Соседи-хуеди

      Работа сегодня шла как-то непривычно легко и быстро. Сразу было ясно что куда нести, начальство не орало по пустякам, люди не рукожопили, передавая товар.       Подозрительно.       Сегодня ж понедельник. Или он что-то упустил?       — Последняя! — оповестил парень из фургона, поднося к Шуджи ближе коробку.       Конечно же не последняя. В смысле, это ещё не конец. Они только начали. Это только первый магазин из списка, куда нужно развести товар. Уже через пару минут они поедут на новое место, где, вероятно, всё будет идти из рук вон плохо. Если что-то идёт хорошо на работе — жди беды. Жизненный опыт невозможно обмануть временным затишьем или маленькими приятностями.       Парень подхватил груз весом с человека без особых усилий. В коробке при шаге слегка постукивали книги. Их плохо сложили, что ли? Больше чем таскать неудобные вещи Шуджи не нравилось, когда плохо упаковывали коробки, отчего те создавали лишний шум, бьющий по ушам второй волной. Первая — громкое сердцебиение от нагрузки.       «Не должно ничего стучать».       Поставив коробку рядом с другими на складе, Шуджи аккуратно вскрыл её и осмотрел содержимое. Судя по всему, стучала верхняя книга, катаясь из стороны в сторону по своим собратьям. Странно. Словно её впихнули в последний момент. Должна ли она здесь быть? Шуджи тут же фыркнул своим мыслям. Как будто он, простой рабочий, должен знать такие тонкости? У него всё просто: если вещь плохо лежит, значит переходит в его собственность. Теперь при нём будет…       «Сборник самых распространённых психических отклонений», — мысленно проговорил он название. Парень пролистнул страницы издания, подмечая, что там всё выглядит вполне сносно. Мысли о том, где ему может пригодиться подобная книженция устремились к соседу. Губы тут же растянулись в ухмылке. Точно, он отдаст сборник гному: пусть развлекается, выискивая ему диагнозы. Как же его повеселила теория с раздвоением личности. Ух, прям до слёз! Интересно, что ему припишут дальше? ПТСР? Биполярку? СДВГ? Особый вид депрессии? Ох!.. или самое вкусное и первое, что приходит на ум тем дурочкам, с кем Шуджи перестаёт общаться после разового перепихона — социопатия. На всё воля Ханагаки! Для него Шуджи псих, поведение которого нужно как можно быстрее объяснить, чтобы самому не сойти с ума. Какой же его сосед потешный малый!       Подняв толстовку, Шуджи положил книгу за ремень. Мягкая обложка позволяла всему томику изгибаться, а не давить под рёбра. Взяв скотч, парень быстренько и аккуратно подлатал место вскрытия и поставил коробку на другие такие же.       «Никто и не заметит», — хмыкнул он. Оглянувшись, Шуджи подтвердил, что выбрал слепое пятно, и камере его отсюда не видно. Тем более, что судя по состоянию магазина, она включается только по праздникам, когда происходит наплыв товара к продаже. Одним словом: чисто сработано.       Шуджи вышел со склада, закрывая дверь. И у машины ему протянули руку в желании помочь забраться — ещё одна подозрительная деталь. Поэтому, проигнорировав жест доброй воли, парень сам залез в фургон, падая на пол у прохладной стенки.       Что не так в сегодняшнем дне и этих людях? Это из-за того, что он решил сегодня впервые поздороваться с ними?

***

      — Ты ещё здесь, гном? — раздалось после хлопка двери.       Такемичи промычал в ответ, продолжая возиться с креслом. Подумав, что этот предмет мебели можно «спасти», он посвятил пару часов его очистке. Конечно, он понятия не имел, как можно вычистить кресло, а потому просто пытался… подмести его? помыть?? похлопать??? Вспоминая свои эксперименты, Такемичи начинал стремительно краснеть. Как хорошо, что у него не было свидетелей всей этой дурацкой затеи. В конце концов он просто открыл окно и попшикал кресло сверху донизу очистителем воздуха из туалета. Теперь бедная мебель пахла табаком и цветами. Убийственное сочетание.       На момент прихода хозяина квартиры Такемичи выковыривал частички грязи из щели между спинкой и сидушкой.       — Что ты делаешь? — вот это уже прозвучало прямо за спиной.       — Хочу привести этот кошмар в нормальное состояние, — пробурчал Такемичи, стараясь ничем не выдать, что его сердце от страха пропустило пару ударов. Как этот великан умудрялся передвигаться бесшумно при своих-то габаритах?       — А что с ним не так?       Такемичи вздохнул.       — И почему тут воняет цветами?       Ещё один тяжёлый вздох вырвался из груди парня.       — Нахера тебе вообще сдалось моё кресло?       Господи, да чего он прикопался? Такемичи же просто…       — Хочу в него сесть.       По наступившей тишине Такемичи догадался, что произнёс последнее вслух.       Упс.       — И всё? — парень спиной чувствовал сверлящий взгляд Ханмы, но не собирался ничего отвечать, ожидая продолжения. — Сколько ты на это угробил?       Такемичи осторожно обернулся, встречаясь взглядом с недоумевающим хозяином.       — Нет, серьёзно. Ты потратил на это всё то время, что меня не было?       — Типа того, — осторожно отозвался Такемичи.       Ханма закатил глаза и сделал шаг к куче одеял, составляющих гнездо Такемичи. Схватив то, что лежало ближе, парень расправил его и накрыл кресло. Молча пару раз постучал ладонью, чтобы ткань полностью повторила фактуру мебели и наконец бросил взгляд на соседа, приподняв бровь.       — До этого ты не додумался?       У Такемичи буквально отвалилась челюсть. Да, до такого простого решения проблемы он не додумался.       — Идиот, — устало выдал Ханма, забираясь рукой в мокрые волосы. Такемичи мог сейчас с ним согласиться, чувствуя себя очень глупо. Действительно, неловко вышло.       Потянув за края футболки, Ханма стянул её и протёр шею. Лицо его соседа вытянулось, когда он заметил спрятанную за ремнём книгу.       — А?.. — он только хотел спросить что это и откуда, как Ханма вынул книгу из-за пояса и бросил на кресло перед носом растерянного Такемичи.       — Это тебе. Развлекайся, — пояснил Ханма, уходя в ванную.       «Мне?» — взгляд перешёл с закрывшейся двери на книгу и обратно.       Книжка была влажной от чужого пота. Такемичи с лёгкой брезгливостью взял её и пролистнул, так и не удосужившись взглянуть на название. Внутри оказалось много текста, состоящего из каких-то названий и их определений. Расфокусировав зрение, Такемичи не цеплялся за иероглифы, просто изучая визуальную составляющую предмета. Никаких картинок. Текст, текст и ещё раз текст. Все страницы на полях потемнели от влаги, на блестящей лакированной обложке ещё виднелись невпитавшиеся капли пота. Такемичи без зазрения совести потёр книгу об одеяло, чтобы снять лишнюю воду, и только после этого наконец прочёл название «подарочка». Сборник самых распространённых психических отклонений. О-бал-деть. Это намёк на то, что у Такемичи не всё в порядке с головой и ему лечиться надо? Или на то, что он настолько тупой, что пора бы углубить знания в хоть какой-то области наук? Или это из-за того, что он сказал несколькими часами ранее Ханме в лицо о его вероятном раздвоении личности? Это, типа, такой подъёб? Продолжение утренней насмешки?       Такемичи положил книгу на подоконник, чтобы дать ей обсохнуть и подошёл к дверям ванной.       — Зачем мне это? — громко, чтобы перебить шум воды, спросил он, не заходя внутрь.       — Ну как же? — так же громко ответил Ханма, продолжая стоять под душем. — Чтобы ты ещё повеселил меня моими диагнозами. Теперь я буду подходить к тебе и спрашивать «что со мной, доктор?», а ты будешь выдавать такие же пёрлы, как утром. У тебя очень хорошо получилось, гном. Это талант!       — Ищи себе другое развлечение!       — Ты сам по себе ходячее развлечение.       Такемичи открывал и закрывал рот в попытках придумать что-нибудь достойное для ответа, но как назло в голове царила пустота. Шум воды, тем временем сошёл на нет и сменился шуршанием полотенец.       — Ну что, уже приглядел мне какой-нибудь синдром или расстройство? — спросил Ханма, выглядывая из ванной. Потрепав продолжающего стоять истуканом паренька по волосам, он прошлёпал до кресла и развалился в нём, блаженно потягиваясь.       — Оденься, извращенец, — наконец произнёс Такемичи, отводя взгляд. Конечно, у парня на бедрах было повязано полотенце, но если так широко расставлять ноги, закинув одну на подлокотник, то это равносильно полной наготе — всем же всё будет видно.       — Я устал, — и словно этим было всё сказано.       Вот ведь бесстыжий! При девушках он тоже щеголяет без всего? Хотя сравнение неудачное, учитывая зачем те приходили в эту квартиру. Им-то как раз было нормально лицезреть обнажённое мужское тело. По большому счёту, Такемичи тоже должно быть всё равно. И ему всё равно! Но не тогда, когда обладатель тела всё внимание фокусирует на тебе. Даже не скрывает, что пялится. Словно и правда ожидает от Такемичи нового представления. Кто он ему, цирковая обезьянка? Вот так из воздуха должен достать шутку юмора, от которой все покатятся со смеху, утирая слёзы?       Из-за неприятного осадка на душе слова вылетели раньше, чем он успел их обдумать:       — Как сказала бы моя мать: раз не тесто — так не растекайся.       Челюсть щёлкнула, когда он, спохватившись, закрыл рот. Ханма поднял бровь в вопросе. Ладно, теперь поздно давать заднюю или отмалчиваться. Сделаем вид, будто Такемичи на том же уровне нахальства, что и сосед.       — Ноги не разбрасывай, — кивнул он на огромную пропасть между первой и второй. — Вдруг надует?       Ханма закатил глаза, сдвигая ноги ближе.       — Ещё одна целомудренная овца на мою голову, — он приподнял уголок губ и поставил брови домиком, выглядя полным сочувствия, но при этом до жути мерзким. — Не беспокойся, у меня там ничего не выпадет и твоя нежная психика не пострадает.       — А ну да, по идее не должно, — не особо вникая в смысл, произнёс Такемичи, представив ситуацию, когда бы у парня могло отпасть яичко. Вроде как, он слышал анекдот про наркомана, которого посадили в камеру с больным чем-то человеком, у которого отваливались то нос, то уши.       Однако же, то хмыканье, что последовало за фразой парня, придало ей совершенно иной смысл. Такемичи бросил в ответ на самоуверенную улыбку соседа взгляд «я даже не хочу знать, к чему это сейчас было, чувак». Потому что оба теперь понимали, к чему мог свестись их диалог. Такемичи не собирался по новой обсуждать интимную жизнь этого парня. Она у него уже комом в горле стоит.       Кто бы мог подумать? Ханма остался глух — или слеп, если учесть способ получения послания — к немой просьбе собеседника и опустил их разговор ещё ниже:       — Обычно я контролирую ситуацию, но если под твоим, юный пироман, взглядом полотенце задымится и вспыхнет, то скрыть ничего не удастся.       Это был удар ниже пояса. И опять с шуткой про, якобы, любовь Такемичи к поджогам. Ханма стрелял ими редко, но метко. Так бесит!       — Да-да-да, ладно, я понял, ты большой мальчик с большим членом. Поздравляю, природа щедро тебя одарила. Доволен?       — Вполне, — снисходительно кивнул Ханма, подпирая голову кулаком. — Ты же не завидуешь?       — Нисколько, — холодно отрезал Такемичи, развернулся и теперь сам скрылся в ванной. Временный побег. Пусть это будет выглядеть как брутальный уход поссать, чем горькая правда, где он еле держал маску отчуждения на своём лице, борясь со смущением и гневом.       О чём этот кретин вообще думает?! У него совсем комплексов нет?! Нет, конечно, в одних ситуациях это очень даже неплохо, но не корректно в этой. Какого чёрта? Какого, мать вашу, чёрта?! Ему так нравится доводить Такемичи до белого каления (опять чёртов огонь в мыслях!)? Новое развлечение после секса и драк? Вгони в краску своего соседа — получи заряд бодрости и новую порцию эндорфинов на весь день. Класс! Это же куда интересней обыденного кофе или энергетиков! Зачем поглощать кофеин, когда можно бахнуть пива и отпустить пару шуток ниже пояса? Это куда веселее, а Ханма любит веселиться.       Этот гад, у которого совести нет. Избалованный, наглый, своевольный кретин!       — Ханагаки, я не слышу ни одной льющейся жидкости из всех возможных в той комнате, — раздалось из-за двери. — Поплачь хоть, легче станет.       Это ещё, блять, что такое?       — Что за неожиданные приступы подслушивания? — спросил Такемичи, поворачиваясь к закрытой, слава тебе Господи, двери.       — В этой квартире из любого угла всё слышно. Привыкай. Или ты просто зашёл туда постоять, как NPC?       — Меня раздражает твоё лицо, — подумав, ответил парень, закрывая лицо руками. Моральные силы покидали его. Утром было легче, несмотря на весьма необычное пробуждение. А может всё дело было как раз в нём. Как это зовётся по умному в психологии? Шокотерапия? Или что-то похожее, когда разум настолько закоротило, что тормоза срывает напрочь и откуда-то берутся новые силы на подвиги.       Какие подвиги, Мичи? Над тобой просто ещё раз поиздевались.       «Заткнись!» — рявкнул парень, отнимая похолодевшие пальцы от глаз.       — И ты от меня спрятался в моей же ванной? — хмыкнул за дверью хозяин квартиры. — Ловко. Но глупо. Любым опасностям надо смотреть в лицо, ты разве не знал?       Такемичи почувствовал, как его губы расползаются в нервной улыбкой. Посмотреть ему в лицо? И всё? Да запросто!       Спокойно открыв дверь, он, не отводя глаз, подошёл к Ханме и встал возле кресла. Что-то в его мимике или взгляде заставило Ханму слегка нахмуриться и сесть прямо. Он всё ещё улыбался, когда Такемичи воспользовался подходящим положением и уселся поверх его коленей, припечатывая лёгким безумием в глазах и рукой к спинке кресла.       — Ну как? Я не убегаю, — произнёс он, смотря чётко глаза в глаза. Боковым зрением он отметил, как улыбка собеседника становится шире. Свои губы тоже покалывало от впрыснутого в кровь адреналина.       — Прекрасно. Значит ты готов получить от меня?       — Ты меня не ударишь.       — Нет? — удивился Ханма. — Разве?       — Ты сам меня вынудил. Тем более в кресле хотел посидеть я, а не ты, — Ханма открыл рот, собираясь вновь начать излагать контраргументы, но Такемичи, хищно прищурившись, не дал ему этой возможности. — Да-да, конечно же это твоё кресло. Но ты сам разрешил мне с ним возиться в начале нашего соседства. Признаюсь, мне было бы легче, будь у тебя пылесос, но и так вышло неплохо, — Ханма снова открыл рот, и Такемичи снова его перебил. — Да, ты накрыл его одеялом — до этого я не додумался. Но неужели я не мог получить за свои старания маленькую награду и посидеть в кресле? Я, кстати, ни разу в жизни не сидел в кресле, Ханма-кун. Поэтому я решил, что мне можно. Я же могу делать почти всё в этой квартире? — на третий раз Такемичи прикрыл раскрывшийся рот пальцем. — Верно, я должен тебя слушаться, ведь ты здесь хозяин. Но если воспитывать собаку лишь кнутом без пряника, то ты ничего не добьёшься. Может, я и поступаю своевольно, забирая желаемое вот так, но тебе же нравится. Тем более, — Такемичи сократил расстояние между их лицами до какого-то жалкого сантимента, — пару часов назад ты сам предложил небольшую близость в качестве твоей жёнушки. Может мне теперь стоит тебя чмокнуть? Не на прощание, а просто чтобы показать, что я хороший и послушный мальчик. И этому мальчику можно посидеть в кресле. На коленях хозяина, раз уж тот решил там так невовремя развалиться.       В наступившей тишине довольно громко прозвучало чужое сглатывание.       — Хорошо, — Ханма смотрел, не моргая. — Ты прав, тебя за такое не стоит бить. Наконец-то ты научился правильно подбирать слова. Неужели я смог выбить дурь из твоей тупой башки?       — Думаешь, я настолько несамостоятельный, что всем обязан только тебе? — Такемичи усмехнулся, слегка наклоняя голову. — Ты научил меня готовить?       — Обстоятельства научили, — Ханма переводил взгляд с одного глаза собеседника на другой, пытаясь понять перемену настроения. В Такемичи явно что-то щёлкнуло или перемкнуло. Раньше у них беседы выходили несколько иными — в них вёл Ханма. А сейчас он потерял свою лидерскую позицию. Нет, даже не так — её у него нагло забрали. И это его… не забавляло, нет. И не радовало. Скорее… было интересно узнать, до чего они дойдут, если бразды правления будут у этого парня, а не у него. Стоит ли похвалить инициативу или присечь, чтобы больше не вякал?       