Харлен

Снова она сорвалась, начав бушевать. Что же оставалось делать? Только отправить в одиночку, не дав возможности свободно передвигаться по коридору. Девушка лишь с жалостью могла смотреть на то, как дети бродили туда-сюда, могли разговаривать. Нервно обхватив плечи руками, она старалась сдержать накатившие слёзы. Тяжесть в груди не проходила, а лишь становилась сильнее. Её собственные эмоции смешались с чувством вины за то, что она просто-напросто лишила себя возможности в ближайшее время выйти на свободу. Её изолировали, словно непослушное дитя, оставив наедине с собственными мыслями. Но они дали немного походить рядом с такими же изолированными комнатами, где на ключ оставляли до кучи непослушных детей. Заглянув в пустую комнату, девушка отстранилась от девочки, что стала невменяемой на какое-то время, и сразу же стукнулась в широкую грудь того, кого пока приставили к ней, чтобы удостовериться — та не чудит. Слышатся отдалённые смех и разговоры за закрытыми дверями, где были вполне себе нормальные дети, которых не пускали к ненормальным. Харлен чувствовала, как отчуждённость росла внутри неё, как тёмное облако, что закрывало свет, последний лучик надежды. Всё это время она думала, понимала, что вспышки гнева по отношению к врачам лишь ухудшают ситуацию, но не могла толком взять себя в руки. Нервозность, страх, странная ярость, что шла из совокупности всех неправильных эмоций и мыслей внутри неё… Этот замкнутый круг становился всё более невыносимым. Пальцы Чардер дрожали, когда она закрывала глаза, представляя, насколько это плохо — быть среди этих детей, быть отвергнутой всеми, идти на опыты и странные махинации… Теперь ей лишь с жалостью предоставлялось лишь наблюдать мельком за чужим «счастьем» в этих стенах. Оставалось неприятное ощущение, что если так продолжится, она может сгнить прямо здесь, в стенах изолятора. И ей бы хотелось надеяться, что она не потеряет того, чего так хочется достигнуть. Небольшое чувство облегчение пришло в душу только тогда, когда она услышала шаги за дверью в вечернее время суток. Кто-то пришёл, чтобы поговорить с Харлен, чтобы просто разделить с ней какие-то моменты одиночества. Девушка не особо любила одиночество, хотя порой предпочитала находиться именно в нём, стоило всему вокруг надоесть. Сидя на жёсткой скамье в своей палате, закинув ногу на ногу, где было освещение лишь от тусклой лампочки, девушка наблюдала за мухой, что просочилась сюда. Зловещая тишина, разбиваемая шагами и жужжанием мухи не давали покоя. Темнота и тени создавали какие-то странные образы. Кто-то за дверью посмотрел на девушку через окно. На мгновение показалось, что за окном стоит какое-то чудище, из-за которого Харлен чуть ли не упала со стула. Но это был всего лишь врач, что делал очередной обход. — Ёбаный уродец. — выругалась девушка, цыкая и наблюдая краем глаза, как врач уходит, поправив очки на переносице. «Ты сама виновата», — твердил голос в её голове, стоило наступить очередной ночи. — «Ты не достойна быть того общества, которое есть там. Ты никогда не выйдешь отсюда». Харлен пыталась сопротивляться, но чем дольше она оставалась наедине со своими мыслями, тем жёстче они смеялись в голове и хотелось плакать, стонать от тяжести головы. Харлен всегда старалась быть сильной, но сейчас ей казалось, что эта сила куда-то улетучилась и осталась лишь маленькая тонкая ниточка, что была между ними сильно напряжена. Страх и одиночество на какое-то время остались её единственными спутниками в этом мрачном отсеке в каком-то смысле бешеных детей. Возможно, она сама в каком-то плане скоро станет бешеной, как и они. Тем временем врачи собрались в небольшом, стерильно чистом кабинете, где каждый предмет имел своё место и каждый старался убирать его после каждого дневного пользования. Воздух был пропитан неприятным ароматом антисептика. Сквозь окна кое-как проникал свет, свежий воздух от проветриваемого помещения, почти не чувствовался. Смешалось всё. Даже тонкие струйки духов были ощутимы. Оглядеться — здесь всё подчинялось какому-то странному, но удивительно приятному в каком-то плане контролю. На столе лежала стопка медицинских карт. Некоторые из них были совсем новые, кое-какие были новые, некоторые толстые и слегка пожелтевшие. Среди них была и карта Харлен. — Снова эта поганка сорвалась. — тихо произнёс один из врачей, стуча пальцами по вытянутой папке девушки. Это был мужчина средних лет с глубоко посаженными