Максимальная цена

на выходных гию чертовски занят — так он говорит тенгену, который пытается вытащить его на коллективную попойку в честь дня рождения ренгоку. узуй, конечно, расстраивается, но не слишком. все-таки любовью к шумным компаниям томиока никогда не отличался. тем не менее, в субботу вечером тенген написывает-названивает ему с невероятным упорством, и когда счет идет на десятки входящих, гию жалеет, что не отключил звук. у него во рту член санеми, и тут не до разговоров — томиока ритмично двигает головой, жмурясь, чувствуя его пальцы в волосах. шиназугава гладит его по щеке, глядит в упор, не отвлекаясь ни на убогий рингтон, ни на шум невыключенного телевизора. гию искренне завидует такой отрешенности от внешнего мира — на его месте у томиоки стояк бы давно уже спал. — давай, детка, — подстрекает его санеми, ощутимо тянет за волосы, одним резким толчком в жаркий, широко раскрытый рот заставляя забыть томиоку обо всем. то есть буквально обо всем, — даже о том, что желательно бы дышать, иначе можно задохнуться — так что узуй с импровизированной культурно-развлекательной программой идут нахуй в первую очередь. гию тоже не прочь пойти, но у санеми на него другие планы. хлюпающий звук, с которым томиока выпускает член шиназугавы изо рта, выходит таким неприличным, что гию стыдливо краснеет. очень, блять, вовремя стесняться, особенно с текущей по подбородку слюной и ярко-алыми, зацелованными получасом ранее губами. санеми касается их пальцами, медленно обводит контур нижней, припухшей губы, и глаза его становится совсем черными, словно радужку заливают густые чернила. — мне ответить? — интересуется санеми, косясь на лежащий на столе телефон. томиока очень надеется, что шиназугава просто не умеет шутить. — не стоит. тенген не поймет. гию лукавит. поймет и еще как, и будет доставать его ненужными, неуместными вопросами, — что-как-когда-почему-ты-мне-не-сказал? — и обвинит в излишней скрытности, — ну мы же друзья все-таки, томиока — и, возможно, обидится, — а как же гейская солидарность? — и гию по итогу останется виноватым. только вот узуй нихрена не умеет держать язык за зубами — хлебом не корми, дай растрепать какую-нибудь непроверенную сплетню, а томиока совершенно не хочет, чтобы о его интрижке с санеми хоть кто-то знал. личную жизнь он предпочитает оставлять за дверями собственной спальни, даже если она скучнее, чем пустые диетические хлебцы. — думаешь дохуя, — санеми быстро приводит его в чувство. подтягивает вверх, вынуждая подняться с колен, — они красные и саднят, и томиока думает, что плакал его завтрашний поход в бассейн с обанаем — прижимает к себе, обнимая за талию двумя руками, и клюет невинным поцелуем куда-то в живот. мысли и правда крутятся в голове бешеным волчком, только санеми его играючи останавливает, гнет железную ось — глядит снизу вверх, исподлобья, и скалится. вместе с сомнениями ломается что-то внутри, звонко разбивается хрусталем. не то сердце, не то разум. санеми умеет разворошить душу, особо не стараясь. гию молча наблюдает за тем, как шиназугава исцеловывает рельеф напряженных мышц, лижет ямку пупка, практически складываясь пополам, как его жесткие белые волосы касаются кожи и напоминает себе, что он пришел просто потрахаться. томиока никогда не задерживается в его постели, потому что не хочет. ну, он убеждает себя в этом каждый раз, когда после одуряющего оргазма обессиленно валится на свободную половину кровати. гию способен придумать сотню причин, почему ему стоит забить на последний автобус и остаток субботнего вечера провести у санеми под боком, удобно уложив голову на его покатое плечо, слушать мерное дыхание или спокойное сердцебиение и наслаждаться тем, как шиназугава лениво массирует кожу затылка. гию способен — гию быстро уходит в душ, чувствуя, как тяжелый взгляд санеми жидким свинцом стекает вниз по позвоночнику. вот так легко меняет тепло чужого тела и строго дозированную нежность на ночную сырость пустой улицы и треск одиноких фонарных столбов. возвращается в съемную квартиру, где его ждет только унылый фикус в глиняном горшке со щербатым краем и противный лысый кот сухарик, который достался от сабито, которому он достался от урокодаки, которому он достался от шихана. кот скрипуче орет и трется о ноги, не давая гию разуться, несмотря на полную миску. томиока оставляет ему много еды, уходя, и чистит лоток, засыпая свежий наполнитель. наверное, с надеждой на то, что в этот раз он заночует у санеми. гию не знает, чего ждет — шиназугава ни за что не станет его упрашивать, в самом деле. — заебал, — выдыхает санеми хрипло, и томиоку выбрасывает в печальную реальность, — не загоняйся. ты отлично