Подобная энергичность была присуща его пассиям, и в половине случаев это выглядело вполне эротично… Но. С этим парнем по-другому. Иной вид отношений, где главенствует острый язык и тяжёлый кулак. Стоит быть начеку.       — Обстоятельства, — Такемичи отстранился, опуская руку со спинки кресла. Теперь собеседник не был прибит к мебели, словно бабочка булавкой, и мог сесть поудобнее. — Самое отвратительное слово, на которое можно всё спихнуть.       — А ты не согласен? Обстоятельства — это причины. Мы же делаем всё по тем или иным причинам. Если человек делает что-то без причины, то либо он безумен, либо морально мёртв.       Такемичи пожал плечами.       — Я не отрицаю причин. Я говорю, что мне не нравится слово «обстоятельства».       — Надо же, какой чувствительный. Слово ему не нравится.       Такемичи вновь приблизился к его лицу, опираясь на подлокотники.       — Не изображай недовольство. Тебя явно прёт от возможности поговорить.       — С чего ты взял?       — Заметил. Представь себе, у меня тоже есть глаза, — Такемичи так близко подобрался, что его дыхание на последних словах осело на чужих губах, — и они зрячие.       — Смелая принцесса, — одобрительно хмыкнул Ханма и поднял руку, тормоша волосы Такемичи. Тот зажмурился, съёжившись. Вся серьёзность момента была испорчена. — Ну что, глазастик, ты с меня слезать собираешься или уже пригрелся?       — Если ты встанешь, я слезу.       — Если я встану, ты упадёшь.       Такемичи поморщился и слез с него, складывая руки на груди. Вопреки его ожиданию того, что Ханма сейчас вновь развалится, закинув одну ногу на подлокотник, тот встал за ним следом, напоминая в такой близости, какая у них большая разница в росте. Но не стал задерживаться, отходя к кровати и потягиваясь.       — Если бы ты был более понимающим, то заметил бы, что я устал. Тебе ещё расти и расти, глупый ребёнок, — усмехнулся он, разводя руки в стороны. — Мне нужно было куда-то упасть. А вместо отдыха мне накидали вагон предъяв. Каким же ты иногда бываешь утомительным, гном.       Только вот, вопреки словам, интонация не была усталой, обиженной или недовольной. По хозяину квартиры было видно, что у него приподнятое настроение, потому слушать упрёки — глупо. Такемичи прикрыл глаза, наслаждаясь маленькой победой, и упал в мягкое кресло. Сейчас, когда оно было накрыто одеялом, не хотелось отскакивать от него, зажимая нос и отворачиваясь, лишь бы не чувствовать и не видеть его ужасное состояние. Да, может Такемичи слегка переборщил с очистителем воздуха, отчего цветами именно воняло, а не пахло, но всё равно… всё равно, какой же он молодец!       — Ничего себе, какой довольный, — раздалось с кровати, откуда Ханме было прекрасно видно лицо мелкого победителя.       — Имею право, — отозвался Такемичи, не открывая глаз. И, перечёркивая свои же слова, сказанные ранее как упрёк другому человеку, он закинул обе ноги на подлокотник, ложась поперёк кресла. Тут было почти так же удобно, как на кровати.       — Кайфуешь?       — Ага.       — Я его на помойке нашёл.       — Конечно.       — Я не шучу.       — Считай, что я тоже устал и мне пофиг. К тому же, другая возможная локация отдыха занята, — парень потянулся во все стороны, закидывая ногу на ногу, — тобой.       — Так значит принцесса уже положила глаз на мою кровать?       — Она куда лучше гнезда на полу. У меня от него болит спина.       — Ты ещё покряхти как старый дед.       — Любой каприз за ваши деньги, Ваше Высочество, — махнул рукой Такемичи.       — Не боишься, что за такое я тебе пальцы сломаю?       — Буду бояться, когда будешь ломать. А до тех пор моим нервам лучше не умирать понапрасну. Их и так немного осталось. Лишних нет.       — На меня все перевёл?       — Тоже мне, царь горы нашёлся, — Такемичи фыркнул. — Не ты один в мире живёшь. У меня большой круг общения.       — Ах, ну да, точно. Я совсем забыл. Твои воображаемые друзья.       — Ханма-кун, даже если ты окажешься прав и мои друзья — моя галлюцинация, то ты не должен забывать про Майки. Майки-то реален.       — А он тебе нервы треплет?       — Ну… он… довольно… энергозатратный в общении человек, — парень повернул голову к собеседнику и улыбнулся. — Но если тебе так важно быть хоть в чём-то победителем, то уверяю, ты ещё хуже, чем он.       — Сомнительная победа, — отозвался Ханма, устремляя взгляд в потолок. — И чем я его обошёл?       — Думаю, тем, что я с ним пока не жил, — Такемичи тоже перевернулся обратно, сверля белое пространство над головой. — И не хочу даже пробовать.       — Именно поэтому тебя закинули ко мне?       — К человеку, с которым я знаком лишь из-за родителей, имеешь в виду?       — Ага.       — Я тебе уже объяснял, что у моих друзей не было места.       — И мы пришли к неутешительному для тебя выводу, что ты их выдумал.       — Про Майки-куна мать не знает. А я о нём даже… не подумал, — последнее было произнесено так тихо и неуверенно, что Ханма переспросил:       — Не подумал?       — Ну, знаешь ли, сгори твоя хата, ты тоже половину мозгов растеряешь!       — Поэтому не трогай мои зажигалки, гном. Не ставь эксперименты на невинных людях.       — Это кто тут невинный? Ты, что ли?       — Ага. Я.       — Ох, и ещё ты, как погляжу, сама скромность?       — Что есть, то есть.       — И как я пойду к человеку, с которым знаком без году неделю? — соскочил парень на прежнюю тему.       — Действительно: надо пойти к тому, с кем вообще не знаком! Твоя логика меня поражает.       — Не выставляй меня идиотом, я и без твоей помощи чувствую себя глупо, — Такемичи потёр лицо, не понимая, как разговор с этим человеком мог вообще стать таким… нормальным? спокойным? обычным и человечным? — Майки-кун гиперактивный. Может на подсознательном уровне я знал, что мне от него не спастись, если мы будем в одном доме несколько суток, поэтому предпочёл выбрать неизвестность.       — Типа, со мной легче?       — Нисколько. Но ты хотя бы не лезешь ко мне.       — Да. Это делаешь ты.       — А может мне нужно внимание?       На пару секунд наступила тишина, пока Ханма, хихикая, не задал вопрос, припечатавший Такемичи своим смыслом как каменной глыбой:       — И какого рода внимание нужно человеку, залезающему на чужие колени?       Не дождавшись ответа, Ханма продолжил:       — На моей практике так делали только с одной целью.       — Может мне требовалось уменьшить расстояние своего кулака до твоего лица? Не надумывай.       — А ты уже такой умный, что можешь читать то, о чём я думаю?       — По твоим словам угадать подтекст вопроса не составляет большого труда.       — Тогда ты должен понимать, что со мной надо шутить осторожно, чтобы смех не обернулся слезами.       — Про жену первым пошутил ты.       — Значит мы продолжаем спектакль. Может я сейчас как раз с этой целью тебя довожу?       — Вполне возможно. Тебе нравится выводить людей на эмоции.       — Человек состоит из эмоций. Так что не стоит говорить так, будто я должен чувствовать вину по этому поводу. Какая разница, испытаешь ты что-то сейчас или позже? Пока человек реагирует — он живёт. Я помогаю вам прожить дольше. За такое меня должны благодарить, а не порицать.       — Если бы ты выбирал положительные эмоции, то никаких конфликтов, за которые можно обвинить, не было.       — Но это же так скучно: когда всё хорошо. Тихо и мирно, аж тоска берёт. Ты в курсе, что такие сюжеты ничем приятным не заканчиваются?       — Какие сюжеты? Для тебя человеческая жизнь — обычный сериальчик? Да, в кино чем хуже ситуации, тем интереснее следить. Но в жизни-то важней другое.       — Что же? Простота? Доброта? Спокойствие?       — Понимание, терпение и любовь.       Ханма высокомерно хмыкнул и, судя по звукам, отвернулся к стене, разрывая их странную беседу через потолок. Такемичи прикрыл глаза, расслабляясь. На подобных темах они когда не придут к согласию. У них с Ханмой слишком разные взгляды на всё в жизни, даже, как оказалось, на саму жизнь.       — Легко так говорить тем, кто пока и не жил, — спустя пару минут обронил Ханма.       — Опять будешь тыкать меня носом в нашу разницу в возрасте?       — Возраст тут ни при чём. По твоей речи сразу ясно, что ты до сих пор живёшь в розовом пузыре мечтаний. Однажды он лопнет и ты поймёшь, о чём я тебе говорю.       — Хочешь сказать, что я наивный ребёнок?       — Хочу, чтоб ты это понял. Это не оскорбление, это факт. Как бы ты его не отрицал.       «Мне 26 грёбаных лет, придурок! Никакой я тебе не ребёнок!» — мысленно ответил Такемичи, понимая, что не может произнести этого вслух.       — Если у тебя с кем-то не сходится мнение, это не значит, что твой собеседник глупее. Просто у вас разное восприятие мира.       — И твоё, гном, такое, как ты сам недавно сказал: детское и наивное.       — Да неужели так плохо хотеть видеть во всём в первую очередь хорошее?! Неужели я не могу желать хеппи энда в этом пиздеце?!       — В каком пиздеце?       Такемичи быстро захлопнул рот, вновь натыкаясь на стену временного разрыва, о котором не имел права говорить.       — Ты ещё не видел ничего, что можно было бы так окрестить.       — У меня на глазах почти умер человек. Это тоже «ничего»?       — Ты про дракошу с косичкой? — судя по звукам, парень постукивал пальцами по покрывалу. — Ну, не умер же. Учитывая специфику той среды, в которой мы с тобой находимся, это не должно производить на тебя такое сильное впечатление. То, что ты продолжаешь быть неженкой — настоящая глупость. Тебя легко достать, задеть, зацепить. Если вовремя не закроешься, то однажды сдохнешь внутри раньше, чем снаружи.       «Я уже умирал несколько раз. Первый раз, когда Аккун спрыгнул. Второй, когда Хина сгорела в машине. Мне было очень больно, но, как видишь, я пока не сломался», — ещё раз ответил про себя Такемичи, без возможности облечь слова в звук.       — Не думай, что человека сломать так же легко, как зубочистку.       — Легко. Всего-то и нужно, что знать, куда надавить.       После этих слов квартира вновь погрузилась в тишину. У каждого было, о чём подумать. Такемичи решил, что слова парня — отличная пища для размышлений. Например, о том, как отлично Ханма подходит для сотрудничества Кисаки с такими-то взглядами. Не мудрено, что в будущем они станут работать вместе.       «Если ещё есть время, то надо предотвратить и их встречу, — пальцы проходились по короткому ворсу одеяла, рисуя не имеющие глубокого смысла линии и завитушки. — Было бы неплохо лишить Кисаки всех возможных опор».       Пролежав с десяток минут на кровати в полной тишине, Ханма громко вздохнул и поднялся, подходя к шкафу.       — Ханагаки!       — Я? — Такемичи нехотя приподнялся в кресле, чтобы взглянуть из-за спинки на парня.       — Какого чёрта ты тут сделал? — звучало как обвинение.       — Починил твой шкаф? — с непониманием претензии.       — Нет. Ты тут всё переложил, — Ханма принялся копаться в вещах, выбрасывая поочерёдно всё на пол. — Какого хрена ты тут всё переложил?       — Я не «переложил», а «разложил». У тебя там было настоящее месиво из одежды, под которым и гнулись полки. Я всё упорядочил.       — Нихрена ты не упорядочил! — Ханма продолжал бросать всё на пол. — У меня всё лежало на своих местах!       — У тебя там была куча мала.       — Зато я знал, в каком месте этой кучи что лежит. Господи, где вся моя одежда?       — Возможно, ты не замечаешь, но сейчас ты скидываешь её на пол.       — Это то, из чего я уже вырос. Оно на меня не налезет. Ты всё перемешал!       — Если бы ты раньше выкинул вещи, которые тебе малы, то сейчас бы не искал нужные.       — У меня руки не дошли, — огрызнулся Ханма. — Я просто их не трогал. Кто ж знал, что ты решишь всё… упорядочить.       Такемичи отвернулся, устав слушать его ворчание и упрёки. Опять «хотел как лучше, а получилось как всегда», что ли? Ну что ж, за лажей следует очередная лажа. Ничего нового в его жизни. И чего он, спрашивается, ожидал? Что его поблагодарят? Какой же противоречивый человек: сам разрешает копаться в вещах и сам же потом ругает за это. Нет бы тогда сразу всё объяснить или самостоятельно разложить по полочкам? — нет, Их Высочеству легче жить в свинарнике и на любую помощь раздавать пинки под зад! Эгоцентричный сухарь, который сам не знает, чего хочет.       — Вот, держи, — на Такемичи упала груда одежды, сбивая с потока мысли.       — Зачем? — ошарашенно спросил он, убирая с лица футболку.       — Считай, меня потянуло на благотворительность, — Ханма накинул сверху ещё кучу, вновь скрывая лицо соседа за рукавами и штанинами. — Тебе ж ходить не в чем, потому что ты всё спалил? А мне это больше ни к чему.       — То есть ты отдаешь мне вещи на выброс?       — Как грубо, — Ханма прошёлся взглядом по виднеющимся недовольным глазам, коротким рукам и миниатюрным ногам. — На вырост, гном. Ну… если ты собираешься ещё расти.       Такемичи устало застонал, зарываясь в чужую толстовку. Вроде и жест доброй воли, но всё равно на душе стало гадко. Боже, за что?       Почувствовав, как на него в третий раз свалили новую порцию вещей, Такемичи недовольно убрал с лица очередную кофту и уставился в ожидающие чего-то глаза хозяина квартира. Тот даже щёку рукой подпёр, чтобы всей своей позой дать понять своё состояние предвкушающего чего-то хищника. Ох и не нравился Такемичи его взгляд…       — Ну? — протянул Ханма, лениво моргнув.       «Баранки гну».       — Что?       — Что?       «Что за шарады, мать твою?» — левый глаз дёрнулся.       — Что значит твоё «ну»?       — Я жду.       «Поконкретнее можно? Конца света? Приезда любимой бабушки? Курьера с пиццей, чем чёрт не шутит?»       Их молчаливое разглядывание друг друга продлилось ещё пару минут, пока Ханма наконец не закатил глаза, исчезая из поля зрения.       — Говоришь, что грубый я, а от самого благодарности не дождёшься.       «Прошу прощения?» — Такемичи от такого аж воздухом подавился.       — За что?       — За бесплатные вещи.       — Сразу после твоей благодарности за разобранный шкаф.       Даже не видя лица собеседника, он легко смог его представить, стоило прозвучать приглушённому смешку: воображение быстро дорисовать картинку ухмыляющегося парня.       — Что ж… спасибо, что перемешал мне все вещи в шкафу, хоть я тебя и не просил.       — Спасибо, что сбросил на меня вещи «на выброст», хоть я тебя и не просил.       Ханма расхохотался, выкидывая за спину шорты в надежде, что те упадут наглой мелочи на лицо. Судя по участившемуся дыханию, он попал в яблочко.       Наконец в его руки попала футболка по размеру. Скинув полотенце, он натянул штаны, что приметил ещё в середине шутливой перепалки, а секундой позже ткань скрыла и верхнюю часть тела. Такемичи тем временем продолжал барахтаться под тонной одежды без возможности выбраться. Так ему и надо за слишком длинный язык. Пока выберется, может, заодно подкачается, а то дохляк дохляком. Даже Ханма с его лёгким налётом андрогинности смотрится куда сильнее этого сопляка.       …Сопляка с упругой задницей.       Ханма сам себе дал мысленную затрещину. Перевесившись через спинку кресла, он молча наблюдал за кряхтением парня, выбравшего стратегию червя, и теперь выворачивающегося, как гусеница, из того завала, который организовал ему хозяин квартиры. Только вот если брать в расчёт его маленькие ручки, будто бы подкапывающие новые слои одежды, чтобы те уплотнились и не помешали операции спасения, то этот парень больше напоминал…       — Знаешь, что? — веселясь, решил поделиться своими наблюдениями Ханма. — Ты не гном, Ханагаки, ты крот.       — Это повышение или понижение? — спросил Такемичи, выползая и скатываясь на пол.       — Если взять во внимание, что гномы наделены сознанием, чтобы знать, как плохо копаться в чужих вещах, то второе.       — А без понтов можно сказать то же самое? Или тебе каждую секунду своей жизни надо показывать кому-то свою эрудированность?       Ханма в притворном восхищении прикрыл рот рукой.       — Ну что ещё?       — Не ожидал, что ты знаешь такие длинные слова. Ладно, повышаю тебя обратно до гнома.       — Какая честь, — кажется, его глаза закатились так сильно, что совершили полный оборот.

