Полдень

За мир она умела только убивать,

и она все еще наивно надеялась,

что очередное убийство будет последним…

Темари вынырнула из сна тяжело дыша. В гостиничном номере сумрак наступающего утра. Она всё ещё уставшая, но уже способная контролировать собственное тело и худо-бедно управлять чакрой. И в полной уверенности: Шикамару не возвращался. Следом пронзает страх: с Шикамару что-то произошло? Мог ли Хидеки оказаться таким же подлецом, как и его отец, только намного более искусным лжецом, и заманить Шикамару в ловушку, чтобы отплатить за мнимое оскорбление, которое она нанесла семье Кагуэ? Хидеки отыскался через двадцать на территории своего клана и поклялся, что отнял у Шикамару не более десяти минут, а потом Нара сам скрылся в ближайшем переулке. Как она оказалась дома навсегда выветрилось из памяти. Помнила только слёзы сына и объятия Канкуро. А следующее воспоминание, как судорожно запихивала вещи Юдзиро в небольшую дорожную сумку. — Я могу взять это на себя, — проговорил Канкуро, наблюдая за ней. — Стать джинчурики. Темари выгребала свитки из своего стола, с молниеносной скоростью отбрасывая ненужное. — Нет, Канкуро, ты умрёшь быстрее, чем Ао, — безапелляционно бросила она, продолжая внимательно перебирать собственные записи. — Твоя природа чакры никак не совместима со стихиями Пятихвостого. Она достаёт ещё несколько свитков и наконец-то находит нужный. — Смотри и запоминай, — она указывает на список в самом конце. — Тут те, кто подойдут лучше всего. Необходимо искать в первую очередь шиноби с чакрой огня и ветра. Никакой земли, как у тебя или у Шикамару. Но даже стихии чакры — не гарантия… Единственные, чья чакра уникальна это Узумаки. Вероятно, поэтому их когда-то почти всех истребили. — Да уж, мастеров фуиндзюцу становится слишком много на один квадратный метр, а вот доверия прямо дефицит, — скривился Канкуро. — Гаара в курсе, что были и другие кандидаты? Или вы по старой схеме? — Гаара занят более важными проблемами с кагэ, чем вникать во все нюансы совместимости с биджу, — Темари не обращает внимания на сарказм Канкуро. — Сейчас главное — найти нового джинчурики, и быстро: Пятихвостого долго сдерживать не выйдет. И ещё: чем моложе, тем проще пройдёт адаптация. — Ты говоришь о детях, — Канкуро бросил взгляд на притихшего Юдзиро, который возился с деревянными лошадками на полу. — Чёрт, — тихо пробубнил он, смотря на племянника. — Надо было сделать тебе оленей. — О генинах, — поправила Темари, доставая ещё несколько свитков. — Только лучше избегать клановых, особенно Кагуэ. — То есть альтернатива была? Если можно было бы найти кого-то ещё? Зачем тогда, Темари? Зачем?! — он разворачивает её за плечо, заставляя наконец посмотреть на себя. Темари видит в глазах брата боль непонимания, пропитанную беспокойством за неё, за них всех. Но она не позволяет этому чувству коснуться её сердца. Не сейчас. Может, позже. — Джинчурики — оружие. Сабаку — главное оружие Сунагакурэ последние пятьдесят лет, — отстранённо цитирует она дядю Баки. — Это правильно, что им должен быть кто-то из нас. Мы не можем отдать биджу кому-то ещё. Ты же знаешь, как Суна ослаблена. А ещё один джинчурики, хоть какой-то баланс с другими селениями. И особенно Ива… Следите за ними: им достался всего один хвостатый. И после всего… Она не перечисляет этого «всего» вслух: нападение Суны на Коноху, практически уничтоженный клан Ивасаки, смерть Баки, а теперь и её побег. После этого Суна покажется Иве самой слабой. Темари говорила рублено, точно, формально. На разъяснения у неё больше не было времени. Всё, что она могла сделать для братьев, для Суны напоследок, это вот этот свиток: изыскания последних двух дней, основанные на всех тех данных, что они вместе с Шикамару раскопали в архивах Суны за месяцы совместной работы. За те месяцы, когда ещё можно было что-то изменить… Темари откидывает эту мысль как ненужную. Канкуро должен был понимать, что глупо было не предусмотреть вариант, что запечатывание закончится фатально для неё. Нужны были другие претенденты. Не хотелось, чтобы это были дети, хотя они как раз обычно переносят запечатывания легче. Но генины это уже не дети, но ещё и не взрослые. Тем более почти всех генинов последнего выпуска она тренировала и отбирала лично. Они все были преданы Суне, а Гаара был для них героем Четвёртой войны шиноби, наряду с Узумаки Наруто. Они были наилучшим вариантом после неё. Она запихивала ещё несколько вещей Юдзиро в сумку. Больше сказать нечего: Гаара всю обстановку в Суне понимает сейчас лучше неё. И Темари не прощается с Канкуро, и больше не смотрит на него. Так проще. Канкуро и Гаара — всё, что у неё когда-то было; за них она готова была умереть без сожаления. Когда-то она боялась, что замужество, которое пророчил ей отец за каждый промах, отнимет у неё их. И этот страх сбывался в самом обречённом его исполнении. И Раса был совершенно ни при чём. Она собиралась уйти навсегда и добровольно. Покинуть братьев. Предать Суну. И, вероятно, больше не увидеть ни Канкуро, ни Гаары, во всяком случае, не ближайшие пять лет, пока всё не уляжется. Нукенинам было не положено возвращаться домой. Темари снимает протектор, оставляя на столе, крепит веер, перекидывает дорожную сумку через плечо и берёт на руки Юдзиро. И выходит из своей комнаты, оставляя Канкуро позади, не оборачиваясь. Темари прижимает к себе сына и старается даже не запоминать ни стены родного дома, ни пустующие улицы Суны, ни шуршание песка под ногами, ни завывание ветра. Ничего. Теперь только Юдзиро и Шикамару.

