Кривой путь

По длинным коридорам, залитыми дневным светом, гуляла лёгкая и невесомая мелодия, которая просачивалась во все щёлки. Она несла в себе нечто тёплое, воздушное и беззаботное, ей хотелось отдаться, закружиться в этом изящном танце вместе с лепестками весенних цветов и полностью забыться. Теодор уловил доносящуюся музыку из дома и последовал за ней, прямиком из сада, в котором проводил последние два дня, полностью погружённый в свои мысли и заботы. Он медленно поднялся по деревянной лестнице, проводя рукой по шершавым перилам, словно поглаживая их и очутился в одном из таких коридоров, где мелодия, особенно не стесняясь, разгуливала, отталкиваясь от стен. Не спеша, парень прошёлся в самый конец, и, развернувшись, остановился лицом к той самой двери, которая скрывала от чужих глаз источник льющейся мелодии. Он аккуратно взял стеклянную ручку, пустившую лёгкую волну холодка по его руке и бесшумно открыл дверь. Возле большого окна комнаты, которая была отделана в пастельных тонах, стояло большое пианино, сделанное из благородного тёмного дуба. Сверху, по бокам, висели подсвечники, изготовленные из золотистой меди с многочисленными узорами, что казалось очень неудачным и непрактичным дополнением. Но Теодор всё ещё помнил, как, даже при таком нюансе, в полу-мраке, горящие свечи соединяются воединно с мелодией, которая выходит из-под рук, знающего в этом деле толк, человека, и кружатся высоко-высоко в головокружительном танце… За пианино, спиной к нему, сидела Агата, из-под чьих пальцев выходила та мелодия, на которую, как по ниточке, и пришёл Теодор. На ней было красное платье, сделанное из качественного атласа. Чёрный корсет был очень экстравагантным и необыкновенным дополнением на фоне нежной ткани, но зная девушку и её нрав, это уже не казалось чем-то диковинным. Теодор скрестил руки за спиной и, словно, умелый охотник, тихими шажками прошёл в середину комнаты, боясь спугнуть окутавшую всю комнату безмятежность и маленького зверька — Агату. Но тут мелодия резко оборвалась, зависая где-то высоко под потолком, продержалась на своём пике и беспомощно упала вниз, неизбежно растворяясь в образовавшейся тишине. Агата опустила руки на колени и повернула голову в сторону молодого человека, словно перед ней было зеркало и она давным-давно следила за его действиями. На её лице замерла умиротворённая и, казалось, тёплая улыбка, которой она приветствовала друга. — Я давно не слышал, как ты играешь. — отвечая улыбкой на улыбку, сказал Теодор, но всё же жалея где-то внутри, что Агата прекратила играть. — А я давно и не практиковалась. — спокойно ответила девушка, словно равномерность и плавность мелодии усмирило её бойкость. — Не думала, что у меня что-то получится без тебя. В последний раз мы играли в четыре руки и ведущим был ты, потому я и привыкла быть под твоим направлением. Такое неожиданное откровение заставило улыбку Теодора сделаться какой-то глупой и причудливой. Приятное ощущение разлилось внутри него и заставило румянцем выйти на его щеках. Внезапное решение, которое он принял за те два дня, что был предоставлен сам себе, всплыло на поверхность и напомнило о себе. Парень притупил взгляд, вспоминая все забытые детали, которые вылетели из его головы под опьянением мелодии, но резкий сухой кашель оборвал поток его воспоминаний. Совсем забыв обо всём на свете, Теодор не заметил и то, что в комнате помимо него с Агатой находился третий человек. Этим третьим лицом являлась Николь, которая по-хозяйски расположилась в другом конце комнаты в уютном бежевом кресле с золотистыми ножками. Выставив перед собой трость, она двумя руками опиралась на неё, потому женщина выглядела властной. Мысль о том, что Агата по своему желанию одна не будет играть ударила в голову Теодору и он тут же осудил себя за такую невнимательность и наивность. Она бы с радостью согласилась на мелодию-другую вместе с ним, но в одиночку играть ей категорически не нравилось, напоминая пытку. — Молодой человек, — авторитетным и спокойным голосом начала Николь, — вы, наверное, в курсе, что прервали наше занятие? Или вам даже это не в домёк? — Мне кажется, что Агата делает успехи, раз меня привело сюда прямиком с улицы. — Теодор пропустил мимо ушей острый вопрос мадам, виновато приподнимая уголки губ. — Или же вы имеете этакий вкус, что повелись на такую сырую и ломаную игру. — мадам Николь демонстративно отвернулась именно так, как её пародировала Агата, поэтому Теодору пришлось постараться, чтобы не засмеяться прямо перед ней. Только Николь не имела тех тонких и изящных черт, что были у Агаты. Её нос был большим и грубым, а при таком ракурсе особенно сильно была заметна горбинка. Подбородок немного выпячен вперёд и заострён, что делало её похожей на ведьму из детских книжек. Характер Мадам Николь тоже не был сладок. Но все настолько смирились с её желанием казаться властной и даже доминирующей, что не замечали её едких или порой грубых высказываний. Она была персонажем, который пытался казаться выше своего статуса в этой семье — статуса учительницы и в каком-то роде няни Агаты. Но её никто не воспринимал всерьёз, лишь улыбались с жалостью и искренней любовью, стараясь смягчить все острые углы её сложного характера. — Мадам, — девушка