Соседи-хуеди

      Такемичи всё ещё продолжал шипеть от некоторых движений руками. От долгого мытья посуды его кожа сначала скукожилась, а потом начала трескаться. И сейчас ладони постоянно простреливали вспышкой боли, стоило по ним чем-то провести. Да, он мог взять вещь, но если соприкосновение было скользящим, появлялось ощущение будто с него кожу снимают. Омерзительное чувство.       Отвратительное состояние.       Но теперь в маленькой квартирке стало больше чистого пространства.       — Чего пыхтишь, гном? Дрочишь? — без капли сочувствия, хотя ведь наверняка понимает, в чём дело.       — Пытаюсь уснуть. Я устал. Не мешай.       Такемичи лежал в новом импровизированном гнезде из тех одеял, что выдал Ханма, но несмотря на всю физическую и моральную усталость, сон всё не шёл. Парень уже весь иззевался и извозился, но руки, что болели и пульсировали, мешали погрузиться в объятья Морфея.       — Ты уже час пытаешься, — комментирует Ханма, что сидит в кресле в метре от его головы и всё что-то продолжает записывать, меняя листы под держателем на планшете.       Такемичи вымученно стонет, потому что его уже достало всё. Он вымотан. Он уже даже не может подняться, но он всё ещё не может заснуть, потому что переработал и теперь ладони болезненно полыхают.       — Я знаю. Мне, блять, больно, — шипит он от того, что вновь провёл левой по одеялу, тут же отдёргивая.       Ханма закатывает глаза, по-новой погружаясь в текст заданий. Механический карандаш быстро выводит иероглифы, но чуть не рвёт лист, когда сучёныш в ногах вновь начинает жалобно скулить.       — Заебал.       Ханма отбрасывает вещи на низкий столик у кресла и быстрым шагом уходит за ванну. Такемичи поворачивает голову, наблюдая, как тот скрывается в проходе, а затем вздрагивает от громкого хлопка входной двери.       «Даже сигареты не взял».       Такемичи злобно пыхтит, потому что он уже сам себя заебал, но так же уйти, хлопнув дверью, он не может, так как проблема в его руках. Их не снимешь, не отстегнёшь. Приходится лишь терпеть, ведь нормальной аптечки у этой гадюки нет. Одни лишь бинты да пластыри. Раны он, видимо, своим пивом обрабатывает. И пластыри Такемичи не помогут. Тут нужно что-то смягчающее и обезболивающее.       «И снотворное, чтоб вырубился наконец», — вставляет внутренний голос.       — Или один удар этого психа, — уже вслух бубнит Такемичи, думая, что пожалуй об этом и попросит, когда (и если) этот бамбук вернётся. А то уже невозможно. У него постепенно всё тело начинает болеть от перенапряжения. Хочется заснуть поскорее, и уже не важно каким способом цель будет достигнута.       Взгляд блуждает по потолку, рассматривая неровности. На улице уже темно, но света от фонаря из окна Ханме, вроде как, достаточно, чтоб что-то разбирать на бумаге. Иначе он бы точно что-нибудь сказал Такемичи, когда тот выключил верхний свет, чтобы заснуть в темноте. Но тогда ему лишь бросили нечитаемый взгляд и повернулись ближе к окну, располагаясь в кресле наискосок, закидывая ногу на подлокотник, отчего та почти нависала над головой пытающегося заснуть Такемичи.       И как-то они провели час, за который Ханма ни разу не пизданул Такемичи в нос пяткой, чтобы тот перестал хныкать, что довольно странно. А теперь и вовсе свалил.       Тишина затянулась на добрых полчаса, не меньше, прежде чем Такемичи наконец решил, что сам себе сейчас чем-нибудь звезданёт по голове, чтобы отрубиться, или по шее ребром, как в фильмах. Там же вроде точка какая-то?       «А чего сразу не вниз из окна, птенчик? Чтоб уж наверняка. А?» — подначивает внутренний голос. Такемичи и сам понимает, что несёт бред, и точно шею сломает, если попробует тот трюк из фильмов. Но он уже готов выть от безысходности.       И даже начинает, но почти сразу его обрывают, рыча злое:       — Заткнись, хренов Маугли!       Входная дверь оглушительно хлопает, заставляя вздрогнуть, и к несчастному больному идут быстрым тяжёлым шагом, швыряя что-то на грудь.       — На. Мажь.       Такемичи приподнимается и тут же хмурится от включённого света. С груди на ноги скатывается полупустой тюбик.       — Эт чё? — пытается проморгаться он, кое-как принимая сидячее положение.       — Мажь, блять.       И никаких объяснений. Отлично!       Как бы парень не пытался отвинтить крышку осторожнее, всё равно ребристая поверхность причиняет острую боль, вынуждая шипеть.       — Да ты издеваешься?!       К нему подлетают в одно мгновение, выхватывая мазь, чем причиняют только ещё больше боли, и, быстро сдёргивая колпачёк, выдавливают на подставленную ладонь, наверное, четверть всего, что было. Такемичи смотрит на это полупрозрачное пюре, как баран на новые ворота.       — Размазывай.       Подчиняется. Почти бессознательно выполняет команды, пока Ханма уходит на кухню и достаёт из шкафа чашку, тут же наполняя водой из-под крана.       