***

— Папа придёт, Юдзи, — шепчет Темари, прижимаясь к холодной колонне храма. Но с каждой минутой в полумраке зала всё предательски светлее. Через бумажный сёдзи солнечные лучи уже добрались до самых ног, песчинки золотятся на сером отполированном камне. Свет коснулся её сандалии. Шикамару не было. «За час до рассвета». Время бежало к полудню. Темари тяжело выдавливает из лёгких воздух и закрывает глаза. Юдзиро касается её лица нежными пальчиками. — Теми… — тихо, будто понимая, что они скрываются. Темари ставит его на отполированный пол и присаживается напротив, смотря в тёмные глаза сына. Как у Шикамару. — Нет, Юдзи. — Темари кладёт на грудь раскрытую ладонь. — Мама. — Мама, — повторяет он. — Да, — кивает Темари. — Всё правильно. Мама. — Папа? — спрашивает Юдзиро, указывая куда-то в сторону входа. Темари в который раз бросает затравленный взгляд: деревянные створки за спиной хранят обречённую тишину. — Папа придёт, — как мантру повторяет Темари, понимая, что не придёт. И на неё снова находит слабость. Несколько часов сна не перекрыли несколько бессонных ночей. А голову ведёт от голода. Она переводит взгляд на свои ноги. Она и ранее отличалась худобой, но сейчас поняла, что потеряла катастрофически сильно в весе за последнюю неделю, и это было нездорово. Но мысль мелькнула и исчезла за звуками чужого приближения. Оживление снаружи она почувствовала раньше, чем отворилась дверь. Темари снова подхватывает сына на руки, превозмогая недомогание, и прячется от вошедшего за колонной в полумраке зала. Стук сердца. И чужие ровные, уверенные шаги — обладатель которых не пытается скрыть своего присутствия. Темари перехватывает сына одной рукой, а второй тянется к креплению веера за спиной. — Папа! — опрометчиво выдаёт их Юдзиро. Темари в иррациональной надежде выглядывает из-за колонны. И все надежды превращаются в пыль: к ним степенно шагал Сато Каору. — Темари-сан, — чуть склоняет голову Сато в приветственном поклоне. — Мы разыскиваем вас с самого утра, — взгляд ирьёнина безразлично скользит по дорожной сумке на полу, а потом он снова поднимает глаза на неё и Юдзиро. — Всё готово, ожидаем только вашего… благоразумия. Сато больше ничего не говорит, разворачивается и идёт назад. Мелькает мысль: хватать Юдзиро и бежать. Только имеет ли это смысл без Шикамару? И ей не выжить одной в дороге с двухлетним малышом на руках, особенно когда она физически истощила себя. Она погубит сына, что так доверчиво жмётся к ней. Темари механически идёт за Каору. Солнечный дневной свет на несколько секунд ослепляет глаза, пока она спускается по каменным ступеням «Восточного ветра». Перед храмом выстроилась шеренга ниндзя Суны. Они стоят прямо, как колонны, внутри которых осталась походная сумка вместе с отчаянной надеждой на чудо, которого она не заслужила. Она идёт вдоль выстроенной живой стены; металл протекторов живо блестит на солнце. Как во сне мелькают знакомые лица, уставшие, где-то злые, где-то безразличные. И только одно лицо выделяется из общей серой тяжести прошедших событий: лицо джоунина Араи, полное уважения и человеческого сострадания. Она останавливается напротив мужчины. Ему она и отдаёт Юдзиро, запечатлев прощальный поцелуй на лбу сына, и сама добровольно, как и обещала перед всеми кагэ, отправляется к месту запечатывания. Старается не слышать, как Юдзиро кричит вслед: «Мама!». Внутренний тремор оборачивается болью, и хочется броситься назад к сыну, чтобы не слышать его надрывное «Мама», чтобы прижать его к себе и просто быть. Но она не позволяет себе обернуться и не плачет, потому что никто не должен видеть слёзы джоунина Сунагакурэ. Но всё вокруг всё равно кажется размытым и нереальным, кроме надрывной боли. — Темари-сан. Окружающая реальность пыталась достучаться до неё через мутное стекло, чужими ёмкими распоряжениями, но Темари и без них понимала, что от неё ждут. Она приняла участь, которую сама себе выбрала. Последний её отчаянный шаг в сторону от протоптанной ею же тропы более ничего не значил. Она давала слово и никогда его не нарушала, даже самое нелепое обещание, в котором обещала Шикамару носить юбки подлиннее. А сейчас он будто не дал ей нарушить другое: стать джинчурики Пятихвостого. Только Шикамару тоже не нарушал своих слов, данных ей. И в этот момент страх, тягучий, как чёрная смола, завладел душой. С ним всё в порядке? — Как вы себя чувствуете, Темари-сан? — отвлёк обеспокоенный девичий голос. Темари с усилием узнала в стоящей рядом девочке Сато Наоми. — Наоми, отойди. Пора начинать, — надломленно слышатся слова Каору. Пусть это её последний миг, пусть почти в бреду, но она всё ещё способна мыслить. Темари чувствовала: она не переживёт запечатывания. Она знала, что шанс на удачный исход был невелик: в ней ни капли чакры огня. И если умрёт: она будет умирать медленно, зато в момент, когда перестанет дышать, Юдзиро уже будет за границей страны Ветра, далеко от рук старейшин Суны. Коноха не посмеет навредить племяннику казекагэ. А у Канкуро будет достаточно времени, чтобы по её записям определить нового джинчурики. Её же смерть частично обелит репутацию семьи Сабаку. Она знала, что братья и не допускают такой мысли, но её гибель очистит кровью предательство сестры казекагэ. Она уверена, что именно так злые языки и скажут. Сплетники правы в одном — её связь с Шикамару при нынешних обстоятельствах выглядит изменой Суне. Братья должены это понимать. Её же смерть посчитают равноценной карой за то, что она посмела родить ребёнка от шиноби Листа. С Канкуро и Гаары, а прежде всего, с власти Гаары, сойдёт эта тень «предательства» старшей сестры. Нехорошо, что на собрании пяти кагэ старейшинам стало ясно: Гаара знал, кто именно является отцом Юдзиро, и прикрывал её. Но это может быть истолковано как самоотверженная забота брата о сестре, что сыграет в конце концов в пользу Гаары. Дядя Баки учил извлекать вторичные выгоды из самых скверных ситуаций, а она всегда была старательной ученицей. Юдзиро же не вспомнит её. Темари потеряла мать в возрасте трёх лет. Остался только размытый, почти святой образ, склеенный из рассказов дяди Яшамару и нескольких сохранившихся фотографий. По-настоящему Темари не печалила смерть Каруры. Она её и не знала. Пусть и её малыш не вспомнит ни её, ни Матсури, ни Суну. Шикамару позаботится о нём. Темари не сомневалась, что он будет хорошим отцом. Шикамару умеет любить так естественно, как сама она никогда уже не сможет. Если только Шикамару всё ещё сам жив… И это было единственное, чего хотелось, чтобы оказалось правдой. Темари ловит рукав всё ещё склонившейся над ней Наоми и произносит имя одними губами, но Сато оказывается невероятно догадливой: она всегда была умной девочкой, на голову выше своих сверстников. — Сенсей жив, — шепчет она. Темари не слышала в жизни ничего лучшего. Жив, жив, жив… — замедлился стук её сердца и дыхание под действием медицинских препаратов. Теперь она не сомневалась, что он не пришёл не по собственной воле. Если бы мог, пришёл. Темари в нём не сомневалась. Как можно сомневаться в том, кто ни разу не нарушал данного слова? Кто ни разу не приказывал и ничего не требовал. Он предлагал и ждал её решений, и принимал любой выбор, даже если он приносил ему страдание. Когда она оттолкнула его, назвав ту ночь ошибкой, он принял эту «правду», потому что она её произнесла. Он не ударил в ответ, не потому что чувства не были сильны, а потому что любовь не была прихотью шестнадцатилетнего парня это был выбор. Она была его выбором. И он давал ей возможность выбрать его в ответ. С самого начала, когда в ту ночь она подошла к нему с кунаем, он не защищался и не обвинял, он просто обнял. Потому что, выбирая её, Шикамару не видел в ней куноичи Суны, сестры казекагэ, он всегда видел в ней её, просто Темари, а остальные её роли он просто учитывал. «Я хотел тебя. Навсегда.» Откровение запоздало на пару лет. Перед Каору кто-то нервно напоминал, что при попытке запечатывания погибли шиноби Облака. Но ей не было страшно, когда она погружалась в забытьё? в котором были то ли сон, то ли давно утерянные воспоминания. Шикамару — ещё совсем мальчишка, и оттого его улыбка искренне отражается в глазах. Он лениво развалился на нагретом солнцем валуне, а солнечные блики, отражаясь от водной глади реки, слепят глаза. А сердце бьётся — то ли от смущения, то ли от злости на его беспечность. И бесконечно хочется жить.

