Ветер согревал ледяные воды

Мин-сюн в жару оказался по-настоящему душераздирающим. Цинсюань и в «хорошие» дни чувствовал в своём друге какие-то нотки тьмы и отчуждённости, но сейчас всё совершенно вышло наружу. Едва жара хоть немного спадала, как Мин-сюн становился раздражительным и злым, отстранялся от прикосновений, зло съедал всё, что попадалось под руку, разгрыз даже один из любимых браслетов Цинсюаня, проглотил и взглянул выжидающе, ожидая реакции. Злости, криков, отвращения. Цинсюань действительно был в ужасе, да в таком, что, схватив призрака за челюсть, пальцами полез к нему в рот, осматривая на наличие ран и порезов. - Да что же ты делаешь, боже мой! – вскрикнул, перепугавшись едва ли не до слёз. – Зачем?! Если ты голоден, просто скажи, я добуду всё, что захочешь! Это же больно! Он успел увидеть только искривлённое в недоверии лицо, когда те же зубастые челюсти вцепились в запястье, разрывая кожу. Язык тут же скользнул по руке, собирая ручеёк крови. Цинсюань только вздохнул. Это был не первый и не последний странный поступок. Главное, что никто не пострадал. А боль… по-настоящему больно – это смотреть в золотые глаза и видеть в них тёмное ожидание. Проверку. После какой выходки доброта Цинсюаня исчезнет, и он наконец ответит? Криком, оплеухой, созывом других богов, чтобы помогли справиться с Непревзойдённым. - Ну вот, - улыбнулся, укладываясь на подушки и раненой рукой подтягивая призрака в объятия. Тот челюстей не разжимал, но почему-то острые зубы не так больно впивались. – Тш, всё хорошо, всё хорошо, я здесь, я рядом, - погладил по гладким, как расплывшиеся по воде чернила, волосам. Им обязательно нужно поговорить, когда всё закончится. А когда жара расходилась на полную, Мин-сюн смотрел ранеными, озлобленными глазами, жался к рукам и цеплялся так сильно и больно. Крыл запахом так, что сжимались лёгкие, смотрел, смотрел и смотрел, будто старался наглядеться впрок. И всё то же ожидание во всём его существе. Ожидание неприятия, отстранения, расставания. Цинсюань глотал слёзы, укутывал всем собой в ответ. - О, мой дорогой, мне так жаль. Призрак отнял голову от его груди и посмотрел непонимающим, рассеянным взглядом. Нахмурился и подставил шею. Цинсюань с горчащей любовью прихватывал зубами кожу. Он резко проснулся, почувствовав движение и остывающие простыни. Мин-сюн сел на кровати, расчёсывая свои длинные гладкие волосы, чтобы стянуть их в тугой, болючий хвост. Цинсюань ещё толком не проснулся, последние незнамо сколько суток выдались теми ещё на физическую и душевную нагрузку, выцепил откуда-то из подушек свой любимый гребень, подтянулся, легонько шлёпнул по рукам, без капельки злости и раздражения, просто обозначить намерение, и принялся с тихим напевом расчёсывать волосы, как делал это за последнее время несколько раз. Если Мин-сюн хочет понежиться таким образом, Цинсюань даст ему всё, что он захочет. Гуань была закинута куда-то далеко и надолго, на место ей пришла глубокого синего цвета плотная лента, то и дело оказывающаяся у Цинсюаня на запястье. Она бережно удержала волосы в низком хвосте, и Цинсюань наклонился, чтобы поцеловать обнажившуюся шею. Прижался лицом и хотел было заснуть прямо так, когда раздался знакомый по интонации прохладный голос. - Цинсюань, - слышался какой-то странный, незнакомый подоттенок, сработавший не хуже горсти льда за пазуху. - О. О! Ты проснулся! Ты очнулся! – вскочил, завертелся, схватил за руки, заглянул в лицо и глаза. – Как ты себя чувствуешь? Пить хочешь? Голоден? Принести одежду переодеться? Может ванну? Боже мой, я так