогнул и резко опустил взгляд, перебирая пальцами костяшки Джисона. – И-извини… я переборщил?       – Ага. Никогда так смущенно себя не ощущал, – Минхо посмеялся, утыкаясь лбом в сомкнутые ладони. Его теплое дыхание ощущалось по-родному, что не хотелось терять это чувство. – На всю жизнь… не слишком ли долго? Мы не знаем, что измениться в нашей жизни даже в следующем году.       Джисон молчал, обдумывая слова Минхо. Старший был прав в том, что слова Хана излишне громкие для того, кто еще даже школу не закончил. Впереди множество трудностей и изменений в жизни. Продолжат ли они общение после выпуска Минхо? А когда выпустится Джисон? Будут ли они держать связь, даже если будут учиться на разных факультетах? Университетах? Городах? Минхо никогда не говорил о своём будущем. Джисон боялся думать о грядущем. Было страшно думать о том, что Хан останется без человека, который вернул в пианиста любовь к музыке.       – Можешь пообещать мне кое-что? – шёпотом спросил Минхо.       – Да, все, что угодно, – кивнул Хан, зная, что Ли не станет просить чего-то невозможного для него.       – Если однажды наступит день, когда мы не сможем быть вместе, – Ли сделал паузу, глубоко вдохнув. Ему было сложно говорить, отчего у Хана возникла тревожность. – Держи меня в своем сердце. Тогда я всегда буду рядом, – старший улыбнулся, протягивая мизинец для скрепления обещания.       – Обещаю, – прошептал Джисон, соединяя мизинцы с Минхо. Хан чувствовал себя странно, ощущая, с каким трудом Ли сгибает палец.       Они просидели в кабинете недолго, ведь вскоре родители Минхо начали звонить, потому что пора было возвращаться в больницу. Джисон помог Ли подняться с места и спуститься вниз. Старший еле мог шевелить ногами, все крепче хватаясь за кофту Хана. Господин Ли встретил парней на первом этаже, подхватывая сына под локоть. Хан остановился на месте, наблюдая за тем, как его любимого уводили в машину. Чувство беспокойства в груди крутилось все сильнее, как будто он никогда больше не увидит Минхо. Хотелось сорваться и подбежать к возлюбленному, крепко обнять и не отпускать от себя.       Следующие дни Джисон усердно репетировал под расслабленным руководством Чанбина, который особо не делал никаких замечаний. Со следил лишь за тем, чтобы Хан не уходил в паническую атаку, и вовремя останавливал своего ученика, чтобы дать время для передышки. Перерывы из-за состояния Сона с каждым разом они делали все реже, Хан действительно хорошо справлялся с собой, каждый раз вспоминая о Минхо. Две недели пролетели незаметно. Джисон уже уверенно играл, почти не страдая от паники. После каждого урока пианист бежал в больницу и радостно хвастался Минхо о своих успехах. Ли не мог не улыбаться, когда видел расцветшего Хана рядом, и, кажется, сам скрипач наполнялся энергией любимого. Даже медсестры, приходившие поменять капельницу во время встреч Минхо с Джисоном, удивлялись с какой живостью их пациент общался и даже улыбался. Хан не понимал, чему удивлялись женщины, и даже не мог представить, сколько еще сможет видеть счастливое лицо Ли.       Минхо сидел счастливый после очередного визита Джисона. Хан принёс с собой запись своей игры с репетиции в тот день, а скрипач не мог не гордиться своим любимым парнем. Ли слушал мелодию пианино в наушниках и перечитывал свое письмо на листке, вырванном из нотной тетради. Почерк был кривым, но Минхо очень старался несмотря на тремор и судороги в пальцах. На тумбочке у кровати лежал букет любимых жёлтых лилий, а рядом несколько фотографий. Несколько снимков после провального выступления, где Минхо выглядел как победитель в кругу друзей и брата. Фотография с фестиваля, где Джисон с Минхо улыбались, держась за руки. Именно она вместе с завершенным письмом лежала в конверте для "Лучшего пианиста" уже два дня. В глубине души Минхо наивно надеялся, что Джисону не придётся читать то, что написано в письме. Что ему не придётся доставать совместную фотографию из плотной бумаги конверта. Смотря на этот снимок, Ли чувствовал радость и тоску одновременно, ведь уже знал...       