***

Песчаное облако взмыло ввысь, теплые сухие потоки прошлись восхитительной волной по коже. Он скучал по ветру в волосах, но еще более по силе, что снова била в нем живительной энергией. И он впервые за последнюю неделю ощутил острое желание не покоряться, бороться, пугающе схожее с тем, когда он был одержим монстром, наслаждающийся чужим ужасом и собственным всемогуществом. Это и пугало, и одновременно позволяло окончательно не утонуть в самобичевании. Давало и силы продолжать держаться за благополучие Песка, если его собственная семья рассыпалась на глазах. Гаара оглядел Сунагакурэ, представшую перед ним с высоты птичьего полета. Крыши домов, линии улиц и величественное кольцо-крепость, еще недавно прячущее Суну за своими мощными стенами. Теперь в ней рваной раной зияла пробоина, оставленная хвостатыми, будто в нем самом, и нечто внутри жестко вторило, что свою он никакими камнями не заделает. Сегодня ниндзя всё ещё союзных селений покидали границы Сунагакурэ, и под неустанным наблюдением ниндзя Песка вскоре оставят и страну Ветра. Нестройные, разбросанные отряды Конохи и Кири проходили основные ворота. Ива и Кумо ушли получасом ранее. Где-то там среди людей, которые с такой высоты казались едва различимыми точками, Гаара бессмысленно пытался отыскать светловолосую макушку племянника. Прощальная печаль давила тяжестью, и одновременно резала острым клинком потеря дяди Баки. Но ненависти к его убийце Гаара в себе не находил. Признание Шикамару в смерти дяди Баки ошеломило, но то было эффектом неожиданности, сам факт был закономерным. А мотив очевиден: Нара устранил Баки, как невыгодную для Конохи фигуру в грядущих политических разборках. И это была не просто перестраховка чунина Конохи — убрать одного из влиятельных джоунинов Суны. Гаара предполагал, что Баки перед смертью узнал от Ичиро нечто более того, что глава клана Ивасаки был в сговоре с Конохой. Вероятнее всего, Шикамару выполнял роль связующего звена между Конохой и Ивасаки Ичиро. Имена же тех, кто держал другой конец нити, оставались неизвестными. И Нара, как посредник, вряд ли решит с ним поделиться данной информацией, даже несмотря на то, что Коноха уже совершила первую попытку воздать Шикамару за все его старания сохранить остатки её репутации, похоронив нелицеприятные тайны. Поспешность и негласность покушения на жизнь Шикамару говорили о расколе внутри самой Конохи. И это давало проблеск надежды, что не все в Конохе желали видеть Шикамару мёртвым, так как у самого Гаары не было рычагов давления в Конохе, способные обеспечить хоть какую-то безопасность Нары. Он и ранее никогда не желал Шикамару смерти. А теперь тем более: от положения Нары в Конохе зависела жизнь Юдзиро. Гаара, чтобы унять беспокойство, в очередной раз рационально напомнил себе, что пусть племянник и стал заложником Конохи, но он уезжал не к чужим людям, а в семью родного отца. Если с Шикамару все же взыщут по полной, у Юдзиро, насколько он знал, в Конохе останутся дедушка с бабушкой. И отец Шикамару не был рядовым шиноби, за Нара Шикаку стоял целый клан, это гороздо больше, чем он мог гарантировать теперь ему в Суне: два дяди и мать, которая может никогда больше не открыть глаза. Он должен был изначально запретить Темари идти на риск, в конце концов, она была не последним джоунином в деревне, и имела колоссальное влияние в ней, чтобы подбросить её жизнь, как монетку: выживет — не выживет. Он мог бы надавить в этом вопросе на старейшин, а если потребуется проигнорировать решение, принятое на совете пяти кагэ, и сказать, что Темари невозможно более доверять в той мере, что и раньше. Что та подверглась эмоциям и чувствам, связавшись с шиноби из другой деревни. Но кроме того, что предательство Темари было отвратительной ложью, он бы не посмел подвергать сестру еще большему унижению, пусть и для того, чтобы уберечь её от одного из неизбежных исходов стать джинчурики или умереть. Он бы не посмел более унижать её. Кроме этого это могли воспринять, как его отречение от Темари, что дало бы повод продолжать поливать её грязью. Да и бросаться обвинениями в сестру, когда и его репутация висела на волоске было признанием его политической несостоятельности. Подобные аргументы были или высмеяны, или просто были отвергнуты ему наперекор. Да, и сам он не видел в них логики — только собственный страх: потерять Темари, навсегда лишиться Юдзиро, а затем и Канкуро, который смерти сестры ему никогда не простит. Он и сам себе не простит. С Канкуро они так и не пришли хоть к какому-то взаимопониманию. Последний разговор вновь закончился ссорой. Канкуро стало известно, как он распорядился телом их дяди, отдав его остаткам клана Ивасаки. Его аргументы Канкуро не слышал: Ивасаки должны были потушить горе праведной местью, желательно без истязаний над все еще дышащими и способными чувствовать. Гааре нужен был мир в Суне, пусть это было и лишь зыбкое перемирие перед новыми конфликтами, они все нуждались хотя бы в короткой передышке. И это было важнее их чувств и гордости. — Важнее дяди Баки?! — зло выплюнул брат, сверля его черными глазами. — Важнее каждого из нас, — без сомнения отчеканил Гаара. В нём самом нет уверенности, но Канкуро верит, вылетает разъяренным вепрем, хлопает дверью. Но даже не доверяя уже собственным словам, Гаара ясно осознавал, что какие бы сомнения его дальше не преследовали, он не сделает и шага во вред Суне, не нарушит свою внутреннюю клятву защищать её и людей. Тогда и смерть Баки, и жертвы Темари будут напрасны. Пусть он и видел, как распадается их семья, которую они с трудом собирали последние три года. Вчера вечером их осиротевший дом остался и без Матсури. Она собрала свои вещи и ушла. Он не обронил ни слова на прощанье, потому что не знал, что ей сказать и как её остановить. И нужно ли было это делать? Он тоже не знал. Их брак был договором, что скроет тайну рождения Юдзиро и подарит Суне потенциально нового казекагэ. Теперь, когда всем известна правда, а Юдзиро покидает Суну, он утратил свою первопричину. Но их с ней брак был неоспоримым официальным фактом, как и то, что Матсури не была чужой: он доверял, был к ней привязан и по собственной ущербности не видел её чувств, обидел. Он не хотел причинять ей боль. Он вообще никогда не думал о ней со стороны того, что эта вынужденная свадьба была для неё более чем просто очередная миссия. Что она испытывала к нему искреннюю, совсем не дружескую симпатию. Теперь он не знал, как попросить прощения. Он мог дать только то, чего был почти лишен сам: выбор поступать, как она сама желает, не оглядываясь на благополучие Суны, на внешнюю политику или чьи-либо мнение, а он со своей стороны покорно примет любое её решение. И будет защищать его, как он ей и обещал. Только если это не навредит Суне, поправляет его внутренний цензор. И он начинал его ненавидеть. Он не сказал слова прощания и Юдзиро. Он не представлял, как сказать о расставании ребенку, которому несколько дней назад исполнилось два года, что сегодня они видятся, вероятно, в последний раз, что он ему не отец, а Матсури не мать. Как объяснить, что завтра Юдзиро покинет дом вместе с настоящим отцом, и возможно более не увидит родной матери. Гаара просто в последний раз уложил его спать, и вместо сказок и легенд, вспомнил слова Хинаты о красотах природы Огня, а после, когда память исчерпала все слова девушки. Поведал о герое последней войны шиноби, Узумаки Наруто, который проживает в стране, с огромными деревьями, что касались своими вершинами самого неба, и пообещал Юдзиро, что он скоро сможет увидеть это сам. Юдзиро засыпал с улыбкой на губах. Гаара просидел всю ночь у его кровати. Ночь в пустом доме, наполненная мучительными думами о собственном бессилии, как удержать племянника в Суне, прервалась беспокойным сном перед рассветом, который был нарушен усталым голосом Араи: — Казекагэ-сама, коноховцы пришли… Так началось утро второго дня, как Темари не приходила в себя. Канкуро, насколько он знал, не отходил от Темари. Он же не мог позволить себе такой вольности. Последние два дня были заполнены переговорами с другими каге и попытками вернуть хоть каплю доверительных отношений. И то, что они в нынешних обстоятельствах не перебили друг друга, можно было считать положительным итогом переговоров. — Она мертва, — прошептал кто-то едва слышно, но слишком громко в зале с замершими в напряжение людьми. Воздух в помещении завибрировал от чернеющей ауры, когда казалось хватало с лихвой демонической чакры четырёххвостого. Обжигающий жар демонического огня мгновенно раскалил помещение и нагрел каменные стены. Дышишь будто в сухом мареве: легкие обжигает, что не выдавить и слова. И это еще не вырвался четырёххвостый, он все еще в теле Каруи, пусть и сама она уже едва дышит. Но это лишь мгновение, а потом её сердце замирает. Каору не рванул к ней, он просто посмотрел на Гаару и покачал головой, и тут же поднял руку. Сенсоры активировали печать. И стало чуть легче дышать, но все присутствующие так и застыли будто лишились всех сил. Первым с места двинулся Саске. Его рубаха намокла от пота, облепив чуть сутулую фигуру. Учиха отходит чуть в сторону, в приглушённом свете зала смахивает тыльной стороной ладони пот со лба, а затем вытирает лицо мокрым воротом рубашки. — Вашим «мастерам» фуиндзюцу следует оторвать руки! Или у них и с головой проблемы?! — взвыл Эй. Никто и опомниться не успел, как Райкагэ схватил Сато за грудки и приподнял над полом, будто высокий парень ничего не весил. Каору не пытается освободиться. — Райкагэ-доно, прошу, прояви благоразумие, отпусти мальчика, — тяжело вздохнула Юкино, подходя к Эю. — Ты же помнишь, что случилось с твоим кузеном, а он ведь был джинчурики много лет и всё равно… не справился. Райкагэ не слушает, не отпускает Сато. Гаара думает, как заставить Эя поумерить эмоции. Он переводит взгляд на Би. Он стоит притихший, опустив голову. Его ученик Омои умер часом ранее, теперь и ученица, и его молчаливая скорбь сейчас куда уместней реакции Эя. — Каруи сама вызвалась, — напомнила холодно Мэй. — И шанс был невелик. — Но он был! — рычит Эй. — Казекагэ, сколько ваш ирьёнин насчитал в своих процентах?! — Один к трём, — проговорил Гаара. — Каору предупредил об этом. — Мы можем забрать его себе, — обронил Оноки, будто размышляя вслух. — Раз шиноби Облака столь слабы… — Дедушка! — ошарашенно воскликнула Куроцучи, чувствуя, как и все, разгорающийся конфликт, в который Оноки неосмотрительно подбрасывал хворост. — Мы бы взяли на себя бремя Четырёххвостого, — проигнорировав внучку, закончил Оноки. — Чакра Куроцучи-сан подойдёт, а вот с Семихвостым совместимости почти нет. Это безопаснее для всех. — Каору всё ещё в руках Райкагэ, но говорит, будто сидит в безопасности собственного рабочего места. — Можете взглянуть на расчёты. — Четырёххвостый когда-то принадлежал Камню, — поддерживает Гаара. — Отпустите Каору, Райкагэ-доно. — Его песок медленно, осторожно двинулся в сторону Эя, пытаясь аккуратно освободить Сато из стальной хватки. — Если вы будете продолжать его держать, никто не оживёт. — Суна права, — проговорила Цунаде. — Куроцучи лучше стать носителем Четырёххвостого. — Тогда Семихвостый наш, — Райкагэ сказал это скорее от бессильной усталости, чем реально осознавая бесспорную выгоду для собственной деревни. Оноки перевёл взгляд на Райкагэ, и Гаара застыл в ожидании новой бури. — Не берите на себя слишком много обязательств, особенно если не сможете с ними справиться, — Оноки скрестил руки на груди. Райкагэ наконец-то выпустил Каору, почти швырнув на каменный пол. Гаара едва успевает смягчить удар песком. Эй же просто нашёл новую цель для гнева. — Запоздалый баклан ловит запоздалую рыбу, Цучикагэ-сама, — парирует Юкино, раньше, чем Эй успевает сказать что-то более грубое. — Не я поставил нас в эти условия, — вновь бьёт Оноки. — Благодарите Учиху и Казекагэ! Саске даже не пошевелился, услышав свою фамилию, и благоразумно остался на своём месте. Гаара, как и Учиха, знал: это провокация, и он не собирался оправдываться или хоть что-то разъяснять. — Вы хотели их поделить! — твердо звенит голос Наруто. — И проблемы остались бы те же. И это никак не связано ни с Гаарой, ни с Саске. — Не с вашей наивностью, Наруто-кун? — с сарказмом проговорила Теруми. — Или вы поддерживали это все? — Да, — убежденно отзывается Наруто. — Достаточно, — осадила Цунадэ опрометчивость Узумаки. — Мы не ищем виновных. Давайте отложим это на конец запечатывания. — Не ищем, а рассматриваем закономерности, — продолжил Оноки, явно злясь, что Цунадэ сумела замять конфликт. — А Конохе стоит лучше подбирать слова. Третью войну начала Коноха. И Учиха, что развязали четвертую, тоже породил Лист… — Четвертую начали Акацуки, и только Ива была замечена с ними в совместных делах, — парирует Гаара. — Никто больше не позволил… себе таких сомнительных договоренностей. Оноки демонстративно поднялся в воздух, переводя взгляд с Наруто на него, и так же медленно посмотрел на Саске, что оторвался от стены, и открыл глаза, и Гаара прочитал в глазах Учиха неприкрытое презрение. Но Оноки было не пронять. — Сомнительных договорённостей? Лист и Песок не слишком ли легко вы спелись? Показательное выступления, конечно, впечатляет, но спектакль поставлен скверно, не находите? Подрались, как престарелая семейная пара… Из-за биджу… же. Или отлично отыграли? — Вас здесь не было, — закипает Наруто. — Вы просто их не видели, что было, когда они все вырвались!.. Вы не сражались! Хотите на это посмотреть?! — Наруто! — перебивает Цунадэ, делает шаг вперед, и смотрит на Оноки. — Но он прав, Окони-доно, вас здесь не было. — Пусть забирают кого хотят! — пробасил Би, тразбив дальнешие споры. Массивная фигура джинчурики Восьмихвостого двинулась к телу Каруи. Мужчина стянул с себя плащ, закутал холодеющее тело девушки и прижал к себе.

