На ощупь в темноте

Первым ощущением, которое она различила после бесконечно долгого, как казалось, сна, была тошнота. Она томилась в желудке, постепенно подкатывая к горлу едкой желчью. Стараясь избавиться от этого неприятного жжения в пищеводе, Гермиона натужно сглотнула. Язык был сухим и шершавым, как наждачная бумага. И еще жутко хотелось пить. Вплоть до агонии. Жажда буквально раздирала заднюю стенку ее горла. Будучи все еще погруженной в темноту, она прохрипела не своим голосом: — Воды… Услышал ли ее кто-нибудь? Она одна? Она вообще жива? — Воды! — из последних сил повторила Гермиона, надеясь на помощь. Кто-то разжал ее окаменевшие челюсти, и к огромному облегчению в рот влилась спасительная жидкость. Она заструилась по горлу, заставив Гермиону закашляться. Она жадно пила подобно изнеможенному путнику, припавшему к источнику посреди безжалостной пустыни. — Вы меня сл…ш…те? — Пробивался чей-то голос будто сквозь толстый слой льда. Гермиона откашлялась после того, как ее мучительная жажда была утолена, и ответила через силу: — Плохо. Плохо, но… слышу. — Слух в норме. — Голос звучал уже более отчетливо. — Попробуйте пошевелить пальцами на руках. Следуя просьбам голоса, Гермиона попыталась шевельнуть пальцами правой руки. Они неохотно поддались. Казалось, будто она передержала их на морозе, и они практически полностью онемели, потеряв чувствительность и подвижность. — Очень хорошо, — похвалили ее. — Вы в порядке, не волнуйтесь. Мы выводим вас из искусственной комы. — Комы? — Гермиона почувствовала, что ее брови сошлись на переносице. Наконец, зрение стало возвращаться. Перед глазами замелькали темные пятна. Сначала они были мутные и едва различимые в уже привычной для нее черной мгле, но вскоре все прояснилось. Белый свет, направленный ей прямо в лицо, заставил ее зажмуриться от рези в глазах. — Вы помните, как вас зовут? Гермиона отвернула лицо от нависающей над ней лампы и постаралась сосредоточить взгляд на стоящей рядом с ней женщине. Она была в лимонном халате и помечала что-то на бланке поверх папки. Значит, больница Святого Мунго. — Гермиона Джин Грейнджер. Медсестра поджала губы и сделала очередную запись. — Можете сказать, в каком году вы родились? Дурацкие вопросы из магловских сериалов про врачей. — Тысяча девятьсот семьдесят девятый. — Гермиона уловила в собственном хриплом голосе нотку раздражения. — Вы пробыли в искусственной коме пять месяцев, — сообщила медсестра почти равнодушно. — Сегодня девятое сентября две тысячи восьмого года. — Что? — запнулась за эту цифру Гермиона. — Что последнее вы помните? Мозг все еще работал заторможенно, и приходилось прикладывать недюжинные усилия, чтобы направить мысли в нужное русло. Воспоминания были тягучими и вязкими как мед. Гермиона провалилась в них, тщетно пытаясь нащупать край. Годы в Хогвартсе, изнурительные и опасные поиски крестражей с Гарри и Роном. Да, точно, Гарри и Рон! Ее лучшие друзья. Затем сражение в Хогвартсе, лучи проклятий и запах смерти. Празднование победы и горькие слезы скорби на похоронах. Она идет по темно-зеленому мрамору атриума Министерства Магии, гордо улыбаясь прохожим. Серая мантия развевается у нее за спиной. Ей кивают, шепчут приветствия, интересуются ее мнением о погоде и последних новостях. Она подходит к двери своего кабинета, на котором вывешена табличка «Гермиона Грейнджер», а снизу указана должность… Но эти два слова расплываются, ускользают от нее. Бесконечные заседания, благотворительные мероприятия, фальшивые улыбки и пожимания рук. Все это мелькает перед внутренним взором Гермионы чередой кратких вспышек воспоминаний. И вдруг она натыкается на что-то совсем другое. Личное. Она сидит на диване перед горящим камином и нежно поглаживает рыжие волосы лежащего у нее на коленях мужчины. Это Рон. Да, несомненно. Когда это было? Нет, она помнит. Кажется, спустя пять лет после окончания войны, а она закончилась в тысяча девятьсот девяносто восьмом году. У Рона как раз в то время была такая стрижка — короткие пряди с выбритыми висками. Это она посоветовала ему сделать такую. Придать образу серьезности, подчеркнуть мужественность. Получается, это две тысячи третий год? А за этим воспоминанием — ничего. Пустота. Зияющая черная дыра в пространстве ее памяти. — Две тысячи третий год, — выдохнула Гермиона спустя долгие минуты размышлений. — Это последнее, что я помню. Но вы сказали, что я пробыла в коме пять месяцев. Почему тогда?.. — Мы ожидали подобного, — задумчиво подытожила медсестра. — Вы не помните последние пять лет своей жизни, верно? Ничего, начиная с событий две тысячи третьего года? — Я не… — Гермиона запнулась, чувствуя, как нарастает паника. — Не помню. Что со мной случилось? — Успокойтесь, прошу вас. — Заметив ее волнение, медсестра смягчила голос. — Иначе мне придется дать вам Успокоительное зелье. Вы в порядке и идете на поправку. Дальнейшее обсуждение будет возможно, когда вы окончательно придете в себя. — Как она? — раздался знакомый голос за закрытыми дверьми. — Гарри? — нахмурилась Гермиона. — Она очнулась? Что с ней? — Это уже Рон. Медсестра замешкалась и, опустив руку с зажатой в ней папкой, прошла к двери. Она выглянула в коридор. Гермиона через ее плечо увидела мелькнувшую в дверном проеме рыжую голову и родной голос, звучавший уже громче, совсем рядом: — Можно увидеть ее? — Это не рекомендуется, — отрезала медсестра. — Она еще не готова к посещениям. — Пропустите их, — попросила Гермиона, попытавшись повысить голос, но он сорвался на хрип. — Пропустите… Медсестра непреклонно заперла дверь перед носом ее друзей и вернулась к кровати. — Почему вы не пустили их? — Гермиона часто задышала, ощутив внезапную нехватку кислорода. — Я… Вы сказали, что я в порядке! Я хочу видеть своих близких. Может, хотя бы они расскажут мне… Медсестра отложила папку на столик возле кровати, взяла с него какой-то шприц с желтой жидкостью и вонзила иглу в предплечье Гермионы. Та зашипела от боли и возмутилась: — Что вы мне вкололи? — Это успокоительное. Вам нельзя волноваться, миссис Малфой. Миссис Малфой? Она ослышалась? Сошла с ума? Ей это снится? Гермиона изо всех сил пыталась бороться с накатывающей на нее волной неестественного спокойствия и сонливости, ужаснувшись такому странному и неожиданному обращению. Но проигрывала в этой битве. Веки слипались, став неподъемно тяжелыми. — Что вы сказали? — пробормотала она уже на границе между сном и явью. — Отдыхайте. — Это было последним, что она услышала, прежде чем нырнуть обратно в черный омут.