Я выберу жизнь под свинцовым дождём

Осень коснулась полей Подмосковья. Опали первые листья. Пожухла трава. Не слышен птичий гомон. Давно уж они на юга свои улетели. Одни воробьи да вороны и остались. Вспомнилась мирная жизнь. В это время обычно яблоки медовые особенно удачными выходили. Их папа любил очень. Вот только нет больше его. После его гибели всё в семье наперекосяк пошло. Мама от горя сама не своя была. Совсем про нас забыла. Анька заняла её место: убирала, готовила, стирала. Подружек своих совсем забросила. Раньше она была такой весёлой и жизнерадостной. Рядом с ней меня переполняло столько счастья, что его хватило бы на весь мир. А теперь она была хмурой и поникшей, как будто из неё выкачали все краски. Володька на войну сбежал. Говорил, за отца отомстить нужно. Вот только кому это нужно? Разве его вернёшь этим? Но мы -Журавлёвы- упрямые, если задумали что, так, хоть убей, от своего не отступимся. Вот и он не отступился. За месяц на службе обучился он самолётами управлять. Говорили, хорошим пилотом будет. Но не был он хорошим пилотом. Он был лучшим. Много вражеских танков, самолётов и пушек сбил он. Вот только и его подбили. Его «Дак»-так он называл свой самолёт-взорвался, едва коснувшись земли. Говорят,шансов выжить не было. Но может, если бы рядом были медики, то он был бы жив, но он был один. Вечером первого августа 1941 года в наш дом снова вошла беда. Похоронка...Я не прикоснулся к ней, потому что знал, что, кроме боли, мне это ничего не принесёт. Я понимал, что сообщать сестре плохие новости снова придётся мне, но не знал, как сказать ей, что ещё один член нашей семьи больше никогда не вернётся домой. С трудом переставляя ноги, я вошёл в её комнату. Там было темно. Аня лежала на кровати, отвернувшись лицом к стене. - Сестрёныш, ты спишь?- едва слышно спросил я. Она не ответила. Я укрыл её одеялом и прилёг рядом, крепко её обняв. Темнота, царящая в комнате, позволяла не сдерживать эмоции. По щекам потекли слёзы. Меня начало трясти. Я хотел уйти, чтобы не разбудить сестру, но как только пошевелился, тишину прорезал её тусклый безжизненный голос: - Его больше нет, да? - Да,- сказал я, но с губ не сорвалось ни звука.-Да,- повторил я, откашлявшись.-Володи больше нет. Я ещё сильнее прижал к себе сестру, но и это не помогло унять ноющую боль в сердце. В тот вечер мы, так и не сказав больше ни слова, уснули в объятиях друг друга. Проснувшись на рассвете, я собрал вещи, документы и немного еды. Я хотел уйти, пока все спят, чтобы не видеть их слёз и не прощаться. Но я не смог так. Я помню до последней запятой записку, которую тогда оставил маме: «Прости, что я ухожу так, не попрощавшись. Я знаю, что обещал остаться, но не могу. Я не могу больше видеть, как умирают люди. Не переживай, я не буду убивать, по крайней мере, надеюсь, что не придётся. Я пройду медицинские курсы. Тысячи жизней обрываются каждый день. Кто знает, может я спасу хотя бы одну. Как мог бы спасти брата, если бы был рядом. Может и отца тоже можно было спасти, если бы там был врач. Я прошу, не забывай об Аньке. Знаю, она уже не ребёнок, но ты нужна ей, даже не представляешь насколько. Я буду писать вам, и вы мне пишите. Простите. Я люблю вас.» Но и после этого я не смог уйти. Я должен был сказать сестре, что вернусь. Она спала всё так же, отвернувшись лицом к стене. - Прости,-прошептал я и поцеловал её в висок. - Ты обещал, что всегда будешь со мной, - едва различимо пробормотала Аня. - Тебя не проведёшь, сестрёныш. - Ты обещал...- её голос пронизывала обида. На душе было погано. Но отступать было некуда. - Знаю, прости. Она хотела повернуться и взглянуть на меня, но я остановил её. - Не надо, не смотри, - я боялся, что если увижу её глаза, то не смогу уйти. Просто не смогу. Я снова поцеловал её в висок и без слов выбежал из дома. Не знаю, каким чудом, но меня приняли в военкомате без особых проблем. Лишь старый мужичок удивлённо глядел на меня из под заляпаных очков. В свои 17 я выглядел года на три старше. Во многом на этом сказалась гибель отца, а теперь ещё и брата. И вот теперь я здесь. Лежу на ледяной койке и пялюсь в потолок в казарме, которая находится в 400 километрах от