Подойдя к явно летающему где-то не здесь парню, он садится на корточки и с полминуты наблюдает, как тот осторожно размазывает скользкое пюре по ладоням. Сонный как ёбаная муха. Видно, что уже не соображает почти, потому что устал. Ханма может понять такое состояние, потому что сам в подобном не раз бывал, но сочувствия всё равно не испытывает.       — Открой рот.       — Зачем? — вяло переводят на него взгляд.       — Не беси меня, принцесса. Открывай рот.       Такемичи показывают блистер и таблетку оттуда. Вздыхая, тот послушно открывает рот, высовывая язык, куда без лишних разговоров запихивают лекарство, приставляя чашку с водой. Сглатывать приходится очень быстро, обжигая горло холодной водой, так как Ханма с ним не церемонится, наклоняя посудину всё быстрее и быстрее, пока вода уже не начинает течь мимо рта, капая с подбородка на одеяло.       — Что это? — наконец спрашивает Такемичи, утирая лишнюю влагу с лица предплечьем.       — Снотворное.       — А… — «а где ты всё это взял?» — так и не получается произнести до конца.       — Не твоё дело, — перебивает в самом начале, зная, о чём будет вопрос.       Такемичи с клацаньем захлопывает рот и укладывается обратно, смотря, как Ханма кладёт всё на тот же столик, где лежит планшет с бумагами, затем отходит к выключателю, и квартира вновь погружается во мрак. И всё равно злые глаза продолжают гореть в этой тьме, и Такемичи их видит. Мысли в голове путаются. Он не понимает, что сейчас было. Почему его просто не прибили? Откуда взялись мазь и таблетки? И зачем сейчас так испытующе смотрят, словно ждут каких-то действий с его стороны?       «Ждёт, пока засну?»       Такемичи уже чувствует, как его кроет новая волна усталости. Остаётся только закрыть глаза, повернуть руки ладонями вверх, чтобы не запачкать одеяло, и наконец провалиться в долгожданный сон.       А хозяин квартиры, наблюдающий за тем, как быстро отрубается парень на полу, лишь зло фыркает, наконец подходя обратно к креслу и забирая на колени листы заданий.       — Спасибо, блять. Пожалуйста, нахуй, — шипит он себе под нос, бросая последний испепеляющий взгляд на спящего никчёмыша.

***

      Открывая глаза, Такемичи пытается понять, что не так в окружающем пространстве. То, что уже давно день и он проебал школу и ежу понятно. Но что-то напрягает.       Такемичи поднимает взгляд к потолку и видит нависшую над ним ногу. И наконец понимает, что ему казалось не так.       — Ты всё это время сидел здесь? — спрашивает, смотря на ногу, словно и обращается к ней.       Судя по всему, Ханма не менял даже позы за всё это время. И до слуха доносилось всё то же чирканье механического карандаша по бумаге.       — Нет, — нога исчезает, но на её место приходит недовольное лицо. — Я успел погулять, поспать, сходить на работу и вновь погулять. А ты лишь спал. Вот, кто всё это время был здесь — ты.       — Ты работаешь? — вычленил из потока слов с удивлением Такемичи.       — А ты думал мне эту квартиру за красивые глазки продали? — скалится Ханма.       — Ты не говорил, что работаешь.       — А ты не спрашивал.       — Так тебя спросишь, ты сто раз пошлёшь, — прыскает Такемичи, хоть и слышится в его голосе некоторая часть страха.       — Вот и не спрашивай.       — Вот и не спрашиваю, — и кивает болванчиком.       Ханма над ним ещё сильнее хмурится, но всё же уходит из поля зрения, вновь заменяясь ногой.       — А кем работаешь? — с любопытством спрашивает Такемичи, осторожно переворачиваясь на живот, чтобы вновь смотреть в лицо собеседнику.       — Тебя ебёт?       — Отчасти.       — Вот и ебись отсюда отчасти.       Такемичи быстро улыбается, но старается перестать быть весёлым, задавая вопрос.       — Ханма-кун, ты опять злишься?       — Да.       — Почему?       — По качану. Такемичи прыскает со смеха и тут же пытается прикрыть лицо, когда на него бросают убийственный взгляд.       — Прости, — на автомате.       — Шваль бесхребетная, — вновь опуская взгляд на бумаги. — Не отвлекай.       — Это твоя работа? — спрятав за руками улыбку.       — Учёба.       — Но если ты спишь днём, то как ты учишься?       — Удалённо.       — Но, — Такемичи для достоверности оглядывает помещение, — у тебя нет компьютера, чтобы отсылать что-то по почте.       — Такая учёба предусматривает то, что я не сижу со всеми дебилами в классе, а лишь иногда прихожу сдавать задания и писать тесты с промежуточными экзаменами, — Ханма презрительно хмыкает, смотря на округлившиеся в удивлении глаза парня. — Но ты, конечно, на такое не способен. Слишком тупой.       — Это да, — даже не споря, чем бесит ещё больше.       — Решил быть пай-мальчиком?       — С чего взял?       — Не грубишь, не язвишь, не споришь, даже не оправдываешься. Выбрал тактику подчиниться и войти ко мне в доверие?       «Ой», — так и читается на лице Такемичи. Раскусили.       — Дохлый номер, шкет.       — У тебя пластинку заело? У меня имя есть! Я же к тебе обращаюсь нормально.       — А чем ты заслужил нормальное обращение, принцесса? Послушным поведением? Уборкой? Может ты ещё дальше зайдёшь: начнёшь мне делать массаж и подносить секс на пляже?       — Какая у тебя ёбнутая фантазия, — кривится Такемичи. — Я тебе не прислуга. У тебя для этого целая группировка есть. Вот от них проси и массаж, и секс на пляже, и остальное, до чего сможешь додуматься.       — Вот как?       — Вот так.       Ханма хмыкает, в следующую секунду превращаясь в смазанное изображение, оказываясь нос к носу с Такемичи. Тот даже не успевает отскочить, как его хватают за руку и дёргают вверх.       — Насколько хватит смелости тявкать, щенок?       — А ты мне руку собираешься сломать, чтобы проверить?       — Не исключай и такой вариант.       — Отвечаю — не нравится, не отвечаю — тоже не нравится. Ты уж определись, какую мне подобрать модель поведения, чтоб ты не ёбнул меня в ближайшие десять минут. С тобой находиться просто невозможно!       — С тобой тоже. Нытик припизднутый, мямля и истерик.       — Эгоистичная сволочь, считающая себя богом, которому все обязаны.       — Хочу тебя удивить, ведь я, блять, реально бог!       — Нихуя! Такой же смертный, просто невъебически высокий, зараза!       — Да ты хоть слышал обо мне что-нибудь, малявка?       — Нет. И не слышал бы ещё сто лет. И мне было бы похуй, потому что мир не вращается вокруг такого выродка, как ты, представляешь?!       — Мазохист сраный. Сказал не выбешивать.       — Да ты сам с нихуя бесишься и меня выводишь! Вот что я тебе сделал, что ты на меня злишься?       — А что ты сделал, чтоб мне не злиться?       — Да ты!.. — Такемичи съёживается от боли в руке, когда её сжимают сильнее. — Больно, блять, отпусти.       И всё резко прекращается.       — Неженка, — выплёвывает напоследок Ханма, отпуская чужую руку. Наклониться и подхватить со стола мазь, как нахуй делать швырнуть тюбик в скукожившегося от боли парня, и злобно цыкнуть, пока тот вновь начинает возиться с колпачком.       — Вот чего тебе стоило, а?       — Что стоило? — опять заводясь с пол-оборота.       Но Такемичи лишь устало выдыхает и начинает размазывать что-то непонятное по рукам. И ведь не ощущал боль, пока этот придурок не схватил, значит мазь заживляющая.       — Ханма-кун, тебе надо научиться нормально общаться с людьми, — негромко произносит парень, поднося ладони к лицу и вдыхая приятный травянистый запах.       — А тебе надо научиться затыкать свой паршивый рот, неуч. Советы мне, блять, раздавать ещё будет, малолетка выёбистая.       Последнее произносится с таким негодованием, словно Ханма жалуется на Такемичи невидимому собеседнику. Парню кажется, что тот хотел произнести это лишь мысленно, но из-за злости обида вылилась наружу. А это значит, что Такемичи таки прав. У Ханмы с общением проблемы. Не с интимным — здесь всё, кажется, даже слишком замечательно, а с обычным, на уровне разговорного. С друзьями, товарищами. Хотя бы сверстниками. Складывается ощущение, будто у этого типа нет кого-то, с кем он мог бы нормально беседовать. Иначе почему он огрызается на Такемичи за самые простые вопросы? И при этом на странность пытается уболтать там, где нет чего-то от типичного разговора ни о чём. Там, где нужно показывать свою точку зрения. Взять хоть то их вчерашнее про девушек. Хоть и говорил в основном Ханма, какое-то подобие диалога же было. Да, нагнетающе, да, уничижительно. Но ведь разговаривали. А тут, на те, тьфу ты, спросил про работу — злость, про учёбу — оскорбления. Такемичи, пожалуй, не будет пробовать про семью спрашивать — даже пикнуть не успеет, как на тот свет отправится. Видимо, типичное не для этого парня. С ним надо искать нестандартный подход.       «И как я это сделаю? Самому интересно», — мысленно фыркает Такемичи.       Мысли, плавно перетекая одна в другую, доходят до его друзей. Может вновь у них просить помощи? Наверняка же скажут что-нибудь путное, придумают пару вариантов. А сам он скорее голову сломает, чем допетрит до чего-либо стоющего. В конце концов, не зря в их паре с Наото мозгами был именно младший Тачибана, а не Ханагаки.       «Даже с едой не пробовал, а уже думаю, что не получится», — цыкает почти зло, продолжая растирать друг о друга ладони.       И, видимо, продолжительность действия и недовольство парня приковывают к нему чужое внимание.       — Что? Опять усыпить, чтоб не болело? — слышится сверху.       — Нет, спасибо. Мне нормально, — отмахивается Такемичи, даже не обращая внимания на то, что спросили и что сам ответил. И потому пропускает ответное, совсем тихое:       — Наконец-то, и года не прошло…       Может, если бы он так сильно не погрузился в мысли о том, как наладить связь со своим временным сожителем, то заметил, что нечто в их общении таки поменялось, и оно отличается от того, что было в самом начале.