***

Ветер был совсем слабый, но стабильно приносил раскалённый воздух из пустыни. От зноя едва спасает тень закрытого балкона. Но это всё равно лучше, чем рядом с рвущимися на свободу биджу. Сейчас заканчивается запечатывание Семихвостого, предпоследнего хвостатого. Остался только Пятихвостый. Каору оказался прав: Куроцучи перенесла запечатывание Четырёххвостого легко, почти сразу пришла в себя. Вероятно, живая и здоровая внучка: единственное, что заставило Оноки чуть поумерить свой пыл и амбиции, когда Семихвостого было решено определить Облаку. Но Ива этого не забудет. Возможно, Оноки проглотит, но сама Ивакакура нет. — Они будто не понимают и не слышат, — Узумаки стоял, смотря куда-то за песчаные барханы и серость пустынных скал, за которые зацепился солнечный багряный диск. — Понимают и слышат. Но более они слышат страх. Гаара смотрит на напряжённую фигуру Наруто. Последний раз до этого они виделись год назад, да и та встреча была короткой, официальной: собрание пяти кагэ на территории страны Травы. Наруто — символ победы, в центре внимания. Гаара полагал, что это их последняя встреча. Но жизнь, как оказалось, наперёд не загадаешь. Впрочем, оставалось и неизменное: Гаара продолжал видеть в Наруто друга, как и тот в нём, поэтому они могли быть здесь наедине — после того, как Коноха напала на Суну. Хотя все кагэ в открытую или мысленно подозревали Суну с Конохой в сговоре. И, самое ироничное, у них для этого есть основания. А правда? Правда — только их слова. Произносить их — бессмысленные оправдания: им не поверят. — Что будет дальше? — Наруто поднимает на него усталые глаза, но с присущей ему неколебимой уверенностью. — Дальше все вернутся домой и начнут милитаризацию… Впрочем, так было и прежде, — отвечает он. Более ничего ждать не приходится. Разве что теперь каждая деревня будет искать у себя шпионов особенно тщательно, и всеобщая насторожённость будет длиться годами, хотя послевоенные годы ничем от неё не отличались. — А что будешь делать ты? Гаара не хочет говорить, что будет делать то же самое. И начнёт с проверки, как только все представители других селений покинут Песок. Проверят каждого ниндзя и гражданских. Ни ситуация с Нобуо, ни случай Юкино, ни тем более история с Ивасаки не должны повториться. Особенно недальновидно было отказываться от шпионажа за другими селениями. Баки предупреждал. Он не слушал. Итог печален: Суна атакована ближайшим союзником. Наруто отрывает взгляд от солнца и смотрит на него. — Я понимаю и тебя, и Саске… Если бы можно было этого не делать… — Наруто прикладывает руку к животу. — Без новых джинчурики… — Но мы все продолжаем в этом участвовать, — подвёл Гаара и отстранённо признался. — У них есть разум… У биджу… И они чувствуют. Не только ярость, но и общность: когда были готовы пересечь черту, звали с собой Кураму и Мататаби. — Кураму? Мататаби? — Имя Девятихвостого и Двухвостого… — Курама, значит, — произнёс Наруто, будто пробуя имя на вкус. — Хоть буду знать, с кем имею дело… Слышь, сиди там тихо, Курама, нам ещё с тобой… — Жить, — заканчивает он за Узумаки. Наруто коротко усмехнулся с явным облегчением. — Мы попробуем, Гаара. Снова, сколько потребуется. Даже если на это уйдёт вся жизнь. Гаара продолжал всё больше опасаться замедленной реакции Ивы, так как им в отличии от других достался всего один биджу. К тому же, если Оноки еще как-то смог это принять под непосредственным давлением других кагэ, то какова будет реакция в самой Иве на очевидную неравную расстановку сил — неизвестно. При этом ни один ниндзя Камня не пострадал в отличие от Тумана и Облака, не говоря уже о численных потерь Листе с Песком. Они все снова стоял на пороге новых конфликтов. Напряжение царило и внутри Суны. Оно забиралось под кожу невыносимым дневным зноем, шуршало холодными песчинками в ночи и пряталось в тишине утра. Гаара сумел сгладить внутренний взрыв недовольства, в открытую наказав Кагуэ Дайчи за уничтожение клана Ивасаки. Он мог бы отложить исполнение приговора до ухода шиноби других селений, но все пришло в ту точку, когда необходимо было предъявить виновных, пока они не стали их искать в их «гостях». Кагуэ сами сделали первый шаг. Хидеки опрометчиво поспешил отказаться от женитьбы на Темари. А Дайчи, посчитавший приемлемым потоптаться на репутации несостоявшейся невестки, распустил о ней сплетни по всей Суне. Но, несмотря на личное оскорбление и желание поквитаться, Гаара остался в рамках закона и вверенных ему полномочий. Верность такого многочисленного клана, как и самого Хидеки, стоила унижения — пусть и собственной семьи. От этой рациональности тошнило… При этом существовал ещё один весомый фактор, который не оставил ему возможности отложить наказание Кагуэ. Гаара знал, что сторонников у идей Кагуэ Дайчи найдется предостаточно, особенно видя бездействие их казекагэ, будто Гаара бросил управление Суной на самотёк. Поэтому второй причиной спешки была демонстрация власти и вновь обретённой мощи. Чакра Шукаку не только сохранила его жизнь, но и вернула возможность масштабно использовать использовать песчаные техники. Это можно было оценить, как единственное положительное последствие. И он пытался не заострять внимание на том, как снова приятно было чувствовать демоническую чакру, которая мощным потоком била в нём, теперь не принося и отголоска боли, с которой он успел сродниться за последние три года. Укрощенный, умело наложенной печатью, монстр вынужден был делиться с ним чакрой, как и собственной жизнью. Было время, когда он ненавидел Шукаку. Теперь ненависть растворилась бесследно, оставляя чувство спокойной обреченности. Его заполняла сладко-горькая смесь принятия: он родился вместе с Шукаку, вероятно ему суждено и умереть вместе с ним. Пришла и горечь понимания: однохвостый никогда не был повинен ни в одном преступлении, совершенное им. Шукаку лишь питал его внутреннего монстра. Всегда с самого начала решения принимал он сам. Монстры вовсе не жили в животе, они обитали в головах и сердцах людей. И только воля человека — дать ли им свободу или держать под замком. И в этот раз у него было больше опыта и сил, чтобы сдерживать своего. Жаль, что расплата за опыт была столь болезненно дорогостоящая. Гаара в последний раз позволил себе бросить взгляд на ниндзя, покидающих Суну. И с силой выбросил из головы образ Хинаты, которая тоже затерялась где-то там внизу. И он старался не задумываться, отчего уход Хинаты ранит не меньше, чем смерть дяди Баки и расставания с племянником.

