Дом, который построила я

Я не знаю, когда это стало проблемой. Окей? Не знаю. Сколько себя помню, я была трудоголиком. Если я не училась, то подрабатывала у знакомых — то на стройке, то в автосервисе, то грузчиком, вот такая всякая мелочовка. Если не училась и не работала — вероятно, помогала отцу с ремонтом. Или спала. Учёба, работа, учёба, снова учёба — я выгрызала себе место в колледже, стипендию, грант на исследование, потому что своих денег на это у меня не было. В какой-то момент выпить вечером бутылочку пива стало неплохим отдыхом. Я уставала настолько, что у меня не было сил даже ебаться с нашим стареньким проигрывателем, заставляя его выдавать хоть какую-то картинку. Знаешь, мне давно стоило выбросить его. Отец был против, а потом это стало не моей проблемой. Я наконец получила грант на исследование рэдстоуна и тут же собрала вещи. Земли смп — аномальная зона. Техника тут сгнивает в считанные часы, ну, за редким исключением — и у исключений этих нет системы вовсе, понимаешь? Откат на столетие в прошлое. Никаких тебе больше сраных кассет. И вот сюда я приехала с одной только сумкой да с моей гордостью, собственноручно созданным техническим калькулятором, который тоже в считанные часы сгнил. Нужно было его продать, а не шляться по чужим огородам, пытаясь сообразить, чё пожрать. Говорили, что земли смп прокляты. Я зря не поверила, знаешь. Тут все — конченые, а те, кто такими не являются, тоже очень скоро ёбу дают. Только я про это теперь знаю, когда просиживаю задницу в Пандоре и пытаюсь на трезвую голову осознать, что за тварь мы тут охраняем. Но это было потом, окей? Когда я приехала, я была нищей студенткой с грантом на исследование рэдстоуна. Много ты знаешь о рэдстоуне, приятель? Мой милый красный камень, моя страсть, моя вера, моё единственное с ранних лет увлечение. Считай, что электричество — только без огромных электростанций, без сжигания угля и создания огромных дамб, вообще без источника. Поставь плиту, пододвинь на неё тумбу потяжелее — вот и вечный двигатель. Думаешь, невозможно? Да рэдстоун клал на все законы термодинамики, приятель! Но я отвлеклась. У меня был грант. Такая вещь, такое удивительное явление, нахрен ломающее любые наши представления о законах мира — и веками не привлекала никакого внимания! Я понимаю — она нестабильна, сложна в добыче, её нельзя изолировать, а частицы могут взорвать твои лёгкие, если ты достаточно дурак, чтобы ей дышать. И прочее, прочее. Но я не просто так приехала на земли смп. Здесь активно ведётся её добыча из самого большого карьера на всей Земле! Я должна была быть здесь. Если бы я знала, кем тут стану — осталась бы с отцом. Работала бы на стройке, в автомастерской, так и осталась бы синим чулком, а в итоге — тихо умерла бы от скуки. Но во мне, вчерашней студентке, было слишком много амбиций. Итак, я приехала. Меня никто не встречал, так что оставалось только домогаться до местных, спрашивая, как добраться до рабочего поселения у карьера. Вместо этого я каким-то образом оказалась у Понка. Я не знала, что можно любить живого так сильно, пока не познакомилась с ним. Он был врачом; он и сейчас лечит людей, насколько я знаю. Хотя, вероятно, с одной рукой делать это сложнее. Но до этого ещё надо дойти, понимаешь? Я расскажу. Это так долго было со мной, и кажется, что ещё немного — и эта вина сожрёт меня изнутри. Он был хаосом и беспорядком. Так странно было видеть разницу между Понком-врачом и Понком-товарищем. Собранный, действительно понимающий что и зачем делает человек превращался в гиперактивную карикатуру по щелчку пальцев. Его дом этой хаотичности соответствовал — но, как я узнала, он там и не жил толком. Земли смп представляли из себя кучу разрозненных поселений, в которых можно было найти людей со всех концов света. Но среди них мало было людей востребованных профессий — так что Понк никогда на месте не сидел. Мы очень скоро с ним стали ездить вместе. Он лечил людей, для меня тоже нашлась