Ничего хорошего в Ромашковой Долине 2

Глава 8.

      Когда Копатыч (для задания он взял позывной «Коп») открыл круглую дверь, в доме он увидел таинственный полумрак. Войдя, он почувствовал, что по-настоящему просыпается. В комнате пахло грибами, бодряще веяло черными ягодками элеутерококка, еще несколько традиционно-медицинских запахов примешалось в этот букет, кажется, это были календула, велериана, ромашка. Но был еще один аромат — странный и едва уловимый, он слабо, негармонично выделялся в мешанине обонятельных ощущений, как тертое яблоко в оливье. Копатыч знавал этот запах лишь в молодости… Он появлялся тогда, когда два отдельных воплощения двух основных начал сливались в одно существо; и оставался после — незримым, эфирным туманцем, подрагивающим каждым дюймиком своих тонких, бесконечных граней.       Копатыч все еще был слишком ленив и телом, и мыслями, чтобы этот запах как-нибудь поворотно подействовал на него, тем более, он знал, что должен сохранить всю концентрацию на главное — свою миссию. Коп осторожно передвигал свое тело в глубину дома, прислушиваясь к каждому звуку. Вот под ногами уже палас, шаги его стали тише.       Копатыч замер. Он услышал странные звуки справа. Повернулся к углу комнаты. Увидел силуэт. От синеватой фигуры исходили белые кольца. Копатыч прищурился.       Там, под окном, облитый тусклым светом утренних сумерек, сидел блаженный, расслабленный, голый Кар-Карыч. Старый ворон беззаботно покуривал трубку и довольно сопел, то и дело приговаривая: «как хорошо… как хорошо…»       Копатыч стал медленно, крадучись, приближаться. Он запустил руку в шерсть на боку и нащупал рукоять топора, но не вынул его совсем. Руки его были ужасно слабы; самому ему слышалось, как они, с каждым мгновением, все более немели и деревенели. Он боялся, что выпустит и уронит топор… вдруг голова его как бы закружилась.       — Твою мать! Кто это?! — в испуге вскричал Карыч и вскочил на ноги.       Ни одного мига нельзя было терять более. Коп вынул топор совсем, взмахнул его обеими руками, едва себя чувствуя, и почти без усилия, почти машинально, опустил на голову обухом. Силы его тут как бы не было. Но как только он раз опустил топор, тут и родилась в нем сила.       Удар пришелся в самое темя Карыча, чему способствовал его малый рост. Он вскрикнул, но очень слабо, и вдруг весь осел к полу, хотя и успел еще поднять обе руки к голове. В одной руке еще продолжал держать трубку. Тут Копатыч изо всей силы ударил раз и другой, все обухом, и все по темени. Кровь хлынула, как из опрокинутого стакана, и тело повалилось навзничь. Он отступил, дал упасть и тотчас же нагнулся к его лицу; он был уже мертвый. Глаза были вытаращены, как будто хотели выпрыгнуть, а лоб и все лицо были сморщены и искажены судорогой.       Коп положил топор на пол, подле мертвого, и тотчас же полез ему в карман, стараясь не замараться текущею кровию. Там он нащупал помятые и как бы потасканные, но оттого более приятные, купюры. Копатыч вынул их, другой рукою он поднял трубку и зажал в зубах, после чего в свете тлеющего табака принялся пересчитывать.       — Сто, двести, триста…       На слове «четыреста» он услышал легкий крик или как будто кто-то тихо и отрывисто простонал и замолчал. Копатыч повернулся.       У дверей ванной стояла Совунья, с полотенцем на голове и заметно выпуклым животом, и смотрела в оцепенении на убитого Карыча, вся белая как полотно и как бы не в силах крикнуть. Увидав Копатыча, она задрожала, как лист, мелкою дрожью, и по всему лицу ее побежали судороги; приподняла руку, раскрыла было рот, но все-таки не вскрикнула и медленно, задом, стала отодвигаться от него в ванную, пристально, в упор, смотря на него, но все не крича, точно ей воздуху недоставало, чтобы крикнуть. Он бросился на нее с топором: губы ее перекосились так жалобно, как у очень маленьких детей, когда они начинают чего-нибудь пугаться, пристально смотрят на пугающий их предмет и собираются закричать. И до того эта несчастная Совунья была проста, забита и напугана раз навсегда, что даже руки не подняла защитить себе лицо, хотя это был самый необходимо-естественный жест в эту минуту, потому что топор был прямо поднят над ее лицом. Она только чуть-чуть приподняла свою левую руку, далеко не до лица, и медленно протянула ее к нему вперед, как бы отстраняя его. Удар пришелся прямо по черепу, острием, и сразу прорубил всю верхнюю часть лба, почти до темени. Она так и рухнулась, прямо в ванну, откуда вода еще не совсем успела спуститься. Произошел бульк, и тело утопло в заалевшем остатке воды.       Копатыч обшарил ее карманы и нашел там двести рублей. Досчитав деньги Карыча, он остановился на цифре шестьсот. И стал думать.       Шестьсот плюс двести… Восемьсот. Старухи не было в договоре… Двести мои. Стоп! Кто мне мешает сказать, что у пердуна было всего пятьсот? Триста?       Копатыч стал приплясывать. Остановился.       А если они знали, сколько у него было? Не-ет, откуда они могли знать? Следили? Допустим. Но за это время Карыч мог и потратить часть…       Копатыч снова стал приплясывать, а затем, вприпляску и вприпрыжку, выскакал из дома, напевая что-то мажорное.

Продолжение следует...