***

Путь был знаком до каждого шага, каждой ступеньки, поворота и неровности серых грубо обтёсанных стен, но ему казалось, что с тех пор, как он проделывал его в последний раз, прошло с десяток лет. Собственные шаги гулко отражались от стен коридора. Отстукивали вместе с ударами сердца, спокойные, размеренные и строгие, как секундная стрелка часов. Ровно. Без эмоций, без боли и со строгой осознанностью каждого своего движения, как и выражения лица, согласно внесённому плану. Еще три шага и откроется поворот в зал совета Сунагакурэ, чтобы принять новое сражение, к которому он был готов. У входа, как подтверждение, его ожидали двое старейшин. Их голоса затихли, как только они увидели его. Они подавлены и напряжены, но собраны, как и он сам. Но его контроль мгновенно рассыпается, в одно мгновение. — Казекагэ-сама! — её запыхавшийся голос за спиной прогремел для Гаары раскатом грома среди ясного дня и заставил замереть в неверии. Может, безумие Шукаку наконец-то добралось до его разума окончательно, поражая галлюцинациями? Не может же Хината после того, как она чуть не пополнила безразмерный список его жертв, добровольно искать встречи с ним? — Казекаге-сама, — уже шепотом, полным растерянности. Если это выдумка его собственного разума, то очень искусная. Этот голос определённо принадлежал ей даже если раздавался только в его голове. Мелодичный с нескрываемым смущением, насквозь пронизанный неуверенностью, но именно так она почти всегда с ним разговаривала. Он побоялся обернуться и заставил себя смотреть только на лица старейшин. И судя по их взглядам появление куноичи было не пустынным миражом. Хьюга Хината действительно стояла за его спиной. Что она здесь делала? Когда должна была уже с ниндзя Конохи быть в получасе пути отсюда? И как беспрепятственно почти добралась до главного зала совета Сунагакурэ? Если ей с легкостью удалось пройти сюда, он сегодня же разгонит и разжалует всю охрану. Но каковы бы ни были обстоятельства, она все-таки здесь, чтобы, очевидно, что-то сказать. Так пусть же не молчит! — Говорите, Хьюга-сан, — его голос оказался подвластен ему: он сумел быть холодно-вежлив, как и полагалось разговаривать с химэ клана уже не совсем дружественного селения. Сам же Гаара больше не видит ничего и никого, исчезли серые стены коридора и старейшины, как и весь мир. Он весь обратился в слух, чтобы не пропустить ни единого звука и слышать каждый неосторожный вздох. — Я не знала, не понимала, к чему все ведет… — Хината запнулась, очевидно, сама понимая, насколько наивно и нелепо звучит её признание в свете причины, по которой ниндзя Конохи пришли в Суну. — Мне так жаль, что пострадала Суна!.. Если бы я только могла хоть что-то… И я приношу соболезнования… Баки-сан… он был достойным. Гааре, кажется, что он видит, как Хината чуть поджимает полные губы и склоняет голову, чтобы скрыть стыдливый румянец за водопадом распущенных волос. Ему захотелось убедиться в своих догадках. Обернуться, взглянуть, впитать каждое выражение лица. Но тихая поступь за спиной остановила первоначальный порыв. И возвращает осознание: ей не стоило здесь быть, и тем более приближаться к нему, пусть он ничего так не хотел, чтобы она просто продолжала говорить, а еще лучше подошла и притронулась к нему. Снова почувствовать прикосновения её пальцев на висках, приносившие облегчение и ощущение нежного тепла. Всё, что дарило лишь её прикосновения. Но старейшины уже бросали на него заинтересованные взгляды, не издавая ни звука. Очевидно, желая знать причину того, почему куноичи Конохи преследует их казекагэ. Хината же не могла их увидеть из-за поворота, как и они её. Но в отличие от девушки, о её присутствии они знали и слышали каждое её слово. Он был уверен, что бьякуган она сейчас не использовала, потому что это было бы актом недоверия. Вместе с осознанием её глупости, к нему пришла ясность понимания того, что он старательно прятал вместе со всеми мыслями о Хинате. С того момента, как Шикамару обрушил на него тяжесть правды: одновременно принесшую и боль, и исцеление. Хината была искренней с ним от первой до последней встречи. От первого до последнего произнесенного слова. Это он ей не доверял, это он подвергал сомнению каждый её робкий шаг в его сторону, каждую попытку помочь. И сейчас она пришла просить прощения? У него? За что только? За разрушенную Суну? В том, в чем был повинен он, но никак не она. Какая же нелепость! Но теплота от ее заботы была неожиданно приятна, хоть и отдавала невыносимой горечью собственной вины. Как и другое откровение отзывалось теплом: Хината не ненавидела его, не презирала и не боялась. И, кажется, не жалела о том, что их пути так неосторожно пересеклись. Настолько, что нашла в себе желания и силы на прощание, когда он трусливо избегал его, будучи уверенным, что Хината не будет рада их встрече. Он же не был так уверен, что хотел бы знать её, скорее наоборот, ему бы хотелось никогда с ней не встречаться. Особенно он хотел избежать встречи у того проклятого озера в окрестностях Конохи, где он по-настоящему впервые и познакомился с Хинатой. Там, где он впервые после окончания войны получил час покоя и умиротворения, и вместе с ним чувство какой-то потусторонней нереальности, влекущее за собой как ночной светлячок, как ожидания неизведанного чуда в далеком и в таком коротком детстве. Он помнил, как был заворожен танцем Хинаты: тонкую изящную фигуру в отблесках лунного света. Как навсегда запомнил и широко распахнутые глаза, и слезы на пушистых ресницах. Он был очарован уже тогда, поэтому заколка, что преподнесла ему Хьюга в качестве дара для его невесты, не украсила свадебную прическу Матсури, она вообще не украшала ничью прическу, а хранилась в ящике его письменного стола, на самом дне. И за три ушедших года он иногда натыкался на неё, но ни выбросить её, ни подарить Матсури так и не смог. Тогда он не понимал причины своего поступка, сейчас она стала очевидной. Ему понравилась Хината еще тогда, и это воспоминание он не пожелал делить ни с кем. И не вина Хинаты, что любовная привязанность превращала его в чудовище. Это была его тьма, не её. Пусть уходит, назад в Коноху под солнечную защиту Наруто и ревнивую заботу брата. Гаара же не даст старейшинам и вообще никому и шанс думать, как Хината дорога ему. Теперь более ничего своеобразной защиты он предложить ей не мог. Хотя ничего и ранее не мог ей дать. У него не было прав на то, чтобы предложить ей себя ни в качестве друга, ни возлюбленного, ни любовника и ни тем более мужа, все чего он вероятно захотел бы после её признания, что не он один теряет себя подле неё. Но у него еще у того ночного озера, утонувшего в лунном свете, не было ни свободы, ни времени: песчаные часы его жизни отсчитывали последние крупинки. И сейчас слыша её слова, обращенные к нему, когда между ними нет ни смерти, ни его недоверия, ни Наруто и ни её брата, двойственные чувства вновь захватывали его разум и желание помнить, и желания навсегда забыть. Но сколько бы противоречивых эмоций не принесла в его жизнь Хината, одна была неизменна — это благодарность. За то, что была, за то, что дарила покой и исцеление измученной душе. За то, что можно было эти несколько месяцев смотреть на неё. И она спасла жизнь и ему, и Матсури от него самого. Но даже слова благодарности он не мог произнести. — Это всё, Хьюга-сан? — резко пресёк он, чтобы она не наговорила более лишнего. Хината остановилась, замерла в нескольких шагах от него. — Да, то есть нет. Я… — тяжелый вздох, который застыл в тишине коридора. — Берегите себя и не вините, прошу… Гааре нестерпимо захотелось еще раз взглянуть на неё, чтобы сохранить её образ, который бы не был пропитан тяжестью последних воспоминаний: яростью предательства, леденящим страхом потери, холодеющей ревности и напускным безразличием. Гаара обернулся и успел уловить лишь всполох иссиня-черных волос, исчезнувших за поворотом. Оставляя его одного под шум бешено стучащего сердца.

***

— Хината-сан, — кто-то заботливо сунул ей под нос платок. — Спасибо, — Хината взяла кусок идеально-сложенной ткани и вытерла слёзы, которые продолжали бежать по пылающим щекам, как бы она ни хотела их остановить. Она думала, что сумеет совладать с эмоциями, но слышать, как он холодно-безразлично произносит своё отстраненное «Хьюга-сан» было горько. Не так она себе представляла встречу с Гаарой, хотя и понимала, что приём мог быть и куда холоднее, вплоть до того, что Гаара захочет её убить, и место было подходящих — никаких свидетелей. Но душа желала объясниться, и это же была последний повод, по которому она могла его увидеть. Она так долго репетировала в своей голове речь, в итоге глядя на прямую спину Гаары, который не пожелал повернуть и головы в её сторону, она растерялась, позабыв все слова, его холод обжёг сильнее огня, погребая под собой её глупые надежды, что они могли расстаться хотя бы как добрые знакомые: все прояснив и не держа ни зла, ни обид. Ей так хотелось рассказать, что он ни в чем не виноват, что Матсури пострадала исключительно по её неосторожной глупости. Она знала, что от соприкосновения с чакрой Шукаку, он на несколько минут потеряет способность мыслить. И она принесла чакру однохвостого в его дом, чтобы у него еще было драгоценное время, на чтобы он ни пожелал его потратить. Хотелось кричать, что она ничего не знала о планах Конохи, а если бы знала не смогла бы утаить от него. Хотелось сказать, что никак другой разделяет его желание избавить мир от биджу. Они были той причиной, что превратило в кошмар детство двух дорогих ей людей. Хотелось рассказать, что помнит каждый его взгляд, каждое прикосновение, каждое слово, обращенное к ней. И ничего не забудет до самой смерти, потому что каждое воспоминание отпечаталось томлением в сердце. Что любит — так что, не может держать это внутри, иначе это её разорвет. Только зачем все это ему? Зачем Гааре её объяснения, чувства и признания? Что из этого вообще несёт хоть какую-то ценность для Гаары? Да и вообще для кого-то, кроме неё? Это она хранит и бережет каждое мгновение, проведенное подле Гаары. Он же очевидно, если не возненавидел её, то она попросту безразлична ему. С чего она вообще решила, что она хоть как-то симпатична Гааре? Из-за нескольких встреч наедине? Из-за одного поцелуя? Гаара тогда мог быть не в себе из-за обморока после очередного приступа головной боли. А она слишком накрутила себя после поцелуя… Можно было оправдывать себя, что этот поцелуй был для неё первым, но для Гаары очевидно — нет. И вероятно для него это ничего не значило. А она сама спровоцировала его своим признание, что он нравится ей. А потом что? «Что?» — горько спрашивала себя Хината. Конечно, уже после попытки убить её, которую она желала навсегда вычеркнуть из собственной памяти. И мозг сыграл с ней на её стороне: она действительно не помнила физической боли. Её пронзил не песок, а его глаза, в которых была такая мука, которую не видела ни при одном из его приступов… Вспомнились и брошенные со злым пренебрежением слова Неджи, что Гаара плакал над её бессознательным телом. О чем вообще может это говорить, кроме того, что он сожалеет, что причинил ей вред? Так, как очевидно, несмотря на свою попытку убить её, зла ей не желал, просто тогда они все были загнаны в патовую ситуацию. Коноха напала на Суну. Как еще должен был тогда казекагэ поступить с куноичи Листа? И чего она добилась новой встречей? Получила новое воспоминание, в котором снова и снова звенит в голове его холодное «Хьюга-сан». Но, может, так и лучше? Нет, так определённо лучше. Ему не нужны её признания: они могут неосторожным словом задеть его, сделать мучительнее его положение. У него и без этого проблем ни на одну жизнь, с учетом обстоятельств в Суне и в его семье. Его дядя мёртв. Его племянник отобран у родной семьи и сегодня отправлен в Коноху. Она знала, что Темари-сан так и не очнулась. Она слышала, как люди шептались, что братья Сабаку окончательно рассорились. Она слышала слухи о том, что Гаара скорее всего долго не задержится на своей должности. Она понимала, что вопрос мира Суны и Конохи все еще под вопросом, как собственно и отношения с Ивой, Кири и Кумо… Ей же стоит собрать все свои чувства и спрятать от всего мира. Она уже один раз так сделала. Второй раз же будет легче? Надо было смириться. А смирению она была обучена с детства. Теперь все. Это был конец. Но незаданный вопрос — было ли у этого начало? — остался без ответа. — Каору-сан, спасибо. Спасибо, что привели попрощаться с казекагэ-сама. Я понимаю, что это все против правил. Надеюсь у Вас не будет проблем из-за меня… — Хината протянула платок назад, но Каору покачал головой. Он прав, платок ей сейчас нужнее. Хината снова тихо прошептала слова благодарности, склоняя голову в вежливом поклоне. Каору вложил ей в левую руку какую-то бумажку, и когда Хината вопросительно подняла на него глаза, произнёс: — Осенняя тоска всегда гонит птиц с севера на юг.

