О Богах

Была среди смертных та, в чьих волосах запутался ветер. Не было души свободней, чем её. Когда заплетала она косы, вились они до самой земли, а когда распускала, кудри её, тянулись за ней шлейфом. Подхватывал их Стрибог, игрался с золотом пшеницы, не давая красе девичьей о землю мораться, за ветки брусничных кустов цепляться. В девице той была страсть огня и вольность ветра. Очи её пылали изумрудной пылью, а плечи тонкие, подстать цветам полевым, укрывали поцелуи духа Солнца. Была ли она богов любимицей, поднимали ли духи небесные за неё свои кубки на празднествах шумных, да только людьми та была отвергнута за любовь свою к ветру, к свободе. Не было пристанища у неё ни в доме отчем, да не в одном доме в округе. Ходила в селениях о ней слава дурная, что колдунством она промышляет, что мёртвых из земли ро́дной выкапывает, что младенцев ночами из изб крадёт, оттого и гнали её подальше, чтобы не натравить беду на род свой славный. Несчастье за ней попятам шло. Сгинула она на полях, во время всхода ржи. И, ах, пересудов сколько же о ней было: — Сгинула, колдунья проклятая! — Ба, да ты что? Когда ж успела? — Сам видать не видал, да говорят волки её из лесу загрызли! Лешему гостинцем не угодила, руку даю на отсечение! — А как-жеж она на поле-то оказалась, раз её волки…того… — А есть ли разница? Главное что колдуньи у нас больше нет и за ребятишек теперь не боязно. — И то верно! Теперь их хоть в поле отпускать можно побегать! — Вот-вот! На том люди и порешили. Зажили дальше, как будто и не было никогда девицы. Раны те, что от зубов волчьих якобы, были следами серпов острых, но поди разбери, что где, когда стая во́ронов голодных налетела. Останки её долго пролежали под солнцем палящим, пока зверьё дикое не растащило, оставив только редкие кости белеть под взором безразличного Солнца.

***

Верят люди, что судьба их — путь проложенный богами и ведь почти не ошибаются! Есть на свете три сестры, хоть и не скажешь так с виду, три богини, хоть и не принимают они даров человеческих. Девы эти, одна старше другой, пусть и родились они в одну зиму. Плетут три богини ковёр людских судеб из ниток шёлковых, а коль одна нить своё отслужит, срок жизни своей начертанный прожив — отрезают, и на место её новую вплетают. Клубок шёлка держит Урд — старшая сестра — да в прошлое смотрит, улыбаясь. Нет в ней злобы, только светлая печаль во взгляде серых глаз и морщины на старом лице. Любит Прошлое вспоминал былое. Трудолюбиво вплетает нить Верданди — средняя сестра — следя за моментом настоящим. Под её пальцами нити гладкие плетутся в узоры невиданные, да ловко так, что любая баба людская позавидует. Нет для Настоящего мига утерянного. Играет с ножницами Скульд — младшая сестра — да смотрит в книгу, где о будущем сказ ведут. На страницам её — мира бытие, от создания его Создательницей Всевластной, до гибели от порока людского. Всё известно Будущему, нет для неё тёмных пятен в мироздании. Плетётся ковёр судеб, переплетаются нити шёлковые, да только бывает, что раньше времени они изнашиваются, рвутся до того, как младшая из сестёр отрежет, свой путь наперекор богиням заканчивая. И тогда подвязывала Верданди к нити ещё одну, да только такую, какую ножницы Скульд никогда отрезать не смогут. Переставала нить быть душой человеческой, становилась духом нечистым.

***

Она открыла глаза к полудню и ослепило её солнце яркое. Вокруг неё лишь одно ржинное поле, бескрайнее золото. Поднялась она с земли, отряхнула платье белое, венчальное, да по сторонам озираться стала. Не помнила она вовсе, как здесь оказалась, ведь в избе была в последний миг, с суженным своим, тем, кто не верил слухам дурным, даже с родителями разругавшись ради неё, приняв, обогрев и приласкав. Высоко стояло солнце, самое темечко нагревая, мужики и бабы на работы в поле вышли, дети бегали меж золотых колосьев, заливисто смеясь. Чувствовала она себя лишней и странно лёгкой, но уверенно шагнула она в сторону людей, а затем и вовсе, радостно побежала, придерживая венок на голове и подол платья, когда увидела суженного своего, урожай убирающего. Да только остановилась, как голос его услышала. — Ловко же ты тогда, конечно, всё обставил! — Тише ты! А то кто узнает, что не волки эту колдунью проклятую тогда загрызли… — Да сам ты знаешь, что я нем, как могила, тайну твою не выдам, но всё же долго же ты её терпел, ай! Я бы столько не смог! Сразу же прибил бы! — Замолчи кому говорю! Раз нем, как могила, так рот тогда закрытым держи! Широко распахнув глаза свои, она вздохнула тяжело, задыхаясь будто, и вновь осмотрела платье своё: продолговатые красные пятна проступали на нём, заливая вышивку нежную. И точно, как могла она забыть, почему на поле очнулась, как после сна долгого; почему чувствовала себя невесомо и почему дети, её увидев, за головы хватались и падали, как в сон провалившись. Как забыть она могла, что имя её — Полуденница? — Танцуй со мной, — она тянет руки к избраннику своему, под крики людские, — танцуй, коль жить хочешь! Смеётся и всё остановится не может, пляшет так, что над землёй парит, что платье тонкое взметается ввысь, а венок цветов полевых падает с головушки. Танцует она босая, не зная больше усталости, и смотрит, смотрит, распахнув зелёные очи, как мучитель её слезами заливается, о прощении просит, но танцует, силами её повязанный. Каждое её прикосновение ожог на коже, каждое её движение и темень в глазах. Кружила Полуденница до заката, а когда остановилась, то лишь улыбнулась довольно. Миг — и пусто на поле стало, лишь рожь шумела колосьями золотыми, да посреди неё лежал человек ума лишившийся, а как в себя пришёл, то дольше пары дней не прожил, всё смерти искал, пока на серп не напоролся. Полдень время опасное, время коварное. Как Солнце в макушку печь начинает, так загоняют взрослые детей по домам, и сами в поле не выходят. Говорят, что красавица по полям в полдень ходит, невеста жестоко убитая. Плывёт она в мареве, да людей нечестных ищет, а коль найдёт, с ума сводит загадками, от которых в глазах темнеет, да в голове звенит. В настроении хорошем ежели она вам встретится, попросит она станцевать с ней, а коль отличишься — домой отпускает, дарами щедрыми наградив. Да только в дела благие нечисти никто не поверит, потому и из уст в уста стали передавать имя её — Полуденницы — как саму Смерть величая.