сосешь, я чуть не кончил. гию грустно улыбается. да уж, санеми в своем репертуаре, — развратный, заведенный до предела, думающий членом, но никак не мозгом — и гию решает, что загонит себя в очередной депрессивный трип, раздутый из ничего, немного позже, после того, как даст санеми себя облапать и искусать. ну и просто даст санеми, само собой. шиназугава укладывает гию на живот, ставит засос в изгибе плеча, — не на шее, иначе фиг скроешь воротником рубашки или мастерки — влажно дышит на ухо, вжимает в постель горячим, словно крутой кипяток, телом и спрашивает, как сегодня. — пожестче и побыстрее, — бормочет томиока в сложенные руки. санеми гию прекрасно слышит и понимает, и с этого момента часть мозга, отвечающая за формирование связных мыслей, отключается. он имеет его до сорванного к чертям голоса и крупно дрожащих бедер, томиока кончает дважды, пачкая серое постельное белье, не стонет — скулит, уткнувшись в подушку лицом, и чувствует себя пустой оболочкой, внутри которой зарождается бесконечно распространяющийся во всех трех координатах ваккум. ощутимо замедлившиеся когнитивные функции мешают ему нормально осознавать окружающую действительность — томиока едва может связывать слова в предложения, и это определенно то, что ему было нужно. в таком состоянии не до рефлексии и, если уж совсем честно, не до того, чтобы собираться домой, но гию приподнимается на локтях и спихивает — не без усилий — с себя санеми. шиназугава, кажется, со страстью немного перестарался — мышцы поясницы простреливает ужасной ноющей болью, когда гию пытается извернуться в чужих руках. санеми крепко сжимает его угловатые бока, и томиока чувствует, тепло его прикосновений растекается под влажной от пота кожей блеклым синяком. он умеет быть нежным и трепетным — сцеловывает жгучие смущение и стыд со щек гию, мягко трепет его по густым черным волосам, беспокоится, когда томиока заболевает, и его голос в динамике мобильника становится встревоженным, и санеми привозит гию лекарства и кучу лимонов. только гию наказывает себя непонятно за что, вычеркивая из собственной жизни обыденное человеческое счастье, сознательно отказывается от той части санеми, которая хочет наладить нормальные, человеческие отношения. иногда в жестком взгляде его черных глаз проскальзывает что-то необъяснимо жадное, такое, что у томиоки вместо солнечного сплетения разрастается терновник, раздирающий изнутри. напоминает ласку и любовь — томиока не уверен точно, но боится обжечься или вовсе сгореть, проверяя. — далеко собрался? — спрашивает санеми, комментируя попытки гию встать. перехватывает его поперек живота и тянет обратно, на разворошенную к хренам постель, целует, скользя языком в приоткрытый рот, хватает за острые коленки, легко подхватывая под ними. — раздвинь ножки, — просит он. томиока не в силах ему отказать. и как-то незаметно под бешеным напором санеми все планы гию рушатся, как отвратительно собранный карточный домик — от одного неловкого прикосновения. томиока поддается, когда губы санеми вдруг оказываются в опасной близости от его члена, поддается, когда санеми заламывает гию в немыслимые позы, поддается, когда видит в глазах напротив желание, похоть и еще что-то такое сложное, практически неуловимое. томиока редко идет на поводу у иллюзий — обманывает себя тем, что ему показалось. автобус он, кстати, проебывает. гию думает, что, наверное, это довольно веский повод для вызова такси. томиока тормошит успевшего задремать санеми за плечо, как только восстанавливает сбившееся дыхание и бегло приводит в порядок размазанные по стенкам черепной коробки мысли, перемолотые в однородный фарш, словно после мясорубки. — санеми, — шепчет он, — уже поздно, мне пора. шиназугава смотрит на него так, словно гию сбежал из психиатрической лечебницы, и томиока почти верит в бредовость своих слов, только манипулятивные штучки санеми давно уже не работают. — ну да, поздно, — соглашается шиназугава и вдруг широко зевает, — не выебывайся и оставайся. подтягивает одеяло, сбившееся в изножье кровати, и отворачивается к стенке, демонстрируя категорическое нежелание пререкаться с томиокой и развивать этот тупиковый диалог. гию какое-то время лежит неподвижно, вслушиваясь в мерные вдохи-выдохи санеми, вглядываясь в мелкие детали сжираемой сумерками люстры, пересчитывая корешки стоящих на полке книг. сна ни в одном глазу — в чужой спальне томиока чувствует себя некомфортно, как будто незаконно проник сюда по пожарной лестнице и через окно с четким намерением обнести квартиру. но гию не похож на того, кто грабит — гию похож на того, кого ограбили и пристрелили, как нежелательного свидетеля, и оставили истекать кровью. спустя