Минхо хотел разорвать дурацкое прощальное письмо для Джисона, потому что оно не имело никакого смысла. Ли чувствовал себя не так плохо, возможно у него есть больше времени, чем он думал. Он даже успел рассказать родителям, что чувствует себя лучше и о своем желании уехать в Пусан на выходные, если его состояние останется стабильным. Но парень не успел ничего сделать с конвертом, выпавшим из рук. Скрипач почувствовал резкую слабость и головокружение. Уши начало закладывать, поэтому музыка начала доносится до мозга глухо, а после и вовсе мелодию начал перебивать писк. Минхо снял наушники дрожащими руками, ему было жарко, отчего дыхание стало тяжелым, а легкие сдавливало до боли. В глазах мутнело и плясали чёрные пятна. Ощущение пространства начало уплывать от парня, как бы он ни пытался сосредоточиться на чем-то, чтобы избежать потери сознания. Ли не мог подать голоса, чтобы позвать медсестёр, поэтому начал судорожно искать экстренную кнопку вызова медицинского персонала. Минхо не мог сориентироваться в пространстве, несколько раз ударившись о железную койку и уронив букет цветов и капельницу, разбив ёмкость с раствором. Скрипач все же нашёл кнопку, несколько раз нажав на неё, но и без этого медсестры уже сбежали на шум из палаты. Женщины окружили Минхо, но парень не мог разобрать их слова. На Ли надели кислородную маску, чтобы помочь ему хотя бы дышать. Скрипач едва ли был в состоянии удерживать себя в сознании, особенно, когда кровь хлынула из его носа. Ли сжимал руками экстренную кнопку, но постепенно хватка ослабла и руки упали на кровать.       – Состояние тяжелое! Зовите врача, и в реанимацию пациента! – закричала старшая медсестра, заметив, что пациент потерял сознание.       По коридорам поднялся шум. Минхо везли в реанимацию, отслеживая его состояние. Он ещё был в сознании, осмысляя происходящее вполне чётко, но его тело было полностью бесконтрольным. Это пугало больше всего, ведь он даже не мог подать никаких сигналов окружающим, оставшись в пугающей темноте один. Еще месяц назад он думал, что готов к своей смерти и уже принял ее как нечто неизбежное и скорое. Хотел покинуть мир тихо без лишней трагедии, поэтому редко принимал посетителей, кроме Джисона. Хан всегда был исключением, был звездой, которая горела только для Минхо и указывала путь. Ли относился к смерти спокойно, но сейчас он близок к концу как никогда, и он совершенно не готов. Минхо не хотел умирать, ведь у него с Джисоном еще столько всего впереди. Он так хотел увидеть любимого на сцене за фортепиано, играющим мелодию, ставшую чем-то родным. Еще Джисон хотел вместе поехать в Пусан на каникулах, чтобы погулять по морскому берегу. Минхо не мог упустить этот шанс и просто умереть сейчас! У него же вся жизнь впереди! Он уже рассказал родителям о своих планах. Он хотел увидеть море, провести лето с Джисоном. Минхо даже думал, что сможет вернуться в школу к началу занятий и снова сидеть после уроков в музыкальном классе с Ханом, обсуждая, какие Феликс и Хенджин влюблённые и противные до мурашек идиоты.       Врач уже был на месте, помогая подключить Ли к необходимому оборудованию. Фетальный монитор отображал излишне учащенное сердцебиение и аритмию с высоким давлением. Последнее, что услышал Минхо прежде, чем потерять сознание, стальной голос врача, диктующий позвонить родителям пациента. И почему этот момент наступил именно сейчас, когда Минхо хотел жить больше всего? Когда у него появился тот, ради кого хотелось прожить долго и счастливо бок о бок.       "Прости, Джисон, кажется, я не смогу прийти на твоё выступление,"– Ли отдал последние силы на слабую полуулыбку, отпуская последние частички своего сознание в темноту.