***

      Какой же этот тип забавный! На странность, его не хочется бить, потрошить или выкидывать в окно. Но наказать, смутить, заставить чувствовать себя неловко — Шуджи так прикалывался только с…       Парень быстро прикрыл глаза, чтобы не дать прочесть по ним секундную грусть и замешательство по этому поводу. Впрочем, какая разница, что и с кем он делал? Над таким типом грех не поиздеваться! Тем более, он так закатил глаза, что Шуджи просто не мог пройти мимо, сделав вид, что ничего не заметил. Если его недооценивают, то он должен переменить мнение противника в своих выводах.       Правда вот, противник из этого парня никудышный. Шуджи успел заметить след на весь живот парня, что сам там и оставил. Какая же плохая у Ханагаки регенерация! На нём самом всё заживает как на собаке, а этот, словно комнатное растение, требует постоянного ухода и засыхает при малейшем сквозняке. Слабак.       Но слабак уморительный! Не признать это было бы упущением. По таким клоунам плачут цирки всего мира. Определённо!       Шуджи дошёл до закрытых шкафчиков, у которых постоянно скрипят петли при открытии, если чутка не приподнять дверцу, чтобы остатки масла снизили силу трения железа о железо. Судя по удивлённому выдоху за спиной, гному ещё учиться и учиться таким полезным мелочам. Возможно, он уже пытался сюда залезть, но противный скрип отнял у него всякое желание раскрыть дверцы до конца.       — Я думал, здесь кассеты, — шкет, не стесняясь, опустился рядом, рассматривая полки, забитые рядами книг. — Ну или игрушки для взрослых. Это было бы вполне в твоём духе.       — Они мне ни к чему, — Шуджи быстро подцепил нужный корешок и вытащил небольшую книжку, закрывая шкаф со своей стороны. — Справляюсь своими силами.       — Да-да, ты сильный и самостоятельный, я помню, — Ханагаки ещё некоторое время сидел перед второй раскрытой дверцей, пока Шуджи не захлопнул её ногой. — Почему ты хранишь их здесь, а не на полках?       Кивком головы он указал на полые полки, отгораживающие кровать от остальной комнаты с одной стороны.       — Там работа, здесь развлечение.       — Я заметил, что там и игры для консоли лежат. Неужели они тоже входят в понятие «работы»?       — У тебя слишком длинный язык, гном. Смотри, как бы не укоротили. Возьми.       Ханагаки уставился на протянутую ему книгу.       — Зачем?       — Хочу, чтоб ты это прочёл.       — Вопрос тот же.       Недоверие к чужим вещам — это, безусловно, похвально. Но не тогда, когда Шуджи хочет поставить эксперимент на чужой выдержке, а его подопытный воротит нос. По сути, правильно делает, что воротит. Это не то приятное расслабляющее чтиво, которым можно насладиться в тёплый денёк, устав после работы. Это не тот текст, на котором мозг отдыхает. Не та книга, которая унесёт воображение читателя в розовые дали сахарной ваты… Тем приятнее будет реакция гнома на прочитанное!       — Эта история про человека, похожего на тебя. Он такой же… мечтательный. Заблудившийся в своей жизни. Такой же давящий на жалость. Такой же глупый миссия.       — Меня напрягает название и большие паузы в твоей речи, — недоверчиво прищурился Ханагаки, переводя взгляд с жирного иероглифа «Удушье» вверху обложки на лёгкую ухмылку хозяина квартиры.       — Ой, да ладно! Тебе понравится, — Шуджи стукнул соседа корешком по голове, добавляя более радушным тоном. — К тому же, сможешь подчерпнуть для себя несколько фишек на будущее.       — Каких ещё фишек?       Шуджи протянул ему книгу, оставляя вопрос без ответа. Но его глаза, в которых плескалось веселье, сдавали его с потрохами. Ханагаки принял небольшой томик и перевернул, собираясь прочесть аннотацию. Только взгляд зацепился за первую строчку, как он получил неожиданный щелбан. Глаза закрылись. Строчка же, начинающаяся со слов «Книга о молодом мошеннике», так и осталась недочитанной.       — Читай сразу текст. Так будет интереснее.       — Я даже не могу узнать, о чём книга?       — Нет.       — Что за игры ты тут устроил? — Ханагаки перевернул томик и ещё раз наткнулся на ничего не объясняющее слово «Удушье». — Главный герой задохнётся?       — Можно сказать и так, — по-странному отвёл взгляд в сторону собеседник, улыбаясь всё шире и шире.       — Скажи сразу, чего ты от меня хочешь? — Ханагаки не стал раскрывать предложенное чтиво, отложив его в сторону.       Хочу, чтоб ты мучился.             Хочу, чтоб ты смущался несколько часов подряд.                   Хочу, чтоб ты морщился от отвращения.                         Хочу, чтоб такой невинный цветочек понял, куда ему лезть не надо.       Шуджи всё ещё не мог смириться с тем, что его застали врасплох, взобравшись на колени. Если кому-то удавалось вывести его из равновесия, то для баланса твёрдую опору под ногами должен был теперь потерять оппонент.       — Хочу узнать твоё мнение о прочитанном, — Шуджи, словно это не особо-то и много значило, неспешно развёл руками. — У нас с тобой разные взгляды на многие вещи. Поэтому было бы интересно сравнить мою и твою реакцию на один текст.

***

      Объяснение звучало вполне логично. И всё равно оставался осадок. Чувство, словно он ещё пожалеет об этом.       — Никогда не слышал о таком писателе, — Такемичи в третий раз бросил взгляд на обложку. Чак Паланик — иностранец. Удушье — в ассоциациях только смерть. — Это ужастик?       — Скорее чёрная комедия.       — Ммм, — Такемичи натянуто улыбнулся. Чего ему для полного счастья не хватало, так это шуток про смерть или нечто похожее. — Ладно. Пусть. Тут всего ничего…       Такемичи не то чтобы не любил читать книги, но если у него был выбор между ними и киноадаптацией, то он выбирал второе. Даже не из-за специфики работы, ведь там ему приходилось знать очень много мелких деталей. Вы когда-нибудь пытались найти подходящий диск или кассету покупателю по его путанным объяснениям, что в середине фильма на пару секунд появляется его любимый актёр в каком-то невероятном конкретно для него, но обыденном для постороннего наблюдателя, костюме? То есть для покупателя всё, естественно, было очевидно, это консультант плохо справляется со своей работой, раз не умеет читать чужие мысли и извлекать из себя название нужной картины за полсекунды. Поэтому приходилось помнить всю киноиндустрию чуть ли не покадрово. Оставлять в голове имена не только главных актеров, но и статистов. Держать под рукой сборники режиссёров и сценаристов. Выписывать цитаты, по которым было бы легче найти описываемую вещь. Если у Шерлока в голове был чердак, то у Такемичи — многоквартирный дом, заполненный ненужными простому обывателю вещами, который пополнялся с каждым просмотренным фильмом не на одну страницу, а на пару сотен папок с пометкой «особой важности». И потому у него попросту не хватало ни физических, ни моральных сил на то, чтобы выкроить время для обычной книги без картинок. Прочесть мангу или комикс было куда легче, ведь там взгляд сам скользил по диагонали, запоминая больше нарисованные выражения лиц, по которым и так всё было понятно, чем диалоги. И тут обычная книга, где текст сплошняком. Скучно и затратно. «Неоправданная потеря времени», — так однажды сказал его менеджер, погружённый с головой в ежемесячную документацию. Легче потратить полтора часа для усвоения истории, которую потом можно будет кому-то показать или посмотреть по-новой, чем четыре или пять на неё же, но без возможности быстрого повтора. Книгу нельзя поставить на перемотку, нельзя ускорить. Можно только поставить на паузу закладкой, а потом забыть как страшный сон, оставив томик в углу полки лежать и покрываться пылью.       Может, ещё на это влияла нелюбовь к учебникам со школы. Её отголоски. И все эти задания на каникулы прочитать чьи-то стихи и повести. Но Такемичи не собирался вдаваться в подробности. У него просто не было времени — такое объяснение его вполне устраивало. К тому же, зачем ему лишние пылесборники? Ему и на работе редко когда хватало терпения пройтись по всем полкам дисков и кассет с пипидастром, не обматерив всех и каждого за то, что ему приходится заниматься такими глупостями. Почему ему надо каждый день порхать искусственными перьями по сотням полок, когда это можно делать… ну хотя бы раз в неделю? Этого было бы вполне достаточно! И к чему подметать до начала работы, после перерыва и в конце, если на следующий день всё равно придут и натопчут? Да, это входило в его рабочие обязанности, но как же это было выматывающе и нелепо.       И вот теперь у него в руках лежит один из неприятных пылесборников, хранитель медленных знаний, описанных слишком длинно и муторно. Бесполезная вещь. Как человек, пришедший из будущего, Такемичи знал, что вскоре многие будут предпочитать картинки буквам. Они легче, они проще усваиваются, они понятны всем. Даже иностранный комикс можно без проблем прочитать, если захотеть, ведь там главное не текст, а визуальная составляющая. Для удобства стоит выцепить из непонятных реплик имена, начинающиеся с заглавных букв, понять, кому принадлежит имя, и дальше без проблем пробегать глазами по цветным изображениям, не задерживаясь на белых облачках. Такемичи в своё время прочитал так несколько западных комиксов про супергероев, не отходя от полок магазинов. Пара минут — и тебе уже не нужно покупать эту тетрадку с картинками в яркой обложке, ведь всё важное ты уже для себя из неё вынес. Один чел умер, второй отравился, но выжил, третий оказался хитрожопым предателем, а четвертый борется с травмами детства, уничтожая всех плохих парней в городе. Простые сюжеты, понятные эмоции.       