сто пятьдесят семь ударов сердца — да, томиока считал, нет, томиока не сошел с ума — санеми поворачивается на другой бок, лицом к гию. даже во сне шиназугава хмурит брови и выглядит как отбитый панк, способный удавить голыми руками в темной подворотне. томиока им откровенно любуется — жесткой линией челюсти, длинными темными ресницами, бледными тонкими губами, покрытыми некрасивыми трещинами и корочками, но неизменно привлекательными. в санеми нет абсолютно ничего безобразного. иногда он выглядит безумно злым, иногда по уши влюбленным, иногда бесконечно уставшим, и в любой эмоции санеми безусловно прекрасен — гию никогда не испытывал к нему отвращения, никогда не хотел прикрыть глаза, чтобы не видеть грубых рубцов и белых, тонких шрамов, сумасшедшего блеска во взгляде и кривой улыбки-оскала. томиока соврал бы, сказав, что к санеми не испытывает ничего, что его сердце ровное, словно мертвая гладь океана в штиль, что его разум кристально чист, когда шиназугава рядом. они с санеми уже давно и крепко — язык не поворачивается назвать ураган, беснующийся между ними, простой и банальной любовью. это что-то за гранью понимания гию, необъяснимая и непреодолимая сила, природный магнетизм, древнее проклятие, судьбоносная встреча — сотни толкований и ни одного подходящего. томиока тянет руку к лицу санеми. касается подушечками пальцев гладко выбритой щеки, осторожно, стараясь не разбудить, плавным движением ведет к виску, поглаживает по торчащим в сторону жестким волосам. непередаваемое ощущение — концентрированное тепло с невнятным чувством легкости, зарождающимся где-то под сердцем, напополам, гию даже потряхивает немного, когда он тихо выдыхает и придвигается ближе. время замирает, перестают идти часы, обычно раздражающие оглушающей громкостью, улица как будто замирает тоже, прекращая жить. томиока словно проваливается в зацикленную пространственную петлю, но он не против. — хватит ерзать, — санеми неожиданно приоткрывает один глаз, и гию испуганно одергивает руку, — ляг нормально. и тянет на себя, хватая растерянного гию за плечо, вынуждая его лечь под бок, укрывает их обоих одеялом и ворчит в спутанные темные волосы на макушке: — встанешь раньше восьми утра — убью. рядом с санеми спится очень спокойно, без вязких кошмаров и жутких навязчивых состояний. гию не просыпается от чувства нехватки воздуха и иррациональной паники, не поднимается и не ходит кругами по пустой квартире, чтобы унять внезапно возникший ночной испуг. он слушает мерный стук чужого сердца, успокаивающий лучше любого метронома, не рискует повернуться на другой бок, чтобы не нарушить чуткий сон санеми, и впервые чувствует умиротворение. гию будит не ранний звук будильника и даже не утренний шум оживающей улицы, а влажный поцелуй чуть повыше пупка. томиока с трудом открывает глаза — хочется поваляться в теплой постели ещё чуть-чуть, прежде чем собраться и уйти, но санеми, очевидно, думает иначе. — доброе утро, — ухмыляется он, скользит между разведенных бедер ниже, посасывает кожу под тазовой косточкой, крепко удерживает гию под коленками, широко лижет основание полувставшего члена, медленно обхватывает губами поджимающиеся яички. от сонливости не остается ни следа, стоит санеми крепко провести ладонью вдоль всей длины, щедро размазывая по нежной коже слюну и предэякулят. иногда шиназугава становится зацикленным на сексе, но гию с ужасом понимает, что его это чертовски устраивает, и он требовательно тянет санеми за волосы, чтобы мокро, чувственно поцеловать. — я же зубы еще не чистил, — фыркает он в губы, — мерзость. — замолчи, пожалуйста, — просит томиока. прямо сейчас, когда в окно настойчиво бьется свет зимнего солнца, когда мышцы живота сводит приятной судорогой, когда теплый, тяжело дышащий, жадный санеми рядом, буквально в паре миллиметров, гию чувствует себя невероятно счастливым, и если не совсем свежее дыхание — максимальная цена, то томиока готов ее заплатить. без сомнений. судя по ощущению нарастающей щекотки, бабочки вот-вот вспорют ему живот, и томиока надеется, что шиназугава, уткнувшийся носом куда-то в грудь, делит с ним это невероятное чувство. из постели они выбираются к полудню, потому что гию надоедает прожигать взглядом потолок, а у санеми голодно урчит желудок, и они поднимаются. в душе он торчит, наверное, около часа, не столько моясь, сколько размышляя и бессовестно тратя чужую воду, — да, коммунальным счетам в конце месяца санеми явно не обрадуется — машинально мылит голову ментоловым шампунем, которым постоянно пахнет от чужих волос. приятный, ненавязчивый запах, от которого по спине обычно бегут мурашки. скользкая пена слизывает с кожи пот и напряжение, утягивает