работёнка. Стройка, хозяйство — пригодились широкие плечи для коромысла — и прочее, прочее. И инженерия красного камня. Здесь не работало электричество, но рэдстоун — за милую душу. И работать с ним на практике оказалось в разы лучше, чем мне всегда представлялось! Я могла создавать схемы, которые смогут действовать десятилетиями, и при этом для их работы не придётся сжечь все леса в округе. Это было в разы полезнее, чем сидеть с микроскопом, изучая теоретическую сторону. Если Понка все знали как врача, меня скоро узнали как инженера. Платили чем придётся за работу, но мы не жаловались — сам знаешь, как оно тут бывает. За починенную крышу дали переночевать, за вылеченного сопляка обеспечили продуктами на пару недель точно. Ну, если есть один Понк будет. Мне нравилось приезжать в Л’Манбург. При местной церкви — я впервые видела женщину на месте патриарха — всегда была работа для нас обоих. А ещё тут за просто так готовы были налить чего только душа пожелает. Л’Манбург сам по себе, был лагерем наркоманов, карманников и религиозных фанатиков; но все они знали толк в алкоголе. Понк не возражал, когда на нижней полке в нашей кухне поселились мои запасы. Я могла себе позволить выпить полкружки в выходной, вечером после суматошного дня. Я приводила наш дом в порядок, и он постепенно стал настоящим домом. С целой крышей, с забором, сплетённым не кое-как, с какими-то даже грядками, за которыми обычно смотрела соседская девочка. Я переделала всю мебель в нашем доме, сколотила его почти заново, и мне даже не нужно было слышать ничего от Понка — я видела, как он всё реже морщится из-за больной спины, и слышала, как он перестаёт ругаться, когда бойлер снова протекал. Кое-как сколоченная хибара стала нашим домом. Если честно, Понк меня на самом деле пустил на пару дней — я планировала дождаться проводника и отбыть в рабочий посёлок при карьере. И не уехала. Понк был хаосом, был самой жизнь — энергичной и подвижной, бьющейся под кожей, текучей и яркой, пьянящей получше любого градуса. Мне нравился его голос, его интонации, меня не смущали его резкость и громкость — и не такое видала, знаешь. Выросла я в такой яме, из которой могла и не выбраться. Может, и не стоило мне выбираться. Его не пугала моя гибридность, не отвращала моя внешность — ни слишком высокий рост, ни зелёные пятна по всей коже, ни споры, из-за которых я кашляю всю жизнь как туберкулёзник, ни мои глаза, за которые меня обычно тварью звали. Он стриг мне волосы поаккуратнее, менял фильтры в рабочем респираторе и целовал в щёку, забравшись на что-нибудь — с нашей разницей почти в две головы сам он не дотягивался. И знаешь, я могла бы быть счастлива. Вот так. Мы бы мотались по всему смп с работой, вместе исследовали бы рэдстоун — Понк думал о его использовании в зельеварении — и просто бы вот так жили. Мы с ним быстро сошлись — через пару недель я уже сколачивала нам двухспальную кровать, на которой сама могла бы вытянуть ноги, с моими семью с половиной футами. Благо, гибриды вроде меня не могут иметь детей — так что мы и не заморачивались, знаешь. Я построила наш дом. Я же его и разрушила. Всё началось так невинно. Моя половина кружки вечером стала полной, а потом двумя. Я позволяла себе выпить только в выходной — но постепенно стала прикладываться после тяжёлых дней. А потом просто так, чтобы спалось покрепче. Понк в то время не ругался даже. Только полушутливо напоминал мне, что женский алкоголизм не лечится. А я говорила, что я не алкашня какая-нибудь, что знаю меру. Я тогда правда думала, что знаю, понимаешь? Мне нужна была просто какая-то отдушина, что-то кроме работы. Что-то своё, личное, что я не делила бы с Понком. Что-то вроде его лимонных деревьев, с которыми мой милый носился, как с чем-то драгоценным. У него были лимоны. У меня — банка со спиртом и яблочный сок. Когда мы стали приезжать не в Л’Манбург, а в Манбург — так и не возьму в толк, зачем они так изголялись над названием — стало хуже. Шлатт начал