О Богах

Однажды, когда ещë не было ни людей, ни животных, появились на свет две сестры. До того они похожи были друг на друга, что Создательница, их матушка, долго не могла найти между ними отличий, пока еë дочери не открыли глаза. У старшей сестры те были золотые. Они блестели на солнце и в них уже резвились озорные искры веселья. На щеках еë играл румянец и Создательница, улыбнувшись, назвала старшую дочь Фрией. У младшей дочери глаза были глубокого фиолетового оттенка; короной, выделялось ярко-рыжее кольцо у самого зрачка, едва заметное, но до того заразительное, что взгляд не оторвать. Еë бледность и молчаливость заставили Создательницу, нахмурившись, назвать младшую дочь Хельгой. Неразлучные как день и ночь, как духи Солнца и Луны, ходящие друг за другом тысячелетиями, Жизнь и Смерть всегда рядом друг с другом. Будучи детьми, сëстры часто играли в лесу с диковинными зверьками – подарками Создательницы. Фрия, к рукам которой всегда ластились животные, счастливо улыбалась, когда те с опаской подходили к Хельге и брали с протянутой руки(в тонкой перчатке, ведь прикосновение Смерти несëт гибель всем, кроме других божеств) угощение – в эти мгновения Хельга выглядела самой счастливой в мире, и на тонких губах появлялась редкая улыбка. И Фрия была готова на всë, чтобы еë младшая сестра всегда так улыбалась. Когда они были детьми всë было проще. Создательница часто просила Фрию прикоснуться к животным. Совсем крошечным, маленьким-маленьким, но тихим и холодным. Фрия всегда сначала морщила нос, пытаясь не трогать мокрые, после рождения, шубки, и касание всегда было мимолëтным, самым кончиком пальца до краешка уха. И пусть Фрия приходила в восторг, когда видела как уже живой зверëк прыгает и скачет, Создательница смотрела на неë прищуренным взглядом. «Вскоре, Жизнь станет более жестокой», – думалось ей, но взгляд быстро смягчался, видя, как Фрия играется с новым животным. *** — Запомни, Хельга, никогда никого не трогай голыми руками, – говорила Смерти Создательница, строго смотря на плачущую девочку, – Фрия в первый и в последний раз исправит то, что ты сделала. — Но матушка, это ведь совсем не сложно, – Жизнь хмурит свои белые брови, – всего лишь прикосновение! Да и какая разница если Хель тронула эту птичку случайно! Не смотря на слова Фрии, крохотный зяблик не желал оживать и улетать, от одного только касания. Жизни пришлось долго держать его в своих руках, перебирая мягкие пëрышки, и только после этого птица, нехотя, начала двигаться. — Всем отведено своë место и время, и время этой птицы ещë не пришло. Но теперь, умершая и снова оживлëнная, она больше никогда не сможет вернуться на своë место, и свои последние дни проведëт в золотой клетке. Вы должны увидеть к чему приводит нарушение порядка Жизни и Смерти. — Да, матушка, — в один голос ответили сëстры. Золотая клетка с зябликом расположилась неподалëку от их дома. Каждое утро тот пел и звал к себе других птиц, но все, кто отзывался на зов, в ужасе упархивали обратно. Фрия с Хельгой хмурились на такую реакцию птиц, но это не мешало им наслаждаться пением малыша зяблика. Через несколько дней, птица, почему-то, перестала есть и пить. А потом и вовсе замолчала. Сëстры в ужасе смотрели на то, как некогда красивая птичка растеряла половину своих перьев и ослепла на один глаз. Через неделю из клетки отчëтливо стало тянуть мертвечиной – зяблик уже даже не мог самостоятельно ходить. Но он всë ещë был жив. Хельга отказалась выходить из дома до тех пор, пока оно находилось в золотой клетке. Обычно приятная бледность стала болезненной, а под глазами(покрасневшими из-за слëз) залегли тени усталости – Смерти снились кошмары. Фрия приходила к ней, гладила по белоснежным волосам, одним прикосновением прогоняя тяжëлые мысли сестры прочь. Но ничего не говорила. Создательница умерщвила остатки птицы через пару дней уговоров Фрии и одну истерику Хельги, которую Жизнь насильно вытащила из комнаты, в попытке, заставить ту дотронуться до птицы и, наконец, принести той долгожданное облегчение. На памяти Фрии Смерть больше никогда не снимала свои перчатки. *** Когда сëстры подросли, когда Хельга перестала бояться собственных сил, а Фрия восторгаться новорождëнными котятами, Создательница подарила своим дочерям людей. Человек, не смотря на то, что был создан по божественному подобию, был слаб, ведь не был наделëн магией. Он поклонялся богам, которых не знали Жизнь и Смерть, искренне веря в то, что они существуют. И, через какое-то время, те действительно появились. Люди боялись своих богов и приносили им кровавую дань, чтобы задобрить. Хельгу мутило, каждый раз, когда Перун хвастался перед ней новыми шкурами, которые, позже, дарил Фрие. Как-то так само получалось, что все красивые вещи текли ей в