глазами. Открыв папку, он начал изучать записи. — Придётся увеличить дозировку её препаратов. Предыдущие дозы не действуют, как раньше. Его пальцы проходятся по скачкам настроения и импульсов в её теле, когда вновь Чардер садят принимать то, что ей вкалывают. — Только учтите, она сейчас не та девчонка, что была раньше. — произнёс голос молодого парня. — Мы можем предложить новый курс лечения, — предложила женщина, поправляя очки на переносице. Её волосы были туго затянуты в пучок, а выражение лица оставалось холодным, почти безразличным. — У неё слишком сильные приступы агрессии в нашу сторону в последнее время. Если не вмешаемся, она навредит нам всем. — Разве это не слишком рискованно? — спросил третий врач, что стоял у стенки. В его голосе читалось лёгкое беспокойство. — Некоторые дети и так у нас реагируют на новые препараты. Мы же все видели, что они становятся либо более заторможенными, что мешается, либо наоборот, слишком нервозными и испуганными. Или… Слишком бешеными. Женщина встала со стула, строго глядя на молодого врача. — Мы не можем допустить, чтобы они потеряли контроль и разнесли всё к чертям у нормальных ребят, скажем так. Изоляция — временная мера для таких детей, как они. Они переглянулись, словно вспоминая в молчании все те решения, что им приходилось принимать всё это время. У каждого лежала какая-то ответственность за детей, но методы, что они использовали, порой приводили к не слишком желаемым результатам. — Что с другими? Какая реакция на препараты? — продолжая переворачивать листы карточки Харлен, проговаривал мужчина. — У большинства детей были схожие симптомы… — отойдя от стола, женщина перелистывая записи, взяв их из стола. — Некоторые стали более послушными по характеру, но так же заметно ухудшение когнитивных функций. Один из ребят, что сидит рядом с комнатой Харлен, практически перестал реагировать на внешние раздражители. Но, по крайней мере, его непонятная реакция в виде странной агрессии была подавлена. — Это побочные эффекты, — махнул рукой старший врач. — Нам нужно время, чтобы найти правильное соотношение препаратов. Состояние Харлен варьируется… И оно должно стабилизироваться, иначе мы рискуем потерять контроль над ситуацией. — Мы потеряем не только контроль, но и самих детей, — пробормотал молодой врач, да только… его слова, к сожалению, утонули в обсуждении дальнейших действий. Они вновь углубились в обсуждение разного количества дозировок, препаратов, побочных эффектов, как если бы речь шла… Совсем не о людях. А о машинах, которые требуют настройки. Или же маленьких животных, что требуют дрессировки. Остаётся только подобрать правильную интонацию и что кому подходит, а машинам — подобрать масло и шестерёнки, проверять код. Харлен и другие дети оставались для всех них объектами странных экспериментов, необходимыми жертвами ради достижения своих высоких целей. Полного подчинения непослушных детей. Разговор врачей продолжался, но его холодный тон оставлял странное ощущение пустоты. Они перебирали одну медицинскую карту за другой, словно коллекционеры, что оценивали редкие экспонаты. Каждый ребёнок был для них словно редкое изделие. Но… Порой, забываясь в работе, они совсем забывали о том, что у них есть дети. Хоть и не их, но дети. Порой у них случался сущий кошмар из-за дикой усталости. — Пациент из комнаты 14, — кивнула женщина в сторону, подбирая новую карту. — Его препарат показал неплохие результаты, но появились жалобы на сильные головные боли и нарушение сна. Вы же видели этого парня с синяками на глазах, что лежал в постели? — Увеличьте дозу успокоительного, — быстро ответил старший врач, кивая, отсекая любые сомнения. — Поможет снизить тревожность и нормализовать сон. — А что насчёт когнитивных функций у этого пациента? — молодой врач поднял от очередной карточки глаза на старших, слушал их разговоры. — Было замечено резкое снижение у пациента. Он медленно реагирует на наши команды, часто пропадает в себе. Практически постоянно, скажем так. Мужчина нахмурился, поправил волосы. Женщина парировала жёстко: — Невозможность реагировать на внешние раздражители — приемлемая плата за контроль. Если мы не будем подавлять эти приступы, последствия будут куда хуже. Младший врач на мгновение замолчал, явно чувствуя, что его аргументы бессильны перед уверенными в своей правоте коллегами. Он посмотрел на карту следующего пациента, не решаясь высказать свои сомнения. В конце