своё правление за здравие. Мы проводили долгие часы, обсуждая создание в городе водопровода и отопления. Я горела первым своим большим проектом, сама лезла с лопатой к траншеям — благо, слабенькой я не была никогда. Работала тогда, как одержимая. Нам с Понком выделили квартиру в одном из новых домов — ему тоже работы хватало. Правда, он часто возвращался обратно, к своим деревьям. А я оставалась одна. И пила. Пила я и со Шлаттом. Он был неплохой мужик, понимаешь? Здравый, с юмором, с ним было о чём поговорить, он разбирался в алкоголе, а мне большего и не хотелось. Пойми меня правильно — дело было до Фестиваля. Я не знала, какой он изнутри паршивый. И в его личную жизнь не лезла — может, и зря. Может, я бы тогда раньше уехала. До того, как перешла от пятнадцати градусов к сорока. Может, я бы смогла защитить Понка от того, что он увидел. Они со Шлаттом были друзьями — конечно, Понк не лез в конфликт, стараясь всё же держаться нейтральной стороны, со мной и Бэдом. Бэд, кстати. О нём тоже есть что рассказать — но, наверное, не сейчас. Не к слову. Шлатт был конкретным алкоголиком. Я тоже, на самом деле — только тогда я этого не видела. Да и мой организм не успел ещё тогда разложиться так сильно. Когда Шлатт умер, Понк места себе не находил. Надо было бы радоваться смерти тирана, и мы радовались, да — только чуть меньше прочих, наверное. Потому что нам он был неплохим знакомым. Кем-то вроде доброго соседа. Понк винил себя, что не настоял на лечении. Он ведь врач — знал, что будет, если проспиртовывать организм так же усердно, как Шлатт. Тогда же в нашем уютном беспорядке впервые стало неприятно жить. Я пила — Понк перестал шутить об этом. Он ругался — я не слушала. Скажешь, как дура себя вела? Так и есть. Только мне же казалось, что это так, ерунда, понимаешь? Просто паранойя. Со мной-то ничего не будет. Я не алкоголик, не зависимая. Просто иногда мне хочется расслабиться, Понки, знаешь? Он кривился на это. Сейчас знаю, что правильно. А тогда я отмахивалась — позлится и перестанет, это же Понк, он же не следит за языком. Я звала его истеричкой, когда злилась, и пила, чтобы было проще игнорировать упрёки. Я любила то, как чужие голоса тонут в шуме, становятся далёкими и неразличимыми. Я любила пьяное головокружение, сонливость, даже странное чувство в горле. Пойми меня, пожалуйста — я этим не горжусь. Но тогда я так и относилась, что скрывать. Может, мы бы смогли прожить вот так, втроём, ещё очень долго. Я, Понк и мой запас алкоголя. Но я продолжала всё портить. Ты слышал о Пандоре? Неприступная крепость, тюрьма, из которой невозможно сбежать. Памятник работе рэдстоуна и человеческому упрямству. Сколько проблем было с её постройкой — я не упомню. Началось всё с Яйца. Бэд позвал меня посмотреть на что-то, что он звал прелестью. А я считала его нормальным, знаешь. Я не думала, что так восхищённо он говорит об огромной штуке, рядом с которой страшно дышать без респиратора. Которая шепчет тебе прямо в уши. Мы с Дримом стояли рядом с этим, и оно было не для нас. Не для живых, не для людей. Мы покинули эту яму — сейчас там храм, но веришь-нет, тогда это было просто ямой — в пришибленном молчании. Дрим приподнял маску и закурил, предложил мне — но я не курила. Мне тогда так хотелось выпить. О Лозе на трезвую голову говорить сложно; она как будто… разрушает сами основы. А потом Дрим предложил мне этот проект. Ящик Пандоры. Дрим. Как бы мне описать этого человека? Не последняя личность на землях смп. Я бы сказала, что его влияние выходит за рамки разумного. Не знаю, есть ли основания для этого или же дело в везении — да и не собираюсь знать теперь, когда он заперт в клетке. Зверьё. Ходят слухи, что он фанатик. Ходят слухи, что он педофил. И всем доподлинно известно, что он пытал и убивал людей. Но это мы узнали потом. Ты слышал об этом, наверное. Первый заключённый Пандоры; какая ирония — он был автором идеи, и он же первый стал её жертвой! Во всяком случае, так говорят. Как