***

      — Чем ты питаешься? Помимо пива и рамена.       — В морозилке есть овощи.       — Они испорчены. И коту ясно, что ты не заглядываешь туда вообще.       — Хожу в забегаловки.       «Отлично. Значит на готовку времени у него нет, как, возможно, и способностей», — кивает сам себе Такемичи, решительно настроенный начать налаживание контактов.       Дружба с Ханмой, улаживание конфликта Тосвы и Вальхаллы, место командира третьего отряда, признательность Майки, первые шаги на пути к вершине Токийской Свастики, пост Главы, спасение Хины, счастливый финал. Вот его маршрут. Осталось лишь пройти каждый пункт, не запоров, и тогда наконец все будут живы и счастливы, как он и хотел.       Да…       Первый пункт, видимо, отнимет все силы, вывернет наизнанку и подсадит на антидепрессанты, потому как Такемичи всё ещё пытается понять, по какой схеме ему действовать. Надо нащупать ту странную логику, о которой говорил Такуя. Но внутренний голос кричит, что никакой логики нет, а Ханма просто псих и садист. И Такемичи его полностью поддерживает.       Как можно подружиться с этим шизиком? Самому стать шизиком? Несдержанным конченным ублюдком, который любит запугивание и дуреет от вида крови и чужих страданий? Эгоцентричным воображалой, мнимшим себя Богом? Такемичи так и не понял про последнее, но Ханма явно хотел этим похвастаться. Может, он спросит позже у Ямагиши, но точно не у этого, у которого гордость за самого себя из всех щелей так и хлещет. И как такой человек с раздутым самомнением вообще с кем-то взаимодействует? Хотя… этим можно объяснить, почему он постоянно пытается поссориться с Такемичи и принижает своих пассий, как и прочих людей. Он ведь, как понял Такемичи, видит в себе всеобщее светило.       Бог. Пфф. А чего сразу не Пуп Земли и Создатель Всея Сущего? Как-то мелочится тогда он со своим статусом бога. Бога чего вообще?       — Лицо у себя сейчас такое противное, шкет, словно лимон сожрал, — раздаётся сбоку.       — Это я о тебе думаю, — бурчит Такемичи.       — Как приятно знать, что я занимаю твои мысли, — с такой насмешкой, что парня передёргивает. — И о чём думаешь?       — Пошёл ты, — огрызается, стараясь не смотреть и вообще абстрагироваться, чтобы не слышать довольный смешок.       — Уже ухожу.       — Уходи отчётливее, — Такемичи наконец поворачивает к нему голову, кривя губы в отвращении. — Ты ж сидишь и ни черта не делаешь.       — Делаю: на тебя смотрю.       — Чтобы я не стащил просроченные продукты? Да уж, занятие поистине первой важности.       — Жду, когда ты наконец сообразишь, что делать.       — Делать что? — переспрашивает недовольно, закрывая морозилку и поворачиваясь полностью к собеседнику.       — Попросить меня взять тебя с собой, чтоб ты поел. Ты же голоден. Иначе зачем бы рылся в холодильнике?       «Тебя мне надо покормить, чудовище, чтобы задобрить. А не наоборот. Я ж тогда в твои должники попаду, в это, как показывает практика, небезопасно и членовредительно», — хнычет парень про себя, оставаясь внешне всё таким же обычным.       — Неужели сам Шуджи Ханма готов опуститься до того, чтобы покормить голодающего? Не верю.       — Правильно делаешь. Кормить будешь себя сам, я лишь покажу место, где вкусно готовят. Ещё платить за тебя, хах. Много чести, гном! Итак крышей над головой обеспечил.       — Премного благодарен, Ваше Высочество, — кривится по новой Такемичи, отвешивая поклон. — Ну веди.       — Только не в болото, да? — усмехается Ханма, но понимает по взгляду, что его шутку не оценили. — Эх ты, неуч.       — Я бы ответил, но на задрота или ботаника ты не тянешь от слова совсем, — медленно проговаривает Такемичи, рассматривая свои ладони. Почти зажили. Удивительно.       — Задроты проводят всё время за одним занятием, нерешительны и асоциальны. Ботаники копаются в растениях. И как бы со стороны не выглядело, до травки я ещё не дошёл.       Такемичи поднимает на него непонимающий взгляд, а когда до него наконец доходит, вздыхает, закатывая глаза, и тихо вымученно стонет, понимая, с каким придурком всё же общается.       — Твои шутки такие же плоские, как ты сам. И, вероятно, понятные только такой же «элите».       — И как с тобой кто-то разговаривает? Зануда ты, Ханагаки.       Ханма наконец поднимается и отходит к тумбочке у кровати, чтобы взять личные вещи для выхода на улицу.       — А я уж думал, что ты и не помнишь, как меня зовут. Поразительно. Обычно, когда парни переходят лишь на прозвища, это намекает на то, что имя собеседника вылетело из их дырявой башки.       — Давай твою продырявим ради эксперимента, чтобы убедиться? У меня с памятью всё отлично, а не как у некоторых, — выделяя последнее с намёком. — Я твоё имя, шкет, всю неделю буду поминать всуе за свои потраченные нервы.       — Неужели Великий Ханма не может абстрагироваться от раздражающего фактора?       — Не может, когда он находится в постоянной и непосредственной близости. Вот не припёрся бы, и всё у меня хорошо б было.       — Встретил бы меня, как нормальный хозяин, и уживаться было бы проще.       — Так ты лезешь постоянно и бесишь. С тобой нормально не получается ну никак.       — А ты пытался?       — Представь себе, да!       — Интересно, когда такое было?       Ханма хлопнул себя ладонью по лбу, отворачиваясь от Такемичи и уходя в коридор к входной двери. Невозможно!       — И это ещё у меня проблемы с памятью? Вот долбоклюй мелкий.       — Так если я в чём-то неправ, объяснить влом?       — Да ты зациклился на каком-то одном факте и продолжаешь как дятел долбить мне мозги. И лезешь, лезешь, лезешь. А стоит мне начать тебе что-то говорить, так ты сразу спину дугой и шипишь, аки перепуганная тем, что на неё идёт большой противник, кошка. Мерзко с тобой иметь дело.       — Взаимно. Только вот как не защищаться, когда ты постоянно нападаешь?       — Научись меня не провоцировать, гном, и жизнь неожиданно заиграет новыми красками.       — Да ты сам меня!.. Боже, замкнутый круг, — растирая пальцами переносицу, ворчит Такемичи. — Ну вот не нравлюсь я тебе, нахуя тогда ведёшь в место, где можно поесть? Тем более вкусно. Отравил бы и дело с концом. Объясни мне своё поведение.       Ханма не стал оборачиваться и отвечать, вместо этого дёргая за ручку двери и открывая.       — Почему ты сначала доводишь меня до ручки, а потом пытаешься разговорить, словно ничего не было?       Он не мог видеть, как метается взгляд парня из стороны в сторону, пока внутри головы творилось чёрт знает что, пытаясь самолично отрегулировать поведение, найти причины и доказать самому себе, какие являются настоящими, а какие напускными и выдуманными. И то, что некоторые находились не на своих местах, Ханму волновать не должно было. Не должно, мать их!       — Считай, проверяю, чего ты стоишь, — наконец подаёт он голос, оборачиваясь к Такемичи. — Ну? Сто лет ещё будешь возиться с кроссовками?       — Конечно. По пятьдесят на каждый, — по инерции огрызается, не желая поднимать голову и встречаться с вновь проживающим дыры в теле золотым сканером.