***

Серый камень зала совета Сунагакурэ был всё так же неказист, а изваяния предыдущих хранителей Песка, так же уродливо безразличны. От старого состава Верховного совета старейшин Суны осталось всего четверо. Зато за спинками каменных седалищ, нарушая всю субординацию, стояло по одному ниндзя из их кланов. С точки зрения старейшин, Гаара, вероятно, должен был считать это вынужденной мерой в связи с нестабильной обстановкой. Но охрану он расценил как страх. Это напомнило времена, когда он только вступил в должность казекагэ. Первые месяцы весь совет смотрел на него как на смертельную угрозу. Так и было, подумал Гаара: у него хватило бы сил и скорости убить их всех раньше, чем кто-либо сумел бы позвать на помощь. И ничего не изменилось, более того, теперь он мог сделать это куда эффективнее. Возможно, только с Кагуэ Хидеки пришлось бы повозиться. Тот сейчас стоял непробиваемой скалой за старейшиной Кагуэ. Взгляд Гаары инстинктивно скользнул по их извечным соперникам — Ивасаки. Место убитого старейшины Ивасаки заняла Исами, женщина лет сорока пяти с леденящим взглядом. За её спиной мялся молодой юноша, кусающий от волнения обветренные губы; его имени Гаара не знал. Он предпочёл проигнорировать наличие на совете посторонних, вежливо поприветствовал всех и занял своё место, по привычке бросив быстрый взгляд вправо. Но Баки никогда больше не сядет на свое место, одобрительно кивнув. — Что же вы, Казекагэ-сама, сегодня не при параде? — прохрипел старейшина Сакамото, сложив руки на круглый живот, который не скрывали просторные светлые одеяния. Гаара обычно накидывал на себя мантию казекагэ и шляпу брал с собой, чтобы лишний раз не слышать бессмысленные замечания от любящих всякие формальности старейшин. Всегда были более важные вопросы для обсуждения, чем выбор его гардероба. Он дипломатично всегда уступал старейшинам в мелочах, чтобы надавить в более важных вопросах. — Потому что, Сакамото-сан, я с сегодняшнего дня снимаю с себя полномочия пятого казекагэ. Я готов оказать полное содействие новому казекагэ и помочь разобраться с текущими делами. — Бежите, Гаара-сан? — спросил старейшин Сакамото без намёка на издёвку. — Не Вы ли желали этого все это время? — Гаара больше не хочет делать вид, что он вовсе не знает, что все старейшины были против его назначения. — Я желал, чтобы чудовище не заняло место казекагэ, но еще более не хотел видеть мальчишку, ничего не знающего ни об управление, ни о власти, и тем более не подозревающего об ответственности за принятые решения. Но аргументы Баки-сана невозможно было проигнорировать, — невесело усмехнулся старик. — Пусть почти все его самые весомые аргументы теперь и мертвы. Но сейчас вы не мальчишка. — Но по-прежнему чудовище, — спокойно констатировал Гаара. Что ж, Сакамото сказал правду, на памяти Гаары, впервые за последний год. Голую и непредвзятую истину. Без Баки, даже имея за плечами сотню успешно выполненных миссий и будучи самым сильным ниндзя деревни, вдобавок с соответствующей родословной, он бы никогда не стал пятым казекагэ, точно не в столь юном возрасте. Но теперь нет ни дяди, ни его влияния, ни большинства его людей. А у старейшины Кагуэ, как и у всего клана Кагуэ, появилась реальная причина ненавидеть его, а не глупая тщеславность приговорённого им главы клана, Дайчи. — Я и от Ивасаки желал избавиться, — взял слово старейшина Кагуэ и выдержал убийственный взгляд Ивасаки Исами на его откровенно болезненную правду. — Но согласитесь, вышло в итоге прескверно для всех. Наша вражда обернулась предательством Ичиро, и это чуть не погубило нас всех. Я расплатился жизнью сына и невестки, — признал старик Кагуэ. — У всего есть обратная сторона. Я тоже, как и Сакамото-сан, не доверял вашей молодости и неопытности. Но сейчас вы познали почти всё: и ненависть, и любовь всей деревни. Вы прислушиваетесь к чужому мнению и умеете отстаивать своё. Под вашим командованием была выиграна Четвёртая война шиноби. И вы сумели сделать то, что не смог ваш отец, при вас Суна вернула былое величие за три года. Значит, сможете сделать это и во второй раз. А ваша репутация не мешала вам тогда, не помешает и теперь. — Я сгласен с Кагуэ-саном: вы сделали многое для Суны, и игнорировать ваши заслуги нерационально, — взял слово Гоза. — Но я, в отличие от него, не могу отмахнуться от того, что вы прятали от нас информацию о местонахождении биджу. Вы не думаете, что я настолько стар, что не понимаю ваших личных страхов, казекагэ-сама? И вашего мальчишеского стремления избавить наш мир от всеобщего «зла»? Но это ваши личные амбиции, и они никак не вяжутся с благополучием самой Суны. В конце концов, ваше слепое стремление избавиться от биджу чуть не стоило жизни всей деревни. Вы так были увлечены, что не смогли проглядеть, что Ивасаки сговорились с нашим вечным… — мужчина специально сделал паузу, будто подбирая слово, а потом с нескрываемым сарказмом продолжил, — союзником — Конохой. И проигнорировали двух шпионов в собственном доме, не говоря уже об Юкино, шпионке из Облака, что прожила два года в Песке… Гаару очень интересовало, а чем занимались сами старейшины, естественно, кроме бессмысленных споров, если не смогли предугадать предательства Ивасаки и их связи с Конохой, когда одного из них они видели каждый день? И только Баки первым догадывался о планах Ивасаки Ичиро, и только Сато Каору сразу после взрыва склада предположил, что здесь замешаны ниндзя Конохи. — И ваша сестра понесла от коноховца. И её ребёнка вы выдали за собственного сына. Ваша несостоятельность очевидна: вы не способны навести порядок даже в собственной семье и доме, не то что в Суне. И что вы теперь будете делать с тем, что вашего племянника Коноха забрала в качестве заложника? В нынешних обстоятельствах никто из семьи Сабаку не может занять место казекагэ, пока Сабаку но Юдзиро в руках Конохи и пока он всё ещё жив, — безжалостно закончил Гоза и выразительно осмотрел присутствующих. — Готовы ли вы к этому? — задал он вопрос не Гааре, а остальным старейшинам, хотя смотрел прямо на него. Гаара чувствовал неприязнь, но трудно было не согласиться с его доводами, особенно когда и сам прекрасно понимал, что был ослеплён идеей избавиться от биджу. Но сейчас в приоритете стояло не это, а то, что Юдзиро действительно стал заложником Конохи. И неизвестно, согласна ли будет семья Нара защищать его от политических решений Листа, а если согласна, достаточно ли у малочисленного клана на это сил и влияния? И Гоза прав: он не пожертвует племянником. Отказ от должности казекагэ — единственный шанс парализовать этот рычаг давления на Суну. — В наших обстоятельствах я предлагаю сделать выбор в пользу Кагуэ Хидеки, но, естественно, ни о какой свадьбе с Сабаку но Темари речи уже не идёт, — закончил Гоза. Это замечание уже не требовалось, но Гаара знал, что тот хочет ещё больше принизить его семью в глазах совета. И снова они проходились по положению Темари. На её несчастье было невообразимо просто играть: ведь так легко обвинить её в связи с врагом, не зная всех тонкостей прошлого, и беспринципно игнорировать факт, что Юдзиро был зачат не в момент нападения Конохи на Суну, а перед Четвёртой войной шиноби, когда между Конохой и Суной уже более трёх лет действовал официальный мирный договор. Впрочем, это все понимали и без замечаний. Но сейчас взгляды присутствующих обратились за спину старейшины Кагуэ, за которой стоял Хидеки. — Я уже отказался. Я займу место главы моего клана, но не место казекагэ. Я никогда не пожелаю занять место, за которое было пролито столько чужой крови, — Хидеки говорил твёрдо, но отстранённо, смотря сквозь всех присутствующих. — Сейчас не время сантиментов, Хидеки-сан! — укоризненно бросил Джосеки, который обычно всегда поддерживал Гозу и редко высказывал своё мнение в противовес последнему. Иногда Гаара вообще сомневался, что оно у него есть. — Сунагакурэ нуждается в новом лидере, которого будут уважать, — с однозначным прошлым. — И вы считаете, что можно уважать шиноби, который перед битвой с врагом решил напиться ради глупого пари? — наконец-то подала голос Ивасаки Исами. Ей досталось место в совете как самой старшей из выживших из клана Ивасаки. Неудивительно, что она ждала момента уколоть кого-то из Кагуэ, — но на личное она начала давить не первая. — Что-то я не припомню, чтобы Кагуэ Хидеки был наказан или хотя бы понижен в должности? — Это в прошлом, с тех пор минуло несколько лет, — парировал Гоза, даже не вдаваясь в историю Ивасаки, просто игнорируя слова женщины. — Вы же не хотите, Ивасаки-сан, чтобы мы начали копаться в прошлом — и далеко не таком далёком? Не Ичиро ли был в сговоре с Конохой? Ивасаки одарила его ледяным взглядом. — Этому нет ни единого доказательства, только ваши надуманные обвинения. Вы желаете ещё сплетен, Джосеки-сан? Может, стоит упомянуть, что Кагуэ Хидеки без ума от жены казекагэ, Сабаку но Матсури? И всего пару дней назад его видели в больнице, входящим в палату Матсури-сан. И ни одного другого представителя клана Кагуэ рядом, что уж никак не подтверждает официальный характер визита. После её слов все непроизвольно снова обратили взгляд на Хидеки, который, к разочарованию Гаары, выглядел не просто виноватым, а сконфуженным. В сути своей Исами оказалась права: Хидеки не готов стать казекагэ, во всяком случае, не сейчас. Может, Баки просчитался насчёт него, или всё же уповал больше на авторитет и волю Темари в этом союзе? Вероятно, второе. — Действительно ли это стоит обсуждать, или всё же оставим пустые пересуды торговым кварталам? — продолжила Ивасаки, будто сметая с доски собственные слова. — Или вернёмся к существенным фактам. К тому, что Гаара-сан всё ещё имеет вес в Суне и не потерял доверия и уважения, а в некотором смысле даже приобрёл их больше, ведь он ненавидел биджу, но всё равно снова принял бремя его носителя. И не стоит забывать то, что вы всё время игнорируете: именно под командованием Сабаку но Темари Суна выстояла. Без неё вы все, вероятно, были бы мертвы. И не стоит списывать со счетов, что Гаара-сан — Сабаку и третий в поколении правителей. Это та стабильность, что нужна сейчас Сунагакурэ как никогда. И он оставался бы лучшим кандидатом, если бы Сабаку но Юдзиро не был отправлен в Коноху. Конечно, нецелесообразно надеяться, что после тактического поражения в Суне Коноха при удобном случае не воспользуется этим фактом в своих интересах, особенно с учётом того, что крыть нам будет нечем. Но у Кагуэ Хидеки репутация подпорчена. Поэтому я вместо отставки Гаары предлагаю ограничить полномочия казекагэ, а именно: полностью передать взаимодействие с другими селениями и, соответственно, окончательное принятие решений Верховному совету старейшин. Видно было, что и Гозе, и старику Кагуэ, и Джосеки это решение пришлось по душе. Оно благодатно ложилось на взрыхлённую почву их давнего желания ограничить его власть. Сейчас, когда Баки мёртв и всплыли все ошибки его решений, это действительно было и разумно, и целесообразно. — Сомнительно, что такой расклад понравится Конохе и другим селениям, — задумчиво проговорил Гоза. — Но им не обязательно об этом знать. Я голосую за озвученное решение. У кого есть возражения? Решение было принято единогласно. Гаара лишился большей части своей власти, удержав за собой лишь право принятия внешних решений, связанных с торговлей внутри страны и работу со столицей. Впрочем, отношения с даймё Ветра со времён правления его отца существенно не изменились: они по-прежнему мало интересовались благополучием Сунагакурэ.