Страж этого места, я могу сказать, что Дрим вовсе не был первым пленником Ящика Пандоры. Первой была я. Такой масштабный, сложный проект, требующий высокой квалификации — и предложенный тем, чьё влияние на земли смп огромно. Эта работа стала моей одержимостью. Ящик Пандоры хлопнул крышкой над моей головой, и всё окончательно полетело в пропасть. Я не могла, просто не могла выбирать между одержимостью рэдстоуном и нашим уютным хаосом. Поэтому выбор сделал Понк. Впрочем, я забегаю вперёд, наверное. Итак, Пандора. Когда Дрим предложил создать её, я подумала о Бэде; о том, что это место должно стать ловушкой для него. Какая ирония. Это был абсолютно секретный проект. Разумеется — это должна была быть тюрьма, из которой невозможно выйти и в которую невозможно проникнуть! Я поначалу даже не имела права говорить, над чем работаю. Я почти не жила дома. Если приезжала — пила и садилась за работу. Мой новый технический калькулятор, собранный на основе красного камня, вибрировал и выбрасывал в воздух частицы, похожие на хлопья снега. Позволить Понку дышать этим я не могла, так что мой рабочий стол был спешно перенесён в сарай. Я перестала снимать респиратор, а менять в нём фильтры вспоминала уже сама. Мы редко спали с Понком вместе — по ночам я работала или пила. Он упрекал меня за перегар, я ругалась на лимоны, заполонившие дом — пришло время урожая, и все выходные он пропадал в саду. Наш дом рушился; начинала протекать крыша, скрипел пол, снова начал течь бойлер. Понк язвительно отмечал — ты, Сэмми, совсем на чертежах двинулась. Спрашивал, над чем работаю, и обижался, когда я отмалчивалась. А я просто не могла рассказать, понимаешь? Всё смешалось в моей голове. Стройка, чертежи сложнейших схем — некоторые из них я отправляла в институт, чтобы подтвердить, куда уходит грант — снова стройка, поездки к карьеру за материалами, Бэд со своими фанатиками, вертящийся у основ стен и жалующийся на расположение Пандоры. Всё это, подёрнутое алкогольной дымкой, смешивалось и искажалось в моей голове. И в этом совсем не уютном беспорядке не было места для нас двоих. Понк много ругался. Мы с ним много ругались. Но тогда мы ещё заботились друг о друге; даже если вечером мне объявляли, что не хотят слышать меня больше, я знала, что утром меня будут ждать таблетки и стакан воды на тумбочке, а в респираторе обязательно будет поменян фильтр. Я починила бойлер и крышу, когда получила отгул — Понка всегда так раздражали протечки. Знаешь, он готов жить в холодном, неуютном доме, спать на полу и есть траву — но главное чтобы было сухо. И у нас всё ещё были ночи. Иногда я просыпалась от того, как он придвигается ближе ко мне и прячет лицо у груди. Это… такие ценные воспоминания. Я так жалею, что не дорожила его теплом. Им самим. Скажешь, что я ублюдок, наверное. Так и есть — я просто позволяла всему лететь в пропасть, пока не стало слишком поздно. Моя тяга к выпивке выползла за пределы дома. Я, не скрываясь, пила на работе. Дрим с восторгом рассказывал, что хочет реализовать — как ребёнок, честное слово. Лез разбираться в чертежах, и хотя его лицо было закрыто маской, я чувствовала его нетерпеливое любопытство, проскальзывающее в изгибе губ и прищуре глаз. А я? Я наливала себе ещё немного водки. Никому не было до этого дела — мы, в конце-концов, были на стройке, кого вообще может это волновать? И я всё ещё хорошо работала. Я напивалась так, что не всегда могла не то что вернуться домой — добраться до нашего рабочего лагеря, ставшего буквально в пятиста ярдах от Пандоры. Спала прямо под строительными лесами. Но я всегда была трудоголиком. Помнишь, рассказывала уже? Веришь-нет, но даже в таком состоянии я без проблем могла продумать какую-нибудь особо изъёбистую схему. Иногда на работу ко мне приходил Понк. Я была рада его видеть, я скучала по нему — но всей душой ненавидела срывающийся крик. Его обещания, что я закончу как Шлатт. Он сравнивал меня с этим подонком, понимаешь? Сейчас я