Москвы. Это расстояние сводит меня сума. Я так сильно скучаю по маме и сестре, что аж выть хочется. Мне было тяжело приспособиться к жизни солдата, а тем более медика. Конечно, двухмесячные курсы не шли ни в какое сравнение с нормальным обучением в медучилище, но и там в мою бедовую голову смогли не мало вложить. Помимо этого, мне пришлось параллельно проходить учения по боевой подготовке, чтобы не словить пулю в первый же день. Наша 194 стрелковая дивизия ещё не бывала в бою. Как говорится, пороху не нюхали», но несмотря на это мы были в полной боевой готовности. Мою спину должны были прикрывать довольно молодые ребята. Самому старшему из нас, Василию Демьянову, было 32 года. Остальные же были в возрасте от 18 до 30 лет(не считая меня). Я был моложе всех, поэтому меня считали ещё мальчишкой и почти со мной не считались. Но это ничего. Самым неприятным было то, что надо мной посмеивались, когда узнавали, что я медик и что я не собирался использовать оружие, которое мне выдали. Оно мне было ни к чему. Уходя из дома два месяца назад, я знал, что не смогу убить ни единого человека, не посмею отнять чью-то жизнь, даже под дулом пистолета. Пусть лучше погибну я, чем от моей руки пострадает тот, чьей жизнью я не в праве распоряжаться. Сначала со мной не хотели возиться из-за этого, говорили, что такому "сосунку" как я нечего делать на войне, что я иду на верную смерть, и меня хотели отправить домой. И отправили бы, если бы не один случай. Нас тогда построили в шеренгу и начали зачитывать очень длинный и скучный устав. Многие слушали в пол уха, кто-то вообще не слушал, как вдруг что-то прикатывается к нашим ногам. — Граната, - рявкает Демьянов и все, кто стоял рядом отскакивают назад и падают на землю лицом вниз, закрыв голову руками. Не знаю, что было у меня в голове в тот момент, но вместо того чтобы убраться подальше от места взрыва и спастись я бросился на гранату и закрыл её своим телом. Я зажмурился, молясь лишь о том чтобы никто больше не пострадал и моя смерть была быстрой и безболезненной. Я не услышал взрыва, но вокруг стояла мёртвая тишина и я подумал, что уже умер, но тут чья-то рука легла мне на плечо. Я открыл глаза и увидел, что все смотрят на меня разинув рты. Граната была холостой и это была проверка на мужество и жертвенность. И я её прошёл. После этого надо мной перестали подшучивать, а некоторые даже зауважали. Я был таким же солдатом, как и они, но немного с другой целью. Мы знали о напряжённой ситуации неподалёку, и что, рано или поздно, Гитлер доберётся и до нас. Мы старались наслаждаться каждой минутой своей никчёмной жизни, потому что боялись, что она может стать последней. И боялись ненапрасно… В полдень нам приказали построиться перед казармой. Генерал Рейтер сообщил нам, что в штаб пришло известие о том, что танки Гудериана сходу хотели взять Брянск, переправиться на западный берег реки Десны и отрезать пути отхода 50-й армии. Мощный удар 2-й танковой группы Вермахта 30 сентября по стыку 13-й армии и группы Ермакова, привел к тому, что оборона советских войск была прорвана. Именно в тот момент мы поняли, что боя нам не избежать, и мы были правы. Ещё пять дней наш полк держали в запасниках. Нам сообщали каждую мелочь, которую удавалось разузнать о передвижениях немцев. В первый день наступления они заняли село Хинель Севского района, в середине дня 1 октября немецкие войска взяли Севск. В этот же день левофланговый 47 танковый корпус генерала И. Лемельсена захватил Середину-Буду и 25-30 танков устремились к железнодорожной станции Комаричи. Вечером, 2 октября 1941 года фашисты оккупировали Комаричи и часть района. 3-го октября танковая армия Гудериана неожиданным ударом захватила Орёл. Главнокомандующие знали, что на пути к Москве через Брянск немцы, рано или поздно, окажутся на карачевской земле. Город располагался в низине и был окружён холмами, которые в сочетании с близлежащими населёнными пунктами составляли естественную основу оборонительного рубежа. С июля на западных и южных подступах к Карачеву строились укрепления – противотанковые рвы, траншеи и огневые точки. Но мы оплошали, потому что первый удар по городу был нанесён с юго-востока.