И вот книга. Текст. Который надо читать полностью, чтобы понять, что происходит, не отвлекаясь на посторонние мысли, иначе словно по щелчку ты переместишься из зелёной рощи в подвал пыточной и не поймёшь, что было в промежутке, приведшим к подобному исходу.       Так что, Такемичи не то чтобы недолюбливал книги, но точно избегал их чтения. Не боялся, а скорее брезговал. Но… если ему сейчас одна такая книжка поможет сблизиться с человеком, который потом станет винтиком в механизме плана по всеобщему спасению, то можно запихнуть недовольство куда подальше и потратить парочку часов на это непонятное «Удушье».       Такемичи ещё раз бросил взгляд на Ханму. Серьёзно, эти весёлые глаза его нервировали. Как будто он получил для чтения что-то, что не следовало трогать.       И словно читая его мысли или оправдывая их, первая страница текста иронично подтвердила опасения парня:       Если вы собираетесь это читать, то не надо.       Всё равно через пару страниц вам захочется отложить книжку. Так что лучше и не начинайте. Бросайте. Бросайте, пока не поздно.       Спасайтесь.       Посмотрите программу — по телевизору наверняка будет что-то поинтереснее. Или, если у вас столько свободного времени, запишитесь на вечерние курсы. Выучитесь на врача. Сделайте из себя человека. Доставьте себе удовольствие — сходите поужинать в ресторанчик. Покрасьте волосы.       Годы идут, и никто из нас не молодеет.       То, о чём здесь написано, вам не понравится сразу. А дальше будет ещё хуже.       Такемичи поднял взгляд с текста на буквально лопающегося от смеха парня.       — У тебя такое лицо, — успел булькнуть тот, прежде чем его таки согнуло пополам от хохота.       — Какое?       — Словно увидел труп кошки в кастрюле и не можешь понять, тебе первым делом испугаться или спросить «как он туда попал?».       «Интересное сравнение», — мелькнуло в сознании. Вслух же Такемичи коротко произнёс:       — Я озадачен.       — Хорошее начало, не правда ли? — Ханма сел, сложив ноги по-турецки.       — Многообещающее, — уныло отозвался Такемичи, закрывая книгу. — Знаешь, я, пожалуй, последую совету и не буду это трогать.       — Не-не-не, ты что! — парень подался вперёд, словно загораясь изнутри. — Это же писательский приём: сделать так, чтобы нагнать интриги. Сгустить краски. Пустить пыль в глаза.       — Я чувствую наёбку, Ханма-кун, — прищурился Такемичи, отклоняясь подальше от подозрительного типа. — То, что ты убеждаешь меня продолжить чтение, только уверяет меня в том, что этого делать не стоит.       — Ой, да ладно тебе, — так необычно было видеть, как парень перед ним по-детски отклоняется, закатывая глаза и цыкая, что невольно на лицо наползла улыбка. — Это всего лишь книга. Долбанный текст. В нём нет ничего страшного. Он тебя не укусит. Даже страницы не порежут: они не настолько острые.       Такемичи пролистнул книгу, подмечая, что страницы и правда сглаженные, словно их касались по нескольку раз, стачивая края. Интересным было и то, что верхний уголок всех страниц смотрел в сторону, словно его постоянно сминали. Такемичи не был детективом, так что не мог бы дать развернутые выводы из своих наблюдений. Однако, обычно, когда вещь сильно теребят, это показывает чужое волнение. Сам Такемичи во время просмотров достаточно эмоциональных фильмов сжимал подол футболки, отчего вся его верхняя одежда, в которой он проводил кино-вечера, была неравномерно растянута и портилась быстрее.       Раскрыв книгу, Такемичи ещё раз покосился на слишком уж заинтересованного в идее её чтения соседа, и продолжил. Однако следующие слова ему не понравились.       — Тут написано: «Это — глупая история о глупом мальчишке. Глупая и правдивая история про придурка, с которым вы точно не стали бы знаться в реальной жизни», — Такемичи нахмурился. — Ты сказал, что эта книга про парня, что похож на меня. Значит я «придурок, с которым точно не захотят знаться в реальной жизни»? Слушай, если это завуалированное посылание на хуй, то ты мог ограничиться простым…       — Это только самое начало, — перебил Ханма, не дослушав претензию до конца. — Можешь не принимать близко к сердцу.       — А как мне это принимать?       — Как… обычный текст книги.       — Текст книги про человека, с которым ты меня сравнил, а он придурок.       — Чего ты пристал к этому слову? Там будут слова и похлеще! — на последнем взгляд Такемичи стал совсем уж неприветливым. — Ладно, отгородись от моих предыдущих слов. Просто… воспринимай это как самокритику. Как взгляд со стороны.       — Со стороны я придурок?       — Я бы мог подобрать ещё пару десятков слов, но пока ограничимся этим. Да, Ханагаки, сейчас ты реально придурок, раз тебя зацепило. Кстати, — он неожиданно улыбнулся, — в этой книге наглядно показано, как опасно бывает надумывать лишнего. Поэтому вдохни поглубже, расслабься и просто прочти. Ой, да брось, не смотри на меня так, я не обманываю: она интересная!       — И всё же я бы не доверял вещи, на которой написано её не трогать. В качестве примера могу привести банки с ядом или провода под высоким напряжением. Как бы не было интересно посмотреть, что будет, если их потрогать или выпить, а результаты подобных экспериментов не сто́ят.       — Ты драматизируешь.       Такемичи вздохнул. Нет, ну как так? Почему он опять топчется на месте? Сначала сам себе говорит, что ничего не будет от одной книжки, и это даже пойдёт ему на пользу в дальнейшем, но когда глаза падают на текст, хочется закрыть, отложить и больше никогда не трогать. Тем более сомнительно смотрится совет не читать аннотацию. Что там такого, что Такемичи должен прыгнуть в сюжет, как в холодную прорубь с головой? Конечно же это кажется странным и небезопасным. Хочется сначала потыкать пальцем, сунуть ногу на пробу, подышать глубоко, приходя в себя. А потом отмахнуться от затеи и заняться чем-нибудь другим.       «Ну не умру же я от этого», — дал себе ментальный пинок под зад парень. Скинув гору подаренной одежды с кресла на пол, он устроился поудобнее, вдохнул поглубже, словно задерживая дыхание перед прыжком, и погрузился в чтение.       История строилась криво, но читабельно. Такемичи хмурился, пытаясь понять в чём смысл происходящего. В первой главе ему встретилась выделенная карандашом цитата: «Он пока ещё не понимает и поймёт ещё очень не скоро, что надежда — это просто очередной переходный период, который надо перерасти.», о которой он не замедлил спросить:       — Ты часто выделяешь текст в книгах?       — А что?       — Я заметил у тебя цитату, — он поднял взгляд от страниц, заметив, что Ханма сидит на кровати, подложив под спину подушку, и наблюдает за ним. — Она же должна что-то значить для тебя?       Ханма пожал плечами, отделавшись туманным «возможно».       Возможно, думал Такемичи, это каким-то образом отразилось на чужой душе. Но не стоило снимать со счетов вариант, где Ханме просто понравился данный оборот речи. Этот человек казался слишком поверхностным, потому Такемичи и сбивало с толку то, что тот мог начать дискуссию и умел поставить на место без помощи грубой силы. У него, в конце концов, было несколько шкафчиков с полками, забитыми книгами! Такемичи не знал, во всех ли художественная литература, но если некоторое время назад ему всучили сборник психических болезней, то была вероятность, что этот человек увлекается медициной или психологией. А для таких увлечений человеку не сподручно было иметь «поверхностное» восприятие мира.       Ханма в один момент казался безразличный ко всему, а в другой — разбирающимся в теме до мельчайших винтиков. Ну, разбирающимся так, как ему было удобнее. Вытаскивая на поверхность всю мерзость, что мог найти. И, на взгляд самого Такемичи, забывая о хороших сторонах обсуждаемого. Словно у этого человека в жизни всё было сплошь в тёмных тонах. Стоило ему показать, как она бывает многогранна и красочна!       А потом Такемичи дошёл до второй главы и ухнул в круговорот липкой похоти и неприятных подробностей сексуальной жизни людей. Чем дальше, тем хуже. Не спасали даже забавные вставки с примерами нелепых ситуаций, в которых могли оказаться озабоченные сексом люди. Такемичи был уверен, что Ханма, читая это, сидел и ржал. Конечно, ведь так весело прочесть о том, почему не стоит совать член в шланг пылесоса, почему не стоит устраивать внезапные сюрпризы одиноким девушкам и почему минет за рулём чреват потерей самого дорогого для мужчин. Смешно смотреть на текстовое подтверждение походов людей за медицинской помощью с чем-то, застрявшем в заднице. Очень смешно. Может, если бы о таком Такемичи рассказывал кто-то из друзей, он бы посмеялся. А сейчас фантомные боли заставляли хмуриться на каждом примере.       Сцена секса в туалете, вероятно, должна была вогнать его в краску. О да, возможно в другом контексте, в другой ситуации… в другой книге. Такемичи почти тошнило от того, что среди порывов захлопнуть книгу и бросить в долбанного шутника, у него нет нет да проскальзывала тень возбуждения. Может, это из-за того, что он девственник, может из-за богатого воображения. Но ему всё равно неприятно. Пусть Ханма посмеётся над подобным заявлением, но Такемичи является сторонником секса по любви (хотя он готов взять свои слова обратно, если уединиться ему предложит невероятно красивая девушка). И потому ему претит читать о том, как люди трахаются просто ради того, чтобы трахаться. Это пустое занятие, после которого внутри тоже становится пусто. И описание чувств главного героя это подтверждает. Если вам хочется как можно скорее убраться подальше от партнёра, с кем секунды назад вы сходили с ума от оргазма — это неправильно. Так не должно быть.       — Противно, — выдал Такемичи, чтобы дать понять своё состояние.       Он больше не поднимал глаз от строчек, но знал, что за ним наблюдают. Понял по материалу страниц, к чему была затея заставить его прочитать «Удушье». Никакого сравнения мнений, никакого интереса к его точке зрения — он всего лишь в очередной раз стал чужим развлечением. Ну и пусть. Он доиграет свою роль, покажет неприязнь. Не каменный. Не гордый. Не жадный на эмоции. Ацуши ему уже как-то говорил, что у Такемичи довольно живое лицо: все его эмоции как на ладони, и его можно прочитать, пардон за каламбур, как открытую книгу. Ну так пусть этот хрен читает его, пока Такемичи читает литературное порно, раз тому так нравится впитывать чужое негодование и отвращение. Пусть наслаждается. Пусть привыкает к Такемичи, потому что у того на него есть планы ради хорошего будущего. Это не взаимовыгодные отношения, это больше походит на взаимный паразитизм, но пусть так. Пусть, блять, будет так. Сначала мутить будет Такемичи, а потом и этот бамбук не отвертится. Око за око и зуб за зуб. Хотя Такемичи больше нравился вариант из третьего «Ледникового периода», где всё забавно перепутано: «Глаз за зуб, нос за ухо, зад за... ну вы поняли».       Уголок губ приподнялся в лёгкой улыбке. Вот об этом он и говорил! Чтение постоянно приводит к тому, что он отвлекается и начинает думать о другом, из-за чего приходится возвращаться назад и перечитывать. Но кому нужно перечитывать этот кошмар? Только тому, кто теребит страницы при чтении. Намёк на вон того парня, что вновь взял в руки какие-то листы и ручку, но всё равно поглядывает в сторону кресла. Работает? Если верить его словам, то на полых полках — работа, на закрытых за дверцами шкафчиков — развлечение. Судя по тому, что Такемичи успел увидеть только в одном, развлечений у него в разы больше, чем работы. Неужели этот тип так много читает? Да ни за что! Нет, серьёзно, в это верится с трудом. С большим трудом!       История шла своим чередом. Ну как, шла? Перескакивала. Такемичи терпеть не мог нелинейное повествование. В книгах это встречается куда чаще, чем в фильмах — и это ещё одна причина, чтобы их не читать. Почему нельзя вести историю ровно? Нет, обязательно какому-нибудь автору взбредёт в голову, что лучше всего разбросать сюжет по разным годам, чтобы целостная картинка сложилась только в конце. Да, стоит признать, что иногда такой ход уместен и помогает держать интригу. Но Такемичи он всё равно не нравится. Сначала мы побыли в его детстве, потом во взрослой жизни, а теперь откатимся в его юность. Бесит!       Глаза цеплялись за выделенные хозяином квартиры фразы, которые помогали не так сильно нервничать от заскоков писателя. Что-то в них было. Потаённое. Скрытое. Раз текст выделен не полностью, то обрывкам стоит уделить чуть больше внимания, чем мысленно хмыкнуть «о, снова». Иногда люди пользуются таким методом, копаясь в себе. Кто-то находит персонажей или героев, которые ближе им по характеру, кто-то ставит себя в конкретную ситуацию, словно прожил ранее нечто похожее. Кто-то выделяет авторские размышления.       Всё дело в том, что мужчина, воспитанный матерью-одиночкой, женат уже от рождения. Я не знаю, как это объяснить, но пока твоя мать жива, тебе кажется, что все остальные женщины, которые появляются в твоей жизни, не могут быть чем-то бо́льшим, чем просто любовницы.       Но на своём собственном опыте я убедился, что даже самая распрекрасная женщина — это радость часа на три максимум. Потому что потом она непременно захочет тебе рассказать о своих детских травмах.       — Девушки рассказывают тебе о своих детских травмах? — почти не размыкая губ, спросил Такемичи, не особо надеясь на ответ.       — Каждый грёбаный раз, — такой же почти неслышный ответ.       Лёгкий кивок, не отрываясь от страниц и продолжая делать вид, что не замечает слежки за собой. Обоюдная скрытая заинтересованность.       Такемичи бы и сам повыделял некоторые части текста, наталкивающие на мысли об анализе своего соседа. Например, он бы выделил гипотезу о сексоголиках, но он не уверен, что Ханму можно к таким отнести. И всё же замечания про зависимость от гормонов откладывается в памяти, чтобы потом всплыть перед сном, мешая уснуть. Все умные мысли приходят именно на грани сна и бодрствования, а гнать их или отдаться им — каждый решает сам. Пожалуй, этой ночью Такемичи будет ворочаться много и долго, анализируя ситуацию.       Парень медленно брёл по сюжету, стараясь ничего не упускать из-за шанса не понять складывающуюся из пазлов картину. Честное слово, сравнение — говно, потому что с пазлами ему возиться было куда приятнее, чем с этим. Вот он знает, что главный герой — сексзависимый, вот он знает, что его мать лежит в психбольнице. Поправка — в дорогой психбольнице. Вот появляется некая доктор Маршалл, которая явно ещё не раз попадётся читателю на глаза. Дальше — странная работа на колонии 1734 года и Денни — друг Виктора.       — Почему он Виктор? Это не американское имя, — бубнил Такемичи, не осознавая, насколько уже углубился в чтение.       — Откуда тебе знать? — прилетело с кровати, но Такемичи оставил вопрос без ответа.       История раскручивалась с разных ракурсов. Такемичи получал вырезки из детства Виктора, где его похищала у приёмных родителей родная мать, обучая символам и их значениям; получал походы в клубы, где Денни рисует стриптизёрш, пока Виктор рассказывает тем по разным признакам, какое смертельное заболевание они могут носить внутри себя. Из-за походки, из-за родинки, из-за вообще чего угодно. Медики воистину чудаковатые люди! Неужели они все видят в людях сначала болезни, а потом уже их имена и лица? Такемичи как-то слышал, что стоматологи узнают пациентов по полости рта. В таком случае, ему стыдно спрашивать про урологов и проктологов. Хотя… у каждого свои фетиши, у каждого свои заскоки. Не ему обращать на это внимание.       Про название книги становится понятней раньше, чем хотелось бы. Устраивать концерты с удушьем ради денег? Играть на доброте окружающих людей? Как отвратительно! Вполне в духе Ханмы. Если бы они стали персонажами книги, Такемичи точно знал, кто какую роль займёт. И, поверьте, не себя он ставил на роль главного героя. И потому истренне не понимал, почему Ханма ставит туда именно его — Такемичи. Такемичи не будет нарочно делать вид, что задыхается, чтобы получить чужую любовь, внимание и деньги. Даже если эти деньги на оплату места в больнице, где лежит его мать — это просто омерзительно. И вся эта сексзависимость тоже. Такемичи не понимает, чем он походит на человека, трахающего всё, что движется? Эта роль явно для того, кто сейчас сидит на кровати и стучит концом ручки по губам, то ли думая над своими записями, то ли размышляя, где остановился Такемичи, раз у него настолько злое лицо.       Главы в книге короткие, обрывочные. Такое Такемичи тоже не любит. Ну если уж разделять историю на части, так пусть автор хоть заканчивает каждую часть нормально! Открытый финал всегда вызывает чувство незавершённости. Ему не нравится вариант, где нужно «додумывать самим». Зрителям и читателям отведена роль воспринимать контент, поглощать, а режиссёрам и писателям — создавать, придумывать. Одни должны донести, другие взять. Если принимающая сторона должна делать что-то ещё, то это уже выход за рамки устоявшихся ролей. Принимающие и так уже отдали деньги за информацию. Так к чему устраивать ситуацию, где принимающий должен, грубо говоря, обслужить сам себя? Такемичи не любил такие фильмы. Если бы он не был так погружён в свою миссию по спасению и сидел сейчас на рабочем месте, то назвал бы несколько десятков фильмов, которые ему не нравятся и он не советует их брать, только если для покупателей всё равно на сюжет и они включат DVD фоном, отдаваясь чему-то более нужному или приятному в чужой компании.       Фу-фу-фу, чёртова книжонка! Все мысли теперь сводятся к одному. Тонкая, а столько проблем!       И ничто не помогает уйти с темы секса. Дрочка перед камерами видеонаблюдения, размышления о трахе на алтаре в молельне. Ещё одно выделение «Секс — замечательное лекарство почти от всего», и у Такемичи складывается ощущение, что либо он ошибся в своём первом выводе, и у Ханмы зависимость, либо (если ему после первого же слова не сломают нос) им стоит поговорить на эту тему и разобраться, что не так. Потому что некоторые цитаты (совсем мелкие) выделены в главах, посвященных детству Виктора. Расплывчатые, ничего не говорящие. Но ёмкие. И зачем-то подчёркнуты ругательства в других. К чему делать акцент на словах в книге, которые легко произнести вслух?       Да ебись всё конём.       Господи, как меня все достало.       Такемичи начинает выныривать из сюжета, уходя в размышления, и возвращаться обратно незаметно для себя и своего наблюдателя. Страницы переворачиваются с одинаковой скоростью, не выдавая того, что треть написанного проходит мимо внимания читающего. Что там, что в голове Такемичи — вакханалия. Упоминание первого секса в самолёте. Предположение о том, какую проблему можно поднять после прочтения. Сцена признания в изнасиловании выжившей из ума старушки. Простые рецепты, от которых пальцы больше не пострадают. Гипноз ради траха с Мерлин Монро. Вопрос о содержании других книг в шкафу Ханмы.       Такемичи сам не замечает, как начинает легче воспринимать прочитанное и хихикает, когда Виктор признаётся во всех смертных грехах, которые он не совершал, но готов взять на себя за них ответственность, если от него наконец отстанут.       