думаю, что он прав. Я уж точно не лучше. Но тогда я обижалась. И снова пила, когда возвращалась домой. Не знаю, была ли я хоть когда-то трезвой в то время. Может и нет. Был переломный момент. Послушай. Только не осуждай меня сейчас, приятель, хорошо? Тебе будет, за что меня ненавидеть. Только послушай ещё, пожалуйста. Я помню, как мы ругались. Это не было чем-то новым — я не просыхала третьи сутки, да ещё умудрилась сломать ручку на одной из дверей в доме. Дом наш, наш милый хаос, давно уже был заброшенным и неуютным — с грязными полами и полками, с протекающими оконными рамами, скрипящими половицами. Мутное грязное стекло, облезающая краска. Тараканы и мыши — они у нас завелись, представляешь? Понк кричал, что я алкашня, что меня дома нет, что я совсем на себя не похожа — не тот человек, которому он собирался делать предложение. Моё сердце на последних словах обмерло. Я переспросила — собирался? Шевелить языком было сложно. До сих пор помню, что Понк мне сказал. «Кажется, это хуёвая идея. Ты просто ходячая проблема и всё». Мне тяжело вспоминать, ладно? Я по-настоящему испугалась тогда. Не за себя, окей? Давай кое-что проясним. Я гибрид, как видишь. И я всю жизнь работала физически — как думаешь, сколько поднять могу? Вот то-то и оно. Понк меня ниже почти на две головы. Как-то раз мы примерили на него мою кофту — и он в ней утонул. Не кофта, а слишком широкое платье. Когда мы ещё были вместе, я носила его на руках. Нас это не смущало никогда — Понку, кажется, это даже нравилось. Раньше. Однажды я захотела его ударить. Как раз тогда, когда он выкатил это вот про предложение. Я подумала, как легко это будет. Мне не нужно сжимать кулаки, чтобы победить — мы в разных весовых категориях, понимаешь? Я могла так легко уронить его на пол, заткнуть нахер, чтобы он замолчал и больше никогда-никогда не… Я испугалась. Игнорируя его крики, взяла сразу всю бутылку и ушла в сарай, к своим чертежам, которые уже стала заливать вода. Я сидела и напивалась вусмерть, и меня тянуло то рыдать, то блевать. Это ненормально, понимаешь? Я его любила. Я его и сейчас люблю — а тогда так легко подумала, что могу поднять на него руку. Что так можно. А это ублюдство. Нельзя так, нельзя о таком даже думать, блять. Я бы хотела всегда помнить об этом. Знаешь, как чувство вины заживо жрёт? Когда ты смотришь на свои руки и не веришь, что вот это вот — правда часть тебя. И так хочется, чтобы это был кто-то другой. Кто-то не ты, потому что себя-то ты знаешь, так? Ты бы так не поступил, да все сто, ты так уверен. Только руки в засохшей крови всё же твои. Я расскажу тебе, как докатилась до такого. И послушай моего совета, приятель. Не бери в рот ни капли. Чем наша ссора тогда закончилась — не помню. Знаю, что Понк уговорил меня выйти из сарая. Или, может быть, вскрыл замок и вытащил меня. Но следующим утром я проснулась в нашей кровати, и рядом был стакан воды с парой таблеток, пахло едой. Понк был на кухне. Он тяжело вздохнул, когда я вошла в комнату, и попросил поесть. И пока я пыталась запихать в себя кашу, он взял меня за руку и тихонько, без обычной своей уверенности спросил — ты же понимаешь, что это зашло слишком далеко, Сэм? Это уже не просто способ расслабиться, не вдохновление для работы. Это тебя заживо жрёт. Так нельзя больше. Веришь-нет, а я снова разревелась. Это было… он вообще никогда мягким не был, понимаешь? Понка назвать заботливым — рассмешить всех наших знакомых. Не знаю, почему он дал мне ещё один — какой уж по счёту — шанс. Не знаю, почему он так верил в меня. Я рассказала ему, почему убежала. Что хотела его ударить, понимаешь? Поднять руку на человека, которого люблю. Я тогда наивно думала, что падать ниже уже некуда, что вот оно — самое ужасное, то, после чего наше общение окончательно прервётся. Но мне дали ещё один шанс. И я его проебала. Понимаешь, мне казалось, что перестать пить — это хуйня. Как будто я не зависимая. Могу просто взять и прекратить. Дура! Какая я была наивная