***

— Казекагэ-сама. Хидеки пришлось ждать Гаару почти до самого заката. — Хидеки-сан, — Пятый казекагэ, как всегда, предельно вежлив. Хидеки подумалось, что он с той же вежливостью говорил бы с шинигами, что пришли бы за ним, и кажется, Гаара безапелляционно попросил бы их подождать, пока завершит дела, и те бы не стали спорить. — Что-то срочное? — Я не отниму у вас много времени. Гаара лёгким кивком предложил следовать за ним. Скрип железной петли двери отсекает их от пустого коридора резиденции и случайных свидетелей. Помещение оказалось чьим-то кабинетом. Воздух затхлый, на столе небрежно оставлено несколько листков с ровными столбиками чисел. Хидеки растерянно скользнул взглядом по записям: отчёт по поставкам риса и пшеницы. Так приземлённо и критически важно. В этих стенах, кроме документов, была жизнь; теперь владелец помещения, судя по всему, мёртв. Гаара запер дверь. Песок шуршит не зловеще, а тихо, настороженно скользит по дверному проёму, отгораживая от чужих ушей. И Гаара, будто не видя его присутствия, берёт несколько забытых листков, вчитывается, будто даёт время ему собраться. Хидеки смотрит, как казекагэ правит что-то в расчётах. И думает, что Сабаку всё ещё был тем, кем назвала его Ивасаки Исами, героем Четвёртой войны шиноби. И был тем, кто пытался избавить мир от биджу. Даже в клане Кагуэ поговаривали о благородном безумстве. Из-за биджу в прошлом часто вспыхивали конфликты, да почти каждая война начиналась из-за них, как и сейчас, ничего не изменилось. И Хидеки не сомневается, что и не изменится. Но чаще говорили о Сабаку, повторяя слова его отца, говорили, как о трусе: что Гаара побоялся использовать биджу только для Суны. Но они были неправы. Пятый казекагэ мог быть кем угодно, только не трусом. А кем был он сам? Наследник клана Кагуэ, который уже прилюдно говорил о том, что желал видеть Сабаку но Темари своей женой, и хотел быть казекагэ. Пусть это ложь, но для всех, озвученная истина. Теперь снова человек, что отказывается от должности прилюдно. Но пришёл он не из-за своего малодушия. — То, что говорили обо мне и Матсури, — неправда. Я действительно навещал госпожу Сабаку, но это всё. Он не мог защищать Матсури на совете. Позволив себе это, он бы «подтвердил» ложь Ивасаки Исами. Выглядело бы, будто он защищает любовницу. А начиналось всё несколько лет назад, как казалось тогда, совершенно безобидно. Простая выдумка, произнесённая не им, он просто её не опроверг: влюблённый парень, безответные чувства. Просто защита юной девушки, без подтекста и пошлости. Красиво, почти поэтично. Превращено в точный удар. — Били по вам и по мне, — констатирует Гаара, подняв глаза от чужих расчётов. Хидеки, к облегчению, понимает, что Гаара не поверил в слова Ивасаки. Но сам Хидеки не мог не убедиться, что его прошлое с Матсури не навредит ей больше, чем уже навредило. — И о Темари-сан… Сплетни о ней — это приказ моего отца, — признался он. — Но я отказался от брака не из-за них. И не из-за Юдзиро… Про Шикамару Хидеки не говорит ничего, и про то, что видел в том гостиничном номере между Нара и своей несостоявшейся женой тоже: это не его тайны. Гаара молчит, смотрит пристально, будто ждёт ещё признаний, но Хидеки нечего больше сказать. Хидеки уже получил, что хотел. Гаара лишь подтвердил его мысли: слова о Матсури не выйдут дальше Совета Сунагакурэ, во всяком случае, если Хидеки или кто-то из Кагуэ вдруг не станет претендовать на место Шестого казекагэ. Тогда Ивасаки Исами заговорит снова. Даже если это не возымеет нужного эффекта, насолить Кагуэ у Ивасаки в крови, впрочем, это всегда работало в обе стороны. Но главное Гаара не обвинит Матсури в связи с ним. Хотя, смотря на казекагэ, Хидеки думает, что тот не винил бы, будь они и вправду любовниками. И Хидеки чувствует себя потерянным рядом с этим человеком, пусть тот был на несколько лет младше. Гаара казался скалой. Выстоит под всем, что бы на него ни свалилось. А Хидеки внутри весь разваливался. Он только похоронил родителей, а на него уже смотрели в клане, как будто он решит все проблемы Кагуэ. А он чувствовал, что ломается, что стоит чуть надавить, он рассыплется белой крошкой мела. — Что вы думаете про дипломатию, Хидеки-сан? — отстранённо спрашивает казекагэ, но прямо и цепко смотрит на него. — Дипломатию? — переспросил он, не понимая столь резкой смены темы, будто какую-то часть диалога прослушал, окунувшись в собственные мысли. — Скажем, вы и Сато Каору, назначенные советом Сунагакурэ на следующих переговорах с кагэ?