беспокоился, Мин-сюн! О, глупый его язык. Призрак скривился, вырвался и смотрит куда-то мимо. - Ты забыл, кто я? Цинсюань быстренько придавил его, навалившись всем, что есть, духовной силой, запахом, всем телом. Уйдёт же, ищи потом незнамо где! А им нужно поговорить! Сейчас же! Тело под ним напряглось до каменной резкости, и Цинсюань тут же растёкся в ответ, обволакивая в объятиях. - Я помню, помню. Ты мой любимый Мин-сюн, ты – Хэ Сюань, страшный-сильный призрак, и ты моя омега. Всё-всё помню, правда, я просто сонный, и я столько звал тебя этим именем, не так уж легко перестроиться! Но, вместо успокоения, добился обратной реакции – злости. - Твой омега, да? – прошипел Хэ Сюань, вот сейчас очень-очень напоминавший звучание глубокой пещеры, в которой слышно только грохот падающей воды. – Что за чушь! - О, ну вот, я так и знал, что моё благородство выйдет мне боком, - рассмеялся Цинсюань в ответ, заставив демона от удивления щёлкнуть челюстями. – Но, постой, я был хорошо воспитан! Я очень хочу, очень-очень! Ты так вкусно пахнешь, у тебя такие волосы, глаза, ты мне так нравишься, Мин-сюн! Но я не!.. Я не мог укусить тебя тогда, когда не был уверен, что ты точно-точно хочешь! Золотой взгляд скептично опустился на то место, где до сих пор темнел глубокий игольчатый укус. - Но я-то знал, что делаю, - прозвучало оборонительно. – И я более, чем горд носить твою метку на себе. - Альфы не позволяют себя метить, - прозвучало недоверчиво. Цинсюань склонился к этому сморщенному в порыве эмоций носу и потёрся об него своим. - Эй. Это же я, тшш, я твой Цинсюань, почему я не могу носить твою метку? - Мой Цинсюань, да, - прозвучало на редкость мрачно. – Ты пожалеешь об этом. Цинсюань закатил глаза, чтобы скрыть беспокойство, и повалился на призрака, подгребая в объятия. Устроил зубастую голову аккурат у себя под челюстью, вплёл пальцы в волосы, второй рукой накрыл острые лопатки, ощущая остроту костей под тонкой тканью и кожей. - Вот. Теперь мы в том положении, когда никто никуда не сбежит. И, ты же не любишь зрительный контакт при разговоре, так что тебе точно будет легче рассказать мне плохие новости. Давай, Хэ-сюн, вещай. Я внимательно слушаю. - Ты пожалеешь, - раздалось почти робкое, омега чуть повозился, устраиваясь. Но не сбежал, не отшвырнул и шмальнул ци. – Ты правда пожалеешь. - Давай, ты не будешь за меня решать, хорошо? Расскажи, что случилось. О, случилось, действительно случилось. Хэ Сюань было прервал свой рассказ, почувствовав, как ему в волосы упали горячие капельки, вскинулся, но его прижали теснее и крепче. - Продолжай. Не молчи, пожалуйста. Не жалей меня. И Хэ Сюань рассказывал. Всё. Всё, что держал в мыслях, всё, что разъедало душу и голову, что никогда не планировалось озвучивать. То, что каждый призрак хранит глубоко в себе – причину ненависти, причину боли, причину смерти. - Я правда хочу его смерти, даже если тебе будет больно. Я так ненавижу его, я хочу убить его, разорвать его на части за всё, что он сделал, за то, что он сделал с моей семьей, со мной… Они бы умерли от ужаса, увидев меня таким. - О, мой дорогой, конечно, нет, - теплый поцелуй в макушку, голос, охрипший от слёз. – Мне так жаль, мы так виноваты перед тобой. Эти тёплые объятия, эти слова, этот голос, заботливый и нежный. Как не захотеть это всё для себя? Хэ Сюань разжал руки, сцепленные на груди, как всегда прерывал сосущую пустоту там, где раньше пекло и горело, и аккуратно обхватил ими Цинсюаня. Ласковая рука погладила его по спине, утешая и утишая боль. Её было так много, что, казалось, он состоял