дура. Послушай. Мы тогда вылили весь алкоголь. Я взяла пару отгулов на то, чтобы прийти в порядок и привести в порядок наш дом. Понк оставался рядом со мной, и… послушай, я не хочу, чтобы это звучало как обвинение, хорошо? Он сделал тогда всё что мог и ещё больше. Но я просто не могла больше там оставаться. Мне казалось, что я задыхаюсь в доме, который был нашим райским садом когда-то. Я не могла видеть, как опасливо Понк на меня смотрит, как боится оставить меня одну в комнате — но при этом вздрагивает, стоит мне слишком резко двинуться. А потом прячет это, делает вид, что не боится. Я просто… Я так ненавидела себя. Я всё испортила, дура, идиотка. Знаешь — когда человек говорит, что может ударить, от него нужно бежать со всех ног. Лучше бы мы тогда окончательно разошлись. Я начала проёбывать свой последний шанс с ухода в трудоголизм. Если не говорить о Понке, у меня всегда было две любви. Две зависимости — выпивка и рэдстоун. И лишившись одной, я с головой ушла во вторую. И, как со всеми зависимостями, это стало меня разрушать. Стройка Пандоры заканчивалась. Дрим всё реже появлялся на проекте, увлёкшись очередной тяжбой с новым опять-Л’Манбургом. Рабочий лагерь понемногу сворачивался — оставалось лишь закончить некоторые схемы, так что в тюрьме было лишь несколько человек. Я и пара товарищей, которым был интересен рэдстоун. Но скоро пропали и они. Я их сама выгнала. Не знаю, когда это началось. Просто… просто все как будто сговорились, понимаешь? Меня раздражал каждый вопрос, каждое слово, да просто-напросто всё! Споры жгли глотку, я срывалась на оставшихся рабочих, на случайно забрёдших в Пандору сектантов — эти чудики так и продолжали там шляться. Я на всех орала. Даже на Понка. Понимаешь весь пиздец? Я срывалась на человека, который пытался меня вытянуть из зависимости. Он мне простил даже вещи, которые прощать никогда нельзя. А я… я… Погоди. Погоди, пожалуйста, я не могу. Как думаю о том, что сделала — ком в горле. Я даже не помню, понимаешь?.. я только видела кровь. Я знаю, что сделала, но я совсем ничего не помню! Просто… просто давай я расскажу, в чём уверена, хорошо? Договорились, окей? Я помню, как Понк приходил в Пандору. Она тогда ещё не функционировала полноценно — хотя, оглядываясь назад, я могу сказать, что до этого дня оставалось совсем немного. Помню, как он дурачился. Вёл себя так же, как когда мы только познакомились — сплошная язвительность, хаос в кристаллах, подвижность и снопы искр. Я бы сейчас отдала что угодно, лишь бы снова увидеть его таким. Тогда — понимаешь, какая дура — я его просто выставила из Пандоры с руганью. Мешает, мол. Чистоты ради — работать он правда мешал. Я хотела проверить несколько особо сложных частей схемы; ну, так, удостовериться, что энергия идёт куда надо. И болтовня прямо над ухом раздражала. Но всё же, всё же… Знаешь, он готовил мне сюрприз. Хотел всё-таки обвенчаться — символически, конечно, кому в этих проклятых землях есть дело до документов?.. Но для него — для нас, давай честно, для нас обоих это было важно. Я испортила и это. Когда ты пьёшь, у тебя появляются… соответствующие знакомые. Знаешь же? Так вот. Меня продолжали звать выпить. Я обычно отвечала зло — потому что выпить хотелось — и никто не лез с расспросами. Мне как-то сказали, что я даже спокойная выгляжу угрожающе. Так что, сам понимаешь… Но как-то мы разговорились с одним парнем. Его не было на Пандоре — честно, даже не помню, где мы познакомились. Наверное, в Манбурге. И он как раз спросил — что я, в завязке? Нужно было сказать, что да. И закрыть тему. Но я, как понимаешь, никогда не умела поступать правильно. Мне отчего-то развязало язык — я спизданула, что мне жених запрещает. Я так надеялась, что мы всё же с Понком это сможем преодолеть… Не знаю, что у меня в голове было. Не помню, правда. Если честно, и вспоминать не хочу, что вертелось в моей тупой башке. Погань сплошная, не больше. Тогда с каждой выпитой рюмкой слова того парня — вспоминать не хочу, как его звали — начинали обретать всё больше смысла. С чего он тебе запрещает, да кто он тебе такой, вся хуйня. Я сорвалась. Не просто запнулась, нет — я полетела в бездну. Не знаю, почему вернулась ночевать домой, а не в Пандору. В горле стояли слёзы. Вот такая вот, вся красная и сопливая, срывающая голос из-за кашля и искусанная, я открыла дверь в наш уже давно не уютный дом. Спросишь, почему искусанная? Потому что с тем парнем мы потрахались. Я бы хотела тебе рассказать, что мне не хотелось, что меня принудили — просто чтобы было хотя бы не так паршиво, понимаешь? Только было не так. Когда я вернулась домой, Понк вышел меня встречать из спальни. Такой домашний, в чём-то из моей одежды, с растрёпанными волосами… и как в противовес — резкий, обиженный голос. «Ты что, пила, Сэмми?». Понимаешь, как Понк меня тогда звал? Веришь-нет?.. Он ещё стоял немного, не веря как будто. Рассматривал меня. А у меня на шее засосы были, понимаешь? Я не стану оправдываться. Я знаю, что сама это сделала. Не помню только, почему. Конечно, мы разъехались. Я даже не пыталась оправдываться. Извиняться — это одно, но уговаривать дать мне ещё шанс после того, что я натворила — совсем другое. Крышка Пандоры захлопнулась надо мной. Я поселилась в тюрьме, в каморке для охраны, а под моей койкой поселился спирт. Не помню, чтобы просыхала в те дни. Вообще почти ничего не помню. Был арест Дрима — мы волокли его до камеры, и меня всё в сторону вело. Наверное, пахло там за милю, не иначе. Вообще вся Пандора пропахла. Помню, как Бэд не спешил уходить. Когда все разбрелись уже, он остался; довёл меня до комнаты. Отобрал очередную кружку с водкой и вкрадчиво так сказал: «Сэм, я знаю, что ты сделала». Понк, оказалось, после той ночи прибился к их секте. Уж не знаю, уверовал резко или просто искал хоть какой-то под ногами опоры. Думаю, судить его уж точно не мне. Знаешь, это ведь всё ещё не конец. Не самое дно. Веришь-нет, а мои запои и измена, моя агрессия — не конец. Было… было кое-что хуже. Намного хуже. Эти земли по-настоящему прокляты. Я не знаю никого, кто не дал бы ёбу, оставаясь на смп. Ты, если тут поселишься, тоже свихнёшься — рано или поздно. Это место… как будто живое, понимаешь? И оно чужим не радо. Если бы я знала, кем стану, я бы осталась с отцом. Вот и всё. Подонок, мразь, предательница — как меня ещё назвать? Я отвлеклась опять, да? Прости. Я просто… я просто не хочу вспоминать. Я расскажу, я могу рассказать, но… Знаешь, сектанты со своим Яйцом обосновались совсем около Пандоры. Я надеялась пересечься с Понком… не снова начать общаться, нет конечно. Но хотя бы извиниться, объяснить, что проблема всегда была во мне. Всё вышло не так. Последний раз я его видела, когда сраные сектанты пришли капать мне на мозги. Им не нравилась, видишь ли, тюрьма, стоящая неподалёку от храма. Как будто я могла просто взять и переместить её. Понк был с ними. Он поболтал связкой ключей перед моим носом и сказал, мол, хуёво работаешь, Сэм. А потом… Знаешь, я наверное должна прояснить. Я на тот момент из запоя не выходила. Недели две точно напивалась подряд, не прекращая. Я едва ворочала мозгами — и тем более мне было тяжело стоять напротив него. Знать, что он теперь с этими яйцеёбами. Мы начали ругаться. Громко, грязно. Я орала, что он свихнулся, что ему нельзя тут находиться. Что если ключи хватать будет кто попало, то Дрим сбежит. А это не тот человек, которого ты захочешь видеть на свободе. Не знаю, что перемкнуло в моей голове, когда я решила отобрать ключи. Когда отволокла его в одну из камер и захлопнула дверь. Плохо помню, что там происходило. И… и я не хочу знать, если честно. Врезалось в голову только то, что Понк сказал: «Да лучше бы я сдох, чем видел, во что ты превратилась». Сейчас я знаю, что он был прав, называя меня чудовищем. Вот она, Сэм Дьюд. Уёбок, какого поискать. А в тот день? В тот день я взяла топор. Помнишь, я говорила, что у Понка нет кисти? Вот то-то и оно.