дурные мысли в канализационную трубу, и томиоке действительно становится легче. он пользуется чистым полотенцем, оставленным на самом дальнем крючке специально для него, и, наконец, выходит. санеми, оказывается, уже в гостиной — бездумно щелкает пультом, даже не особо вглядываясь в мелькающие на экране сюжеты. выглядит расслаблено и совершенно беззлобно, без сердитого блеска во взгляде и хмурой морщины на лбу. гию завороженно склоняет голову набок и тихо замирает в дверях, наслаждаясь, но санеми его замечает. — ну наконец-то, — тянет он почти саркастично, — я думал, ты там утонул. — так проверил бы, раз волнуешься. — еще чего, — фыркает шиназугава, — сдался ты мне. шиназугава медленно просачивается в его скудную жизнь, преодолевая те многолетние барьеры и принципы, которыми томиока надежно — и, конечно, совершенно напрасно — себя огородил. оседает на одежде запахом острого карри и вишневой жвачки, цепляется за шерстяной свитер светлыми, прозрачными почти волосами, селится в голове хриплым, низким голосом, тягучим, словно соленая карамель. к хорошему легко привыкнуть. гию очень страшно, до дрожи в коленях и немеющих пальцев, но он правда старается научиться жить без вечной пессимистичной паранойи, поэтому плюхнуться на диван рядом с санеми и бессовестно отобрать у него пульт, чтобы переключить на «мистические истории», кажется верным решением. шиназугава кривится так, будто у него заболели абсолютно все зубы. одновременно. — боже, — гию уверен, что слышит звук его закатывающихся к мозгу глазных яблок, — и ты смотришь эту хрень? — ну, это довольно интересно. не веришь в сверхъестесственное? — верю, — неожиданно миролюбиво отзывается санеми. томиока замечает, как в радужке напротив плещется несвойственная ему нежность, — в то, что мы с тобой каким-то образом сошлись. вот тебе и мистика. тишиной, повисшей между ними, можно распиливать металлические балки — такая она жесткая. гию знает, что у санеми давно подтекает крыша, но услышанное действительно греет закованное в вечную арктическую мерзлоту сердце и вызывает внезапный приступ тахикардии — от захлестнувших душу чувств щиплет глаза. томиока вдруг осознает, резко и болезненно, что шиназугава убежден в серьезности этих странных отношений, и становится невыносимо. — санеми, — дрожь в голосе не унимается, как бы гию не пытался взять себя в руки, — что между нами? они никогда не обсуждали природу их взаимоотношений — нет смысла слишком долго говорить о просто сексе, лучше им заниматься, поэтому томиока ожидает услышать что-то вроде «ну, ебемся иногда, че за вопросы», но шиназугава поворачивается к нему всем телом, глядит внимательно и как-то необычайно серьезно, как будто внутренности вытащить пытается прямо из глазниц. жутко, но волнующе. гию неловко ерзает на диване. — я за честность, гию, — вздыхает санеми тяжело, — если хочешь разойтись, я не буду держать, но говори, черт возьми, прямо. — что? как-то странно. томиока ощущает себя ватным и невесомым, руки его совершенно не слушаются и тянутся к чужому лицу, вроде бы непроницаемому, но по суровости в глазах и плотно сомкнутым губам гию смутно улавливает его волнение, которое быстродействующим ядом передается ему самому. томиока прижимается к горячему лбу санеми своим и все еще не может держать прямой зрительный контакт дольше пяти секунд, но голос звучит гораздо тверже: — я и не думал, санеми. я просто хочу с тобой встречаться. все по-серьезному. без этого вот… гию не договаривает, что без «приходи каждые вторые выходные», зато с «давай сходим куда-нибудь, может, в кино?». чтобы как у нормальных людей, у которых не только регулярный и крышесносный секс, от которого трясутся ноги, но и много-много разговоров о разном — о личном и неличном тоже, о работе, о недавно просмотренном сериале, о книгах, о списке покупок в магазин. может, томиока мечтает привести санеми к себе, познакомить с сухариком, — а он, между прочим, скептически относится к незнакомым людям — представить близким друзьям и, возможно, сестре с мамой. — ты такой придурок, гию. санеми добавляет поспешно, видя, как гию непонимающе хмурит брови: — мы уже встречаемся. — то есть в смыс- — да, гию! — раздражается вдруг шиназугава, но упрямо удерживает томиоку рядом, когда тот пытается отстраниться, — я знал, что до тебя туго доходит, но не настолько же! — чем ты занят сегодня вечером? — для тебя — ничем. томиока знает, что счастье любит тишину — и все-таки ему безумно дерет горло от желания закричать на всю гостиную. все, что он себе позволяет, так это поцеловать санеми и опрокинуть его прямо на маленькие диванные подушки. главное — не забыть о голодном коте в собственной квартире.