из одной только боли. Боли, которую пережёвывал острыми челюстями, глотал, и в горле она клокотала, превращаясь в злость. - Я бы мог просто умереть, не было во мне желания остаться, только бы это всё закончилось, - признался он. – Но он пришёл. Пришёл убедиться, что я умер, что забрал твоё проклятие. Показался мне на глаза, такой холёный и яркий. Рука, гладящая его, ни на мгновение ни остановилась. - Мне так жаль. Это всё из-за меня. Хэ Сюань вздохнул. Так больно, аж зубы сжимаются. Да не из-за него это всё. Может быть, только косвенно. Просто такие подонки как Ши Уду всегда найдут самый действенный и выгодный способ решить проблему, не заботясь о тех, кто может пострадать. Цинсюань тихонечко плакал, а Хэ Сюань слышал его слёзы, дыхание забитым носом и мягкие поглаживания, которые так и не остановились. Гадко это всё. Может, ему и вовсе не стоило возвращаться. Переродился бы давно, глядишь, в следующей жизни встретился с семьей, и, может быть, теперь, когда его жизнь не нужна была бы для божественных целей, глядишь, собственная, не украденная судьба была поблагосклонней. … И он бы никогда не встретил Цинсюаня. Эта мысль жгла как вбитый в голову раскалённый шип, отравляя его месть, заставляя присматривать и оберегать. Ненавидеть, заботиться, завидовать, баловать и потакать. А сейчас вот, лежит, плачет и обнимает. Ну какой дурак, а. Бежать бы, брата спасать, а он лежит в разворошенной постели и оплакивает чужую жизнь. - … Всё ещё хочешь меня укусить? Считаешь своим? Он должен был спросить, даже если снова окажется посреди пустоты. Цинсюань резко дёрнулся, садясь, и Хэ Сюань оказался сидящим на его ногах. Его глаза были такими яркими, блестящими от эмоций и пролитых слёз. - О, - округлились губы, такие же красные, от прежних поцелуев, которые Хэ Сюань почти не помнил, от сдерживающих укусов. – Боже, какой же ты у меня дурачок. Хэ Сюань медленно моргнул. Не так реакция. Почему он улыбается? Цинсюань медленно наклонился, удерживая зрительный контакт. - Если ты хочешь мою жизнь, то забери, пожалуйста. Если ты хочешь меня как альфу, как пару, как спутника, я буду очень-очень счастлив. Если ты… если ты всё ещё хочешь мою метку, мою связь, я обещаю, что буду защищать тебя до самого конца, если ты хочешь меня для себя, я буду любить и оберегать тебя, я всегда буду на твоей стороне. Но только, если ты хочешь. - … А ты? - О. Ты мне так долго и так сильно нравишься, Мин-сюн. Прости-прости. А-Сюань, Шэн-эр. Хэ Сюань чувствовал жжение в глубине глаз. Он не ожидал этих слов. - Ты такой дурак. - Я – твой дурак. - Да. Мой, - Хэ Сюань наклонил голову в приглашении. Это совсем не было болью. Это было противоположностью боли. Это была любовь. Сейчас, в объятиях Цинсюаня, успокоенный и согретый, он мог бы позволить себе исчезнуть. … И это желание всё ещё с ним, скребётся где-то в глубине, но теперь легче его игнорировать, когда отпечаток чужой нежности прожигает сквозь призрачную кожу до самой души. Тепло в нём множилось и множилось, горло жгло, глаза чесались. - О, милый, - ласковые пальцы прошлись по палым щекам. – Я здесь, я с тобой. Я всегда буду с тобой. Ты в безопасности. Он давно не был в безопасности, ещё в жизни, после смерти. Но он почувствовал себя успокоенным и любимым прямо сейчас, когда Цинсюань обнимал его. - Всё хорошо, можешь поплакать. А потом мы умоемся, вкусно поедим и будем обниматься, пока ты не почувствуешь себя лучше. И будем думать, что делать дальше. - Я всё ещё хочу убить его. - Я знаю, - ласковое прикосновение. – Я знаю. А пока ты можешь отдохнуть, А-Шэн. Я рядом.