***

— Так Ивасаки с Кагуэ сумели отыграться? — вместо приветствия бросил Канкуро. Брат сидел, откинувшись на стуле. И хотя поза была показательно расслаблена, не нужно было быть особенно проницательным, чтобы понять: он не спит и не ест. Лицо осунулось, и без привычного грима кукольника, стало почти серым, даже естественный загар не мог этого скрыть. Голос прозвучал зло и устало, но брат теперь хотя бы снова с ним разговаривал. — Отыгрались. Меня отстранили. — Ты больше не казекакэ? — в его тоне небрежность, но удивление все равно проскалзывает. Это хороший знак — Канкуро постепенно приходил в себя. — Формально казекагэ, но мне оставили лишь административную функцию. — Трупы Баки и Дайчи прижился не по душе Ивасаки? — с усталой иронией бросил Канкуро. — Я уже говорил тебе. Я не мог допустить междоусобицы или даже мелкой стычке, когда все четыре кагэ были в Суне. Позволить отыгрываться на мёртвых, это не на живых. Сейчас важен каждый ниндзя Песка. Отношения с союзными селения слишком натянуты… Любая ошибка может стоить вооруженного конфликта, особенно теперь, когда внешние связи с другими кагэ уже не под моей протекцией. И это более чем целесообразно с точки зрения совета, пока Юдзиро в Конохе. — Не пытайся прикрыть это красивыми фразами! Ты сейчас не на публичном выступлении! Нет смысла стараться так передо мной, брат! — зло выплюнул он. — Мне тоже больно, Канкуро! — голос Гаары взлетел высоко, он сам от себя не ожидал. Песок взмыл за окном. Сухой, дробный град песчинок ударил о стекло. Канкуро бросил на него мрачный взгляд. — Сегодня утром я лично отдал Юдзиро в руки шиноби Конохи, — продолжил Гаара, стараясь говорить ровно, даже когда горло сдавливает. — И они прислали не Шикамару, и даже не одного из Нара, а кого-то из Инузука. Гаара опёрся на стену позади и почувствовал, как плечи опускаются, и он не ходит сил, чтобы расправить их. — Я сегодня снова слушал, как они оскорбляли Темари. А потом я «мирил» Кагуэ и Ивасаки, и знаешь, как? Не тем фактом, что они враждуют со времен первого казекагэ, и это бы пора прекратить хотя бы для безопасности Суны… Нет…. Я нашел им внешнего врага. Я рассказал, как Сабаку но Баки стравливал их. Как дядя сговорился с Кагуэ Дайчи, чтобы извести клан Ивасаки. А взамен обещал дополнительные преференции — женитьбу его старшего сына на Темари. Но на деле дядя планировал покончить с обоими кланами и с Ивасаки, и с Кагуэ. Не должно было остаться никого, исключая Хидеки. — Они тебе поверили?! — зло цедит Канкуро. — Да, Канкуро, поверили, — спокойно подтвердил он. — Поверили, потому что это правда. Как и правда в том, что, если бы я умер раньше дядя Баки, все было бы наоборот. Это бы меня обвинили в геноциде клана Кагуэ и Ивасаки, чтобы потом легитимировать и сгладить приход к власти Кагуэ Хидеки и его женитьбу на Темари. — Ты свихнулся? — Канкуро поднялся на ноги и наконец-то встретился с ним взглядом. Гаара выдержал ответный яростный взгляд, и следующие слова произносил, не отрывая глаз от напряженного и одноременно потерянного лица Канкуро. — Ты ведь хотел правды? Это всё правда, — надавил Гаара. — И я не осуждаю дядю, брат. Я должен быть уже мёртв, а мёртвым все равно. И я не знал о его планах относительно Ивасаки и Кагуэ, я надеялся, что и Дайчи и Ичиго наконец-то придут, если не к взаимопониманию, хотя бы забудут про открытые конфликты, и резни можно будет избежать. Но Кагуэ Дайчи хотел власти, а Ивасаки Ичиго мести… И еще есть несколько косвенных доказательств, что Ивасаки Ичиго был в сговоре с Конохой. Дядя оставил мне письмо, — он протянул свиток Канкуро, но тот даже не взглянул на него. — То есть ты по вашему гениальному плану должен был по-тихому двинуть кони, прихватив всех биджу. Ивасаки и Кагуэ под дирижёрством Баки с удовольствием поубивать друг друга, а Темари стать женой шестого казекагэ? — Да, — подтвердил он. — Матсури бы получила свободу от договорного брака, официально став моей вдовой, а Юдзиро был бы передан на воспитание в семью Хидеки и Темари, как будущий казекагэ. — А я? Какая роль в этой хитровыебанной схеме отводилась мне?! — Никакая. Ты остался там, где сейчас. — Глупцом, не ведающим, что происходит под самым его носом? — Мои братом, Канкуро, — твердо проговорил Гаара. — Единственным, кому я мог доверить защиту Темари и Юдзиро. Гаара смотрел на брата, не отводя взгляда. Пусть сейчас Канкуро давится обидой, гневом и болью. Брат имеет на всё это право. Имеет право не доверять ему и презирать. Сам же Гаара всегда безоговорочно верил только Темари и Канкуро. Дядя Баки был в первую очередь советником и бывшим учителем. И Гаара не был удивлён или обижен посмертным признанием дяди. Решение Баки было верным в той парадигме, в которой они жили всего две недели назад. Но, как показывала действительность, иногда партия в сёги заканчивалась сметанием всех фигур с доски, и расстановкой их заново, в хаотичном порядке. Сегодня он потерял часть влияния, но приобрёл потенциально двух новых союзников. Кагуэ Хидеки будет на его стороне. И в этом Баки не ошибся: Хидеки всегда был лоялен Сабаку. Кагуэ Хидеки сражался с Конохой вместе с Темари и под её командованием, и даже предательство Темари как его невесты не умалило этой верности. Более того, теперь он будет предан семье Сабаку ещё больше. Матсури до сих пор для всех его жена. И она та, которой Хидеки теперь обязан жизнью и, что самое ценное, своей честью: теперь уже ничто не пошатнёт его место будущего главы. И Ивасаки Исами будет на его стороне, по крайней мере пока единственная альтернатива, которую может предложить совет, это один из Кагуэ. И Гаара готов держать сторону Исами. Ивасаки обыграла сегодня весь совет старейшин, а её даже в расчёт не брали, позволив присутствовать из старой традиции. И тем ценнее союзник, которого недооценивают. Ивасаки Исами оказалась не проста: она запомнила, как Матсури защищала Хидеки, и потрудилась раскопать все подробности их связи. И так ловко скрестила правду с ложью, превратив заботу Хидеки, замешанную на вине, в обвинение в измене. И прошлась по Матсури, пусть и косвенно, но всё же дискредитируя её как его жену. Интересная расплата за то, что Матсури оказалась милосердной к собственному обидчику. После этого обвинять её в супружеской неверности было просто низостью. Иронично, что кого и следовало обвинять в этом, так это самого Гаару. — Канкуро, ты был прав: Хината не знала ни о планах Конохи, ни о планах Шикамару, — голос Гаары стал тих, как шуршание листьев бумаги, и так же глух. — Она сегодня приходила — попрощаться и извиниться. Канкуро криво усмехнулся. — И ты? Гаара замер. Он смотрел в стену перед собой, но видел не серый камень, а ускользающий в полумраке силуэт. — И я… — его голос подвёл, стал глух. — Я сказал ей: «Это всё, Хьюга-сан?» — Выходит, что самый большой глупец — это ты. — Выходит, что да. Они снова молчат. Тяжесть комнаты по-прежнему давит невыносимо. Но больше у них нет другого места, где бы хотели быть оба, кроме больничной палаты их сестры. — Ты знаешь, кто это был?.. — спросил Канкуро. — Кто убил дядю Баки? Гаара снова посмотрел на брата. Что бы далее ни произошло, лгать Канкуро он никогда не будет и скрывать от него ничего больше никогда не станет. Правда может быть жестока и даже невыносима, но ложь обладает куда более тяжёлыми последствиями: она убивает доверие. И что особенно пронзительно — она убивает не только доверие к тебе; самое коварное в том, что ты сам перестаёшь доверять другим. Гаара уже заплатил и за то, и за другое. — Знаю, Канкуро, — Гаара вернул голосу холодность и отстранённость. — Нара Шикамару. — Не думаешь, что валить теперь всё на него? — Он сам признался. — Зачем Шикамару подставляться перед Конохой? Зачем Шикамару спасать генинов Суны, тратя на их тренировки месяцы? А потом — просто убить дядю Баки? — Канкуро устало опускает голову, молчит, а потом горько — так, что эта горечь ядом оседает в самом Гааре. — Ваша политика? Гаара не отвечает. Да, политика. Шикамару никогда не думал лично мстить Темари, которую любил. Так сильно, что, возможно, Суна всё ещё стоит благодаря этой любви. Даже когда Нара представилась возможность отомстить ему самому, он не сделал и этого. Скорее всего, у Баки был компромат на Коноху, который после её предательства невозможно было скрыть. Шикамару уничтожил угрозу Листу, а не их дядю. Но Гаара выяснит всю правду. А пока он не знает всех деталей, это ещё одна причина для совета отстранить его от власти. Гаара подходит к постели Темари, что тенью их скорби лежит на серых простынях между ними. Бледная, безжизненная, тонкая. Канкуро сидит, опустив локти на больничную койку и склонив голову. Пальцы сжимают виски. На Суну опускается кровавый закат, заливающий палату тяжёлым багрянцем. Как в детстве, когда, казалось, целый мир был против них, а они были друг у друга целым миром. Трое детей Четвёртого казекагэ.