концов, они все знали, что экспериментальное «лечение» несёт риски, но осознание того, что за этими рисками стоят жизни детей, угнетало его. Да и правильно, что они так же ставят эксперименты на детях… Скорее всего, в них уже столько всего в теле накопилось, что уже они устают, что было замечено в последнее время. — И пациент из комнаты 7, — резко разрезала тишину женщина, открывая следующую карту. — Он ещё не дал ожидаемого результата, вспышки психической нестабильности и ярости всё ещё сохраняются. Придётся усилить лечение и продолжить изоляцию. — Как долго он у нас в одиночке? — спросил старший врач, потирая подбородок. — Неделю, — ответила всё так же жёстко женщина, но уже более мягко. — Если ничего не изменится, то придётся что-то с этим сделать. — Харлен почти в такой же ситуации. Её состояние ухудшается, и изоляция заставляет лишь усиливаться тревогу, паранойю и агрессию. Старший врач тяжело вздохнул и отложил карту в сторону, словно раздумывая. — В таких случаях изоляция — это необходимое зло. — наконец сказал он, вскинув брови. — Она помогает предотвратить некоторую угрозу для других. Если она не адаптируется к терапии, усмирить её пыл, то мы будем вынуждены продлить её пребывание в одиночке. Их не волновало, насколько это звучало жутко, бесчеловечно, неправильно. Скоро разум девушки совсем расколется, подавив желание сбежать до минимума, оставив лишь отголоски и усталость. Они были уверены, что действуют ради контроля над всей ситуации, и любое отступление от плана может заставить пасть всю больничку. Молодой врач ещё раз посмотрел на карты детей и не смог сдержать горечь на сердце. Он понимал, что каждый находится здесь на грани и любая дозировка может свести биение пульса на нет. Голос его разума буквально тонут в хоре равнодушия жестоких, но, как считали больные и врачи, необходимых мер. Стоило обсуждению постепенно сходить на нет, врачи покинули кабинет, оставив за собой лишь тишину и ряд бесконечных карт на столе. А в их комнатах, разделённых стенами, словно барьерами, дети вновь оставались со своими страхами и болью, что порождали плач и скулёж время от времени. В одной из тёмных, тесных комнат, куда почти не проникал тусклый, но режущий глаза белый свет, сидела девочка Изабель. Некогда красивые, наполненные радостью зелёные глазки теперь казались тусклыми и безжизненными, словно у голодной акулы. Она чувствовала всем телом, как препарат, что ей давали, медленно и неотвратимо поглощает её разум, разрушая его, подавляя все чувства, кроме одного. Агрессия. Изабель всегда была послушной, тихой девочкой, что редко показывала эмоции. Но иногда её можно было увидеть с улыбкой и приятным радостным взглядом от мелких вещей. В основном она привыкла прятать чувства внутри себя, избегая конфликтов и вспышек гнева. Теперь же, под воздействием препарата, она больше не могла владеть своими эмоциями. Всплывало ощущение при взгляде на неё, что словно кто-то чужой завладел её телом, заставляя делать то, на что девчонка не могла быть способна. Матушки всегда охали, стоило им заметить, как Изабель снова бешено мечется по своей камере, огрызается на врачей, пинается. «Как же девочке плохо здесь…» — говорили они, наблюдая за тем, как ту снова цепляют к кушетке. Всё началось с лёгкого покалывания в кончиках пальцев. Такого неприятного ощущения она ранее не испытывала. Вскоре это ощущение медленно распространилось по всему телу, отдавалось так, словно откуда-то изнутри бил барабан, каждый раз доводя до коленья, заставляя голову быть тяжелее. Вскоре в теле постепенно начинало проявляться странное напряжение, что желало каким-то образом выйти наружу. Из-за этого появлялись вспышки симптомов рвоты и головокружения, недомогания, от чего Изабель, мучавшись, валялась на кушетке в углу. Её дыхание порой становилось прерывистым, сердце билось быстрее обычного и перед глазами порой плавали тени, заставляя реальность выглядеть более отчуждённой, искажённой. Изабель могла чувствовать, как теряет связь с реальным миром, замечала, как она горит, словно при простуде. Порой врачи также говорили: — Да она вся горит, мать вашу! Дайте холодной воды! Вновь почувствовав недомогание, Изабель схватилась за голову, пытаясь удержать остатки здравого смысле, но голова не принимала здравых советов. Всё металось, казалось таким нереальным. Изабель старалась отвести от себя жар, вновь расплывчатые изображения комнаты, потянулась за стаканом, что вскоре