встала из-за пианино, врываясь в их разговор, — если мы закончили, я могу идти? Прищурившись по своему обычному, Николь посмотрела на двух молодых, скривила рот и махнула рукой: — Идите. Только учти, в следующий раз будешь отрабатывать за сегодняшнее, прерваное занятие! Уже не слушая последнюю часть предложения, девушка схватила за руку Теодора и рванула из комнаты, словно была здесь заточена несколько лет и наконец смогла вырваться на свободу. Не останавливаясь ни на секунду, она также вихрем пролетела по лестнице и выбежала на улицу, держа за собой парня. Свежий воздух ударил в нос и в мгновение освежил мысли. Девушка с закрытыми глазами жадно вдыхала его, будто только что побывала в открытом космосе без ничего. — Мы куда-то торопимся? — с ноткой удивления спросил Теодор, который был по-неволе вовлечён в это импульсивное действие. Агата резко повернулась к нему, заправляя выбившиеся золотистые локоны из низкого хвоста. Казалось, что сейчас она способна на что угодно. Её энергия передалась и ему словно по току и он, чувствуя своё желание, подумал, что она сейчас сделает то, на что не решился бы он сам. От этой мысли защекотало в животе, а кончики ушей загорелись. Вот она сделала такой же решительный шаг, снижая дистанцию между двумя бьющимися сердцами… Но хоть эти сердца и бились одинаково быстро и были полны надежд, но каждое билось по разным причинам. Окрылённое сердце Теодора встретило определённое «нет» или «не сейчас» перед энергичным сердцем Агаты, которому хотелось свободы и простора. Поэтому подошла девушка без всякой причины, замечая в глазах Теодора желание что-то сказать. Ей показалось, что разговор должен был быть приватным, но парень сам не сразу понял, что он вообще хочет что-то сказать. При виде растрёпанных волос Агаты, которые только делали девушку более милой, ясных зелёных глаз и розовых губ, в его голове вновь всплыло его твёрдое и неизменное решение. Теодор неловко сглотнул. — Агата, я хотел сказать, что… — О Господи, Теодор! — Внимание девушки зацепило что-то за спиной парня и настолько заинтересовало, что та его перебила. — Давай позже. Ты вообще это видишь? Парень изумлённо повернулся, ожидая чего-то действительно шокирующего и даже пугающего. Но там оказалось ничего. Точнее ничего не оказалось. По крайней мере с первого раза он не увидел, а заметил лишь тогда, когда Агата в момент оказалась под деревом, которое стояло чуть дальше дома. Девушка присела и её платье подобно кровавой луже расплылось вокруг неё. Теодору пришлось подойти ближе, чтобы рассмотреть цветок, который прервал их разговор. — Это же такой же цветок! Цветок. Всевозможные причины и ситуации прервали попытки и решения Теодора, которые должны были свестись в конечном итоге к одному-единственному разговору. Но чтобы в этот раз на его пути встал цветок? Парень замер, стеклянными глазами внимая происходящее. Неужели она действительно отбросила на второй план то, что хотел ей сказать он? Её лучший друг? — Я уже смирилась с тем, что больше не увижу его. — девушка нежными движениями осматривала растение со всех сторон. — А ты боялась. — Теодор попытался вести себя естественно, чтобы не вызвать лишних вопросов и избежать неудобной заминки. Слова больше не шли, предложения не вязались, а о его храбром решении и речи быть не могло. Но когда в следующий раз он осмелится на это? — Как думаешь, их здесь теперь много будет? Теодор обвёл глазами поляну на которой они стояли. Единственное и самое банальное что он мог сделать это осмотреться и заранее зная ответ сказать что нет ибо поблизости ничего подобного не виднелось. Следующие полчаса друзья провели в компании друг друга, неспешно разгуливая вокруг дома, чуть дальше его забора. Как и в былые времена «заводилой» разговора (впрочем и его основным ведущим) оставалась Агата, прыгая с темы на тему, как по пушистым облакам. Её легкость в словах и поведении всегда удивляла Теодора и каждого, кто был счастливчиком оказаться в её окружении. Детской наивности и непринуждённости девушки завидовали все те, кто уже достиг того возраста, когда первыми мыслями при пробуждении, чистке зубов и даже ужине, были мысли о проблемах, делах и заботах. Это были те, кого ни на секунду не оставлял тревожный клубок переживаний и дел, висевший над его обладателем серой тучкой с грозовым предупреждением. Агате это было несвойственно. Она могла целыми днями проваляться на вечно зелёной в её глазах траве, нисколько не жалея потраченного времени. Но и у этого вопроса были свои критики. Завистники побольше, которые с пеной у рта готовы были осудить такое поведение в своих (а некоторые не стеснялись своего мнения и на публике) кругах называли Агату легкомысленной девицей и искренне жалели Пьера. Они считали, что своим сопереживанием, и, даже, бесцеремонными советами, смогут образумить его взяться за дочь и держать её в ежовых рукавицах, ведь она же единственная наследница его имений!. Но Пьер лишь виновато улыбался, стараясь перевести разговор. Он, как никто другой, знал свою дочь, а потому и знал, что если это и сделает из неё более серьёзного человека, зато навсегда сломит её детскую легкость, как сухую веточку, с таким же звонким хрустом, каким звонким смехом смеётся Агата.