***

      — Ба… Какие люди! Негодник Шуджи вновь пришёл клянчить еду, ведь дома ничего не осталось!       — Завались. Есть у меня еда… Просто непригодная для употребления.       На всё помещение раздаётся задорный старческий смех с хрипотцой и свистом при втягивании внутрь воздуха.       — Опять свистишь, старый дурак! Хоть бы сходил в больницу провериться. А то как проблемы с дыхалкой не к добру, — по новой начинает ворчать престарелая женщина с другого конца столика.       — Да какие проблемы кроме старости? Что мне те врачи выпишут? Эликсир молодости? Э не… против старения ещё ничего путного не придумали, — важно качает пальцем старик, что приветствовал Ханму, и вновь заходится в свистяще-хрипящем смехе.       Такемичи с осторожным удивлением заглядывает в помещение, осматривая обстановку. Совсем маленькая забегаловка. Один повар, один клиент, помимо них. Оба — престарелые люди с частично или полностью седыми волосами, морщинистым лицом и немного дряблой кожей на руках.       У старых людей кожа нежная-нежная, думает Такемичи, но видит мозоли от долгой работы и кивает сам себе, прикидывая, как давно в своём деле человек, что стоит за стойкой. Лет 20, 30. Может его учили с самого детства данному делу. Такемичи ведь знает, как это, когда одно дело переходит по наследству из рук в руки, из поколения в поколение. Видел много раз.       — А ты бы проверился. Ещё подохнешь, старый пень, к кому я ходить буду? — вставляет Ханма, усаживаясь за стол посередине, прямо напротив хозяина.       — А ты бы мне что хорошее сделал, платить начал, а не новых клиентов приводил. Ещё один голодный беспризорник на мою голову!       Такемичи осторожно бросил взгляд на Ханму, замечая, что тот, словно, стал менее скованным в этом месте.       — Как звать-те? — кивнул ему старик, переводя на себя внимание.       — Такемичи.       — А чего как не родной? Садись, располагайся. Платить будешь?       — Буду.       — Ат молодец. А этот не платит, — старик погрозил Ханме пальцем, а Такемичи только махнул ещё. — Садись, садись. Мне соляные столбы на входе не нужны. Антиреклама, понимаешь?       Парень, явно растерявшись от всей атмосферы, плюхнулся на стул рядом с Ханмой и дал себя рассматривать хозяину.       — Хороший мальчик. Робкий, но ладный, — говорил старик, то смотря на Такемичи, то вниз, на руки, чем-то занятые. Видимо, резал что-то и одновременно замешивал. — Как с этим ушлёпком познакомился-то? Совсем не похожи, совсем разные. Как небо и земля.       — А ты не наговаривай. Я человек не плохой, — хмыкнул Ханма, облокачиваясь щекой на кулак.       — Не плохой? Не плохой! Скверный ты, Шуджи. Паршивый и дурашливый, — вставила пожилая женщина, что подсела к ним ближе. — Опять не жравший и без гроша в кармане. А Така-сан должен изворачиваться, чтобы и за аренду платить, и тебе долг прощать. Ух! — она подняла кулак, давая понять, насколько недовольна.       — Да заплачу я, — отмахнулся от неё Шуджи.       — А ты так каждый раз говоришь и не платишь. Всё обещаешь, да обещаешь. А когда слова сменятся действиями, паршивец? Думаешь, раз старики, так помереть в бедности не порок? А мы, может, не хотим помирать? Тем более в бедности.       — Не бузи, Наоми-чан. Он ведь понимает, что делает. Чай, не ребёнок уже, — прерывает тираду старой подруги хозяин.       — Не ребёнок? Не ребёнок он, — презрительно фыркает пожилая женщина, убирая выбившиеся волосы за ухо. — Вот когда ответственным станет, тогда не ребёнок. А сейчас маленький ещё, и я не про рост. Может телом и вымахал, а ума так и не набрался.       — Да я уж поумнее тебя, Тани-сан, буду, — отзывается Ханма, однако злости в его голосе не чувствуется, как и обиды. Лишь констатация факта.       — А ты не груби, — огрызается старуха. — Думаешь, раз учишься хорошо, то умный. А то не так. Ум приходит от жизни, а ты жизни не знаешь.       — А ты знаешь? — хмыкает Ханма, поворачиваясь к ней.       — А знаю. А знаю! — кивает женщина. — Я жизнь жила, а ты, так, пока только жить учишься.       — И вот надо вам всякий раз языками сцепиться? — вздыхает старик, всё поглядывая на нового мальчика. Тот сидит, смотрит неверяще то на своего спутника, то на старуху, и всё больше глаза округляет, словно в первый раз такое видит.       — А надо. А надо, Така-сан. А то ты с ним мягкий больно, вот он и сидит у тебя на шее и в ус не дует!       — Да ему не в чего дуть, глупая. Оставь его. Надо будет, образумится.       Старуха высокомерно хмыкает и отворачивается к огромной чаше с лапшой, словно её больше своей еды ничего не интересует.       — Ну так, — старик наконец поворачивается к Такемичи и вопросительно кивает, — откуда нашего прошмындяя знаешь?       — Живёт он у меня, — отвечает Ханма, отворачиваясь теперь к ним двоим.       — А ты не перебивай. Он сам за себя говорить может, — отмахивается старик. — А чегой-то ты к нему жить пришёл? У него теперь есть место, где можно жить нормально?       — Он у меня в квартире убрался, так что места вполне хватает, — вновь отвечает Ханма.       Старик щурится на него недовольно, быстрым движением поднимает руку и шлёпает парня по затылку, как несмышлёного младшеклассника. Такемичи так и зависает, смотря испуганно то на старика, то на Ханму, что шипит проклятья, потирая голову.       — Боишься его? — подмечает старик, возвращаясь к работе. — Не бойся, он не кусается. Шуджи мальчик борзый, но без причины не обидит.       — Если сам её не выдумает, — дуется Такемичи, стараясь тоже хоть немного расслабиться. Как-то даже на душе приятней становится от этого подзатыльника его обидчику. Словно престарелый мужчина наконец наказал Ханму за то, как тот обращался с Такемичи, унижая и подначивая к действиям с плохим исходом для последнего.       — Не давай ему пустых надежд на светлее будущее, старик, — вяло просит Ханма, недобро сверкая глазами на своего временного сожителя. — Ему полезно быть в тонусе. Нам ещё неделю куковать рядом друг с другом.       — А чего так?       — Да он, дурак, комнату свою спалил. И теперь мне мозги выедает, мол, я его всем обязан обеспечить.       — А ты не обязан? — хмыкает старик.       — Конечно же не обязан, — петушится Ханма. — Я ему крышу дал? Дал. А он от меня и кровать, и уют, и прочее. Требует к себе хорошего отношения, любви и понимания. Дурак?       — Дурак, — вздыхает старик, качая головой. — Глупый и маленький. Ну а ты чего? Жалко тебе ему подсобить, что ли?       — А какая мне с этого выгода?       — А такая, — вновь подаёт голос Наоми, — друзей себе наконец заведёшь.       — Больно надо.       — Надо, Шуджи, надо. Человек — существо социальное. Всем кто-то нужен. И тебе тоже, ты не исключение из правил.       — Да что вы заладили все со своим общением? Нормальное у меня общение, — почти в злобе поднимает верхнюю губу Ханма, обнажая клык.       — А что мы? А что мы? — встрепенулась старуха. — А мы правильно говорим. Слушал бы ты нас больше, жилось бы тебе легче.       — Да слушаю я вас и повеситься хочется, — рявкает Ханма и вновь получает оплеуху от хозяина заведения.       — Не ори в моей лавке, — сурово говорит тот, а потом выставляет перед парнями две миски с лапшой в бульоне, — не пугай мне клиентов. Хороших, заметь. Вести себя умеют. Не то что ты.       — Как будто я у тебя тут самый ужасный посетитель? — бросает на него злобный взгляд парень, забирая палочки и принимаясь за еду.       — Не самый. Но вреда от тебя всё равно много, — старик поворачивается к Такемичи и, облокотившись на стойку, вопросительно приподнимает брови. — Ну? Что о нём думаешь?       Такемичи осторожно смотрит на соседа, встречаясь со злым взглядом, и тут же переводит внимание на еду.       — Не бойся, я ему здесь наводить шум не дам.       — Мне с ним ещё неделю жить, дедуль, — как можно более спокойно отвечает Такемичи, следя, чтобы голос не дрожал.       — А ты ко мне приходи, если обидит.       — Вот сам же себе на шею кого ни попадя вешаешь! — в гневе бьёт кулаком по столу Ханма, подрываясь с места.       — А ну цыц! — в тон ему отвечает хозяин.       — Угомонился бы хоть на старости лет. Тани-сан права, подохнешь в бедности от доброты своей необъёмной.       — Как мне умирать, дело моё. Тебя это никак не касается.       — Касается. Я здесь ем.       — И не платишь. Сам же приближая мою бедную смерть.       Ханма громко запыхтел, зверем смотря в чужие прищуренные глаза, поблекшие от прожитых лет, но потом с грохотом сел обратно и уткнулся в миску, шумно всасывая еду.       — Сегодня заплачу. Мне деньги на работе выдали.       — Ты себе лучше домой еды купи, Шуджи, — устало вздыхает старик, потирая висок. В голове до сих пор стоит звон от чужого крика и удара по столу.       — У меня есть.       — Нормальной еды, болван, а не своих высушенных макаронин.       Такемичи всё это время молча сидел, наблюдая за чужим поведением. Да, такое за эти полтора дня для него было открытием. Его уже успели побить, вылить ушат говна, но с ним не были… искренними? Словно Ханма, переступив порог этого места, сбросил с себя маску и теперь говорит более спокойно, хоть и кричит, расслабленно, пусть даже злится, не наигранно. Да, всё ещё дико. И Такемичи страшно пересекаться с ним взглядом. Но с этими людьми… с этими людьми Ханма Шуджи открыт. Он с ними настоящий, на скромный взгляд Такемичи.       Ну, или же его просто сбило с толку то, что Ханму уже дважды саданули по затылку, а он до сих пор не выпустил обидчику кишки в ответ.       — Чего зыришь? — заметил его внимание тот, отвлекаясь от лапши.       — Думаю.       — Не стоит, у тебя с этим плохо.       — Ну так значит надо больше практиковаться, чтобы развить данный навык, — ухмыляется старик. — Такемичи, да? Расскажи о Шуджи. Этому старику интересно послушать, как себя ведёт сорванец за порогом его забегаловки.       — Вы с ним давно знакомы? — с чистым интересом спрашивает парень, переключаясь наконец на взрослого.       — Пару лет так точно. Мы помогали ему обживаться в этом районе.       — Это здорово, — слегка приподнимает уголки губ Такемичи, раздумывая о том, как важна поддержка на первых этапах самостоятельной жизни. — Отвечая на ваш вопрос… Ханма-кун очень жестокий и постоянно бесится на пустом месте. Мы с ним чуть больше суток соседствуем, а он уже несколько раз успел мне врезать.       — Так и знал, что ты вечно жалующийся маменькин сопляк.       — У него в квартире свинарник, даже не представляю, как там жить без уборки нормально.       Ханма возмущённо цыкнул, отводя взгляд.       — Ну началось…       — Шкаф открыть невозможно: вещи тут же на тебя падают. А одежду он стирает как попало, отчего она в пятнах, словно взята с помойки.       — Лучше бы тебе захлопнуть свой…       — А ещё он очень нелогичный. И это сбивает меня с толку. Он пытался меня прогнать, но оставил дверь открытой, когда пошёл спать…       — Чего ты не заметил и просидел несколько часов под ней, как придурок.       — Он вытерся моим полотенцем, но дал одеяло, чтобы у меня было на чём спать.       Такемичи почти уткнулся носом в бульон, чувствуя, как краснеют уши.       — Он постоянно принижает меня на словах и угрожает физически, и я не понимаю, почему он просто не прибил меня, когда я не мог спокойно заснуть. Вместо этого он принёс мне снотворное. Я… — он осторожно поворачивает голову вправо, встречаясь с холодным высокомерным взглядом, — боюсь тебя, чёрт побери, до трясучки. И не могу понять, почему ты что-то делаешь, потому что ты мне не объясняешь. Но я пытаюсь увидеть в тебе человека. Глупо?       — Просто опиздохуительно, Ха-на-га-ки, — с таким отвращением, что пронимает всех.       Такемичи ещё больше тушуется, но старается взять себя в руки и наконец принимается за еду, втягивая в себя лапшу с овощами и мясом до полного заполнения рта.       «Ты знал, что он так ответит, — сухо говорит внутренний голос. — Не смей плакать, ещё не конец. Рано для слёз».       и всё равно             до невозможного                   до ёбаной, блять, трясучки                         Обидно.       Старик беззвучно вздыхает, наблюдая за тем, как оба его молодых клиента целиком погружаются в процесс поглощения пищи. Это даже не обед, скорее механика. Они явно ушли глубоко в себя. Каждый. И старик видит, что один бесится,а второй готов разреветься. И всё равно они себя перебарывают и стараются поесть.       Поблекшие от времени, но всё ещё живые глаза пересекаются с другими такими же. Наоми понимающе улыбается, качая головой. Да уж, бурная молодость. Когда-то и они были такими. Вздёрнутыми, готовыми к любым действиям.       Этим двоим нужно прижиться друг с другом, чтобы поладить. Один день или даже два-три — это не серьёзно. Нужно время, чтобы сточить острые углы по направлению друг к другу, убрать шипы, не выставлять вилы, не пытаться причинить боль намеренно.       Для обоих будет тяжело, но Така хотел верить, что у них получится поладить. В конце концов, этот Такемичи — первый человек, которого Шуджи притащил в его забегаловку. Он даже девушек сюда не тащил. И пусть не говорил вслух, но сам старик понимал, что мальчишка считает это место очень личным, важным для себя. Почти интимным. И раз показал другому человеку свой храм, значит должен чувствовать, что тот не злой. Может где-то глубоко внутри, ещё не осознавая, Шуджи хочет кому-то довериться. И этот парень кажется первым, кто может наконец подойти для такого важного задания.       Шуджи нужно стать открытым, начать доверять. Нужно научиться ощущать себя человеком за пределами этого маленького пространства, пропахшего лапшой, овощами, мясом и приправами. И пусть он постоянно отмахивается от проблемы и говорит, что её нет, Така-то видит. Видит все эти колючки, что выставил вокруг себя мальчик, чтобы не задели. Его наигранность. И эту проблему с потерей интереса к жизни.       Нужен толчок, чтобы он вновь начал видеть всю прелесть обычной жизни, чтобы не гнался за острыми ощущениями, сбивая в кровь костяшки в мордобое, насилуя, издеваясь, поганя чужие жизни.       Старик переживал, что в этой погоне за эйфорией Шуджи перегнёт палку, переступит грань, откуда не возвращаются. По крайней мере уже не такими целыми, как могли бы.       Самое опасное, до чего могут дойти отчаявшиеся.                   Алкоголь             Наркотики       Убийство       Така надеялся, почти молился, чтобы дальше первой ступени в этот кромешный ад Шуджи решил не заходить в своей бессмысленной погоне за весёлым удовольствием.       Потому что уже видел тех, кто ушёл за грань. Кого не вернуть. Кто сам не хочет возвращаться, решив полностью утратить человечность.

Ты поверь, что здесь, издалека Многое теряется из виду. Тают грозовые облака, Кажутся нелепыми обиды. Надо только выучиться ждать, Надо быть спокойным и упрямым, Чтоб порой от жизни получать Радости скупые телеграммы. Надежда — мой компас земной, А удача — награда за смелость. Александра Пахмутова, Николай Добронравов — Надежда