упал на пол, разбившись. Кое-как поднимаясь, она чуть не упала обратно. Руки дрожали, непроизвольно сжались в кулаки. — Х-хочу пить… Очень… — Попив из-под крана и чудом не ударившись об него, Изабелла отстранилась, чувствуя себя немного лучше. Вспышка неведомой агрессии застала девочку врасплох. Стараясь сохранить разум от препаратов, что начали действовать, Изабель стукнулась о раковину, о столик и упасть на постель, хватаясь за голову. Она начала вырывать волосы, с силой сжимая их на своей голове, кидалась подушками, случайно сбивая ими так же вещи с тумбы и стульев. И, не осознавая, что делает, Изабель начала рвать постельное бельё, ломать другой стул, стоявший в углу комнаты. Её руки двигались сами по себе, и каждый удар приносил странное, извращённое удовлетворение, как будто разрушение приносило облегчение от мучительной боли внутри. Она также не обращала внимание на то, что вскоре её костяшки окрасились в розовый от струек крови. Она кидалась на стены, пыталась вырвать дверь, стучала в неё, била вещами, её крики эхом разносились по коридору, пугая остальных спящих детей в этом отсеке. Но никто не пришёл на помощь. Её оставили одну, как и всех остальных, ожидая, что изоляция и препараты сделают своё дело. Изабель чувствовала, как силы постепенно покидают её, но агрессия не утихала. Она ударялась о стены, кричала, рвала на себе одежду, пока её тело, наконец не изнемогло. Колени подкосились, и девочка упала на пол, тяжело дыша. Ярость пульсировала в её голове, заставляла рычать и стонать, была как неугомонная пиявка, высасывающая последние капли разума. Она уже не могла вспомнить, кто она, и что с ней происходит. Разум поглощала темнота, при этом которого раздирали боль и страх. Она лежала на холодном полу, скрючившись в комок, срывая ногтями кожу на руках, пытаясь избавиться от этой невыносимой силы внутри. Но всё было напрасно. Она надеялась, что кто-то придёт, остановит это безумие, что заставляло её впадать в ярость, словно Халк. Этот слабый свет быстро угасал, оставляя её наедине с тем монстром, что жил внутри неё, не давая ни малейшего шанса на избавление. После вспышки агрессии, измотанная и опустошённая, Изабель лежала на холодном полу своей комнаты. Её тело было словно разбито на тысячи осколков, и каждый из них болел. Каждое движение причиняло нестерпимую боль, как если бы она ломала себя изнутри. Хотелось плакать, кричать, но сил не было. Тело было, словно вата, а голова раскалывалась от резкой боли, что отдавалась в висках с каждым ударом сердца. Пот стекал с головы на пол. Глаза неприятно жгло, как после знаменитой «Звёздочки», перед ними стоял мутный туман, через который были видны лишь пятна её комнаты. Она не могла больше различить, где заканчивается реальность, и где начинался странный сон, куда она время от времени попадала, стоило боли на время угомониться. Грудь сдавливало, как будто невидимая рука держала её в железной хватке, не давая дышать. Каждый вдох был поверхностным и болезненным, словно воздух пропитывался ядом. Сердце билось тяжело и неравномерно, порой кажется, что оно вот-вот остановится. Желудок свело от острой боли, выводя девочку из очередного короткого отдыха, волны тошноты подкатывали к горлу, заставляя с трудом глотать слюну. Тело дрожало, так же волнами, то и дело бросало в жар и холод, от чего она не могла найти какого-либо утешения под одеялом и без него. Мысли казались спутанными и рваными. Крошка Изабель не могла сосредоточиться ни на чём, кроме боли и чувства беспомощности. Всё, что она понимала и знала раньше, стремительно угасало, оставляя только отголоски того, что с ней происходит что-то не то. Тело толком не слушалось, стоило той с усилием подниматься на ноги. Тело отказывалось принимать даже самые простые команды. Тёплые слёзы покатились по её щекам, но она не могла поднять даже руку, чтобы вытереть их. Грудь сдавило сильнее, в голове не прекращал нарастать гул, похожий на свист ветра в пустом, холодном коридоре. Она не понимала, сколько времени прошло, с тех пор как началась эта агония. Часы, минуты — всё смешалось в один нескончаемый поток боли и страха. Изабель чувствовала, как с каждым мгновением её сознание уходит всё дальше в темноту, оставляя её в этом одиночестве. Изабель хотела закричать, но у неё не было ни сил, ни голоса. Только боль оставалась неизменной, поглощая всё вокруг. И в этой бездне она была одна, запертая в собственном теле, ставшем её тюрьмой.