руки, и то ли такова воля богинь Судьбы, всевидящих норн, то ли просто Жизнь всем нравилась(особенно богу Грома И Молний). В хорошем настроении, после хорошей дани, Перун любил устраивать пиры. На них вино льëтся рекой, а пенная брага стекает по усам, так и не попадая в рот. На дубовом столе стоят невиданные явства из южных стран: заморские фрукты и ягоды, мясо невиданных зверей и рыб – всë, что преподнесли грозному богу раболепные люди. Фрия наслаждалась всеобщим вниманием, звонко смеясь над шутками(совсем не смешными) старых богов самодуров, приглашëнных лишь благодаря нескончаемому запасу историй. По правую руку от неë сидела Хельга, сдержанная, погружëнная в тяжëлые думы, по левую – красавица Магура, прославляющая победу – великая валькирия. Еë чëрные волосы, блестящие на солнце мягким светом, вечно убранные в пучок, чтобы не мешались в битвах, сейчас заплетены в шикарную длинную косу. Вплетëнные в неë цветные ленты и победный венок на голове, горящие весельем глаза и румянец на загоревших щеках – всë указывало на то, что здесь она празднует не только удачную жатву Перуна. Еë брат, сидящий слева от неë, бог Войны, Акела, громко рассказывал какой чудесной была война и как сладок вкус победы, которую принесла на своих крыльях Магура. Фрия поднимает руку с чашей полной вина: — За победу! За Акелу и Магуру! И голоса всех сидящих за столом вторят ей эхом: — За победу! За Акелу и Магуру! И лишь Хельга чашу свою не поднимает. Что-то шепчет на ухо Фрие, на что та, почти-пьяно, смеëтся и спрашивает проводить ли сестру до еë покоев. — Веселись, Фрия, и пей больше вина за победу Магуры, за хорошую дань Перуну; со мной всë будет в порядке, я обещаю. Хельга, на пару секунд, ласково сжимает чужое плечо, скрытое под куничьей шубой, и ловит на себе прищуренный взгляд Акелы. Война со Смертью ходят рядом. У них одно дыхание на двоих, как у побратимов — души связаны на века. Война ведëт Смерть по полю бойни и Смерть собирает души умерших в шкатулку из малахита, склонив голову и роняя слëзы жалости. Война обязательно назовëт Смерть плаксой и большим пальцем утрëт слëзы с бледных щëк. Акела приходит к Хельге после окончания пира. Со смехом, привычно громко, рассказывает, что «Хель снова пропускает всë веселье» и что Перун выпросил у Фрии поцелуй в лоб «на удачу». — Моя сестра не Мокошь. — Но любимица богов и красой славится неописуемой. Хельга хмурит светлые брови, когда чувствует как Акела подходит ближе и опускает тяжëлые руки на хрупкие плечи; как чужой орлиный нос прячется в светлую макушку, щекотно выдыхая, когда съезжает вниз – мимо ушей с тяжëлыми серьгами, подарка Войны, – по тонкой шее, и останавливается в плече. — Но мне по вкусу больше кожа с запахом шиповника, чем с тонким шлейфом василька и злого грома. — Ты любишь не вкус шиповника, а иглы его, на которые сорокопуты вешают свои трофеи, – Смерть косит глаза в сторону чужого лица, но не может разглядеть то, спрятанное в уголке еë собственного плеча. — Что плохого в личном зале славы? и разве трофеи мои тебе не к лицу? – Акела поднимается, целуя бледную щëку, – глупо бегать от меня, Хель, мы с тобой повязаны судьбой, ведь нет Войны без Смерти. — Зато Смерть есть без Войны. Была, есть и будет. — Но лишь пока есть Жизнь, – Акела задумчиво косит тëмные глаза в сторону горящего камина. И что от него толку, если Хельга не чувствует холода, – твоя сестра жестока, так жестока к тем смертным, кто ей любим. Дать всë, а после, подговорив Мокошь, растоптать, чтобы посмотреть, что будет дальше. Любопытство и садизм ребëнка, что через кусок стекла сжигает муравьëв. — Ты не прав! Смерть резко пытается встать, но сильные руки крепко сжимают плечи, заставляя сидеть смирно. — Разве? Ты ли не видела людей, побывавших на бранном поле. Калеки потерявшие ноги и руки, ослеплëнные врагом или онемевшие, когда им ради забавы отрезали языки. И всë это Фрия, — Война зло сжимает пальцы сильнее и Хельга болезненно выдыхает, – и я понимаю, что сам не святой, но Война сытит Смерть, а не тешит эго Жизни. Прозрей наконец, Хель! — Твои слова лишены смысла! Никто так не любит и не ценит существ, как моя сестра! Смерть злобно сметает чужие руки с собственных плеч, вскакивая, и тяжело смотрит на Акелу. По комнате ползëт мертвеный холод и огонь в камине, покачнувшись, гаснет с тихим шипением. Война бесстрашно делает шаг вперëд и смотрит уверенно, сверху вниз, в чужие глаза, сейчас, едва светящиеся лиловым, из-за бурлящей, под бледной кожей, силы. Война почти готов признать, что не видел ничего красивее в мире, чем чистая ярость Смерти. — Да! Злись, Хельга! Злись! Грезь об убийстве Бога! Хельга в гневе выбегает из комнаты, под самодовольный смех Акелы. Не миновать людям страшной болезни! Не спастись от жестокости голода!