Я говорю: я прошу прощения. Прошу прощения, что я изнасиловал вашу кошку. Что проехал на автомобиле по вашей любимой цветочной клумбе. Что я сбил истребитель вашего мужа. Что я спустил вашего хомячка в унитаз. Я вздыхаю и говорю:       — Я ничего не забыл?       Ханма ловит обрывки коротких замечаний, которые Такемичи говорит в пространство, словно мыслей для удержания информации уже не хватает.       — Шедеврально.       — Надо запомнить.       — Без доступа к хаосу не может быть истинного порядка? Чтобы жизнь стала лучше, она сначала должна стать хуже? Что за пиздец? Это не так!       — «Пожарная сигнализация давно уже не означает пожар». Ага. Это значит, что всем надо свалить на улицу, потому что инспекция пришла устраивать ежемесячную проверку.       И вот он уже зачитывает целые отрывки, прикрывая глаза или слишком широко улыбающийся рот, чтобы его недособеседник знал, где Такемичи находится. Просто Такемичи уже сам не понимает, где он находится. Где-то в истории про тупицу, который начинает думать, что он божий сын.       — Друг, ты же меня не считаешь хорошим и добрым?       Такемичи читает по ролям, слегка меняя голос.       И Денни говорит:       — Нет, конечно.       После стольких дворов, после стольких тарелочек с пивом я знаю, что Денни не врёт. Я говорю:       — Ты же не думаешь, что в душе я чувствительный, чуткий и нежный и что я являю собой воплощение христианской любви к ближнему?       — Нет, конечно, — повторяет Денни. — Ты — бесчувственная скотина.       И я говорю:       — Спасибо. Я просто хотел убедиться.       — Какого чёрта постоянно идёт повторение «я говорю», «он говорит», «она говорит»? Это так бесит, — пробубнил он, отсмеявшись после отрывка. — Я уже понял, кто что говорит, нахуя акцентировать внимание на такой мелочи? Может он писал сценарий, а не книгу?..       Он тихо прыснул, когда у фальшивого ребёнка на улице отлетела голова, и Виктор, под ошарашенными взглядами прохожих, бросился её догонять. Такемичи тёр глаза, передразнивая спрашивавшего и отвечающего: «А что такое скотоложство?» — «Спроси у учительницы». И буквально задыхался на 27-ой главе, где происходило распланированное до мелочей изнасилование.       — Господи, какой кошмар! — почти плакал он. — Какой-то театр абсурда. Такое реально происходит в жизни?       — Увы, да, — хмыкнул Ханма, довольно щурясь. Рыбка таки попала на крючок. Правда, не так, как он ожидал, но его это ничуть не расстраивало. — Сначала тебе говорят, что ты должен быть грубым, но стоит причинить хоть капельку боли — на тебя уже катают заяву.       — Какой бред, — Такемичи утирал слёзы, чтобы разглядеть строчки, где дамочка заявляла, что никакой член в неё пихать нельзя. Если насильнику так уж надо, он может подрочить. А её пусть насилуют вибратором. Насилуют! Вибратором! — Нет слов, одни эмоции.       Прикрыв книгу, чтобы прийти в себя, Такемичи взглянул на потолок, спрашивая:       — Разве девушки бывают такими требовательными?       — Если они всегда получают в жизни то, чего хотят, то да — такие считают, что имеют право на всё, не считаются с чужим мнением и каждый им что-то должен.       — Они не понимают, как выглядят со стороны?       — Неа.       Спустя пару десятков секунд в тишине, Ханма словно бы невзначай привёл аналогию с Майки, на которую Такемичи сначала отмахивался, а потом заходился в беззвучном смехе.       — Я не хочу себе это представлять, — и под совместное хихиканье он возвратился к чтению. — Прекрати.       — Ну да, Майки бы не заставил отмерять линейкой расстояние до мебели, которая не должна пострадать при изнасиловании.       — Майки-кун вообще не попросил бы себя насиловать, извращенец, — оборвал их диалог Такемичи, разворачиваясь в кресле так, чтоб, закинув ногу на ногу, не видеть хитрой ухмылки.       Что парню не понятно, так это переход к камням. То есть, поначалу он понимал, зачем Денни собирает камни. Один камень равен одному дню воздержания от секса, и это похвально. Но начерта тащить их десятками каждодневно со всего города? Примерно с этого момента Такемичи перестал улыбаться, потому что всё больше сюжет напоминал бред сумасшедшего. Нормальные люди не делают то, что делают персонажи этой книги. Отбросим в стороны их заскоки на сексе: эти люди одержимы. Ненормально одержимы! В реальной жизни такого не бывает. И Такемичи возвращается к изначальному мнению о том, что эта книга ему не нравится. Зачем класть камни в микроволновку? Почему нельзя обратиться к врачу сразу после того, как у тебя в заднице застряли анальные шарики? Каким образом можно не додуматься просто показать дневник переводчику, если он на непонятном тебе языке? У Виктора полно знакомых, но автор словно забывает об этом, если дело не касается секса. История начинает походить на то, что писатель то макает своих персонажей в мир людей, то вынимает из него, отгораживая от всего и всех. Это смотрится не просто странно — нелепо. Словно к середине его логическая составляющая кончилась и он решил вывести финал на одной фантазии. Да, Такемичи замечает все умные фразочки, которых тут полно. Да, он продолжает находить цитаты Ханмы. Но картина, которая постепенно складывается в голове, разваливается, стоит начать задавать вопросы, чтобы объяснить происходящие глупости. Можно объяснить скрытие дневника смущением, но тогда куда оно девается в случаях массовых концертов «помогите, задыхаюсь»? Можно объяснить складирование камней в чужой квартире, но потом неожиданно появляется целый участок, на который, согласитесь, можно было сразу нести камни. Шарики же не объясняются никак — главный герой помнит о них, но списывает боль непонятно на что. Бессмыслица какая-то!       Такемичи действительно пытался понять, что тут происходит. Крайняя плоть Иисуса, зачатие ребёнка Пейдж Маршалл ради спасения матери главного героя, постройка неизвестно чего из камней. Приглашение телеведущих, прыжки перед камерой, чтобы те ушли. Зачем? Зачем? Зачем вся эта бессмыслица?       Главный герой — сын божий. Но при этом выглядит как псих. Берёт на себя чужие проблемы и в итоге почти умирает на допросе, когда его хватает полиция. Класс!       Финал? Развязка? Всё летит в тартарары. Автор приплетает машину времени, и после диалога Пейдж с Виктором об этом хочется просто закрыть книгу и выбросить в окно. Такемичи проделывает первое спустя ещё пару глав, которые никак не выровняли ситуацию, и останавливается: за порчу чужого имущества ему может прилететь прямой по роже от хозяина данного имущества.       — Это пиздец, — выдыхает наконец Такемичи, откладывая книгу на дюны из одежды. — У меня мозг взрывается. Я не понимаю. Зачем это писать? Зачем это читать? Что в этом можно увидеть?       — Ты закончил? — меланхолично поинтересовался Ханма, меняя листы на креплении планшета.       — Нет, — Такемичи устало растёр лицо. — Не знаю, чем там всё закончится, но то, что я уже прочёл — ясно даёт понять, что это бесполезное времяпрепровождение.       — Бесполезное?       — Ханма-кун, без обид, но эта книга, — Такемичи прикрыл глаза, проглатывая первое, второе и ещё с десяток сравнений, рвавшихся наружу, — отстой. Сюжета нет, логики нет, захватывающего описания тоже нет. Только секс-секс-секс, потом несколько псевдоглубоких мыслей, забавные случаи из жизни, тупизм происходящего, упоминания потаённых смыслов каких-то слов, и вот мы возвращаемся к тому, с чего начали — к сексу! — изобразив взрыв мозга, Такемичи поднимает голову, чтобы встретиться с парнем взглядом. — Где в этом найти цельную нормальную историю?       Квартира погружается в звенящую, после громкого голоса Такемичи, тишину. Ханма не спешит отвечать, проворачивая в пальцах механический карандаш.       — Дойди до конца. Может твоё мнение изменится, — и это даже не ответ. Не объяснение. Ни-че-го!       Такемичи хочет разозлиться, но у него не хватает моральных сил на гневную тираду. Перед глазами всё плывёт после того, как он сильно давил на них пальцами. Он читает уже около трёх часов. Он устал. Он не хочет знать, чем всё кончится, потому что уже знает — ничем. По крайней мере ничем логическим. После пришедшей из будущего за биоматериалом Маршалл его мнение об этой книге, что бы не думал по этому поводу Ханма, сложилось окончательно. И далеко не в лучшую сторону для писателя.       И всё-таки, пролежав амёбой в кресле несколько минут, он тянется к одежде за откинутой книгой, раскрывает, тяжело вздыхает и решает побыстрее добить последнюю главу. Надо же, всего парочка страниц, а желание закончить дело, не просмотрев их, куда больше, чем потратить несколько минут и дочитать конец истории.       Три главы до этой, сразу после признания Пейдж, которые он ещё как-то держался, быстро пробегают повтором в голове. Эти чёртовы временные прыжки, которых ему и в реальной жизни хватает! Сначала Виктора ловит полиция, затем маленький Виктор едет с мамой в автобусе, и вот взрослого Виктора спасают от настоящей смерти, которую он — о боже, кто бы мог предположить, учитывая предыдущие главы? — сам спровоцировал, проглотив крышечку от бутылки. И вот развязка: люди узнают о многочисленных обманах Виктора, каменное строение Денни рушится, Пейдж оказывается простой сумасшедшей, а читателям показывают большую фигу вместо нормального конца. Как и предсказывал Такемичи.       — Я дочитал, и это всё ещё несусветная чушь, — книга падает обратно в залежи одежды, а Такемичи тянется во все стороны, только сейчас ощущая, как сильно затекло всё его тело.       — Ну что ж, давай разберём, что там за чушь, — Ханма даже не думает откладывать свои листы, что-то на них чиркая. — Повтори историю про себя, но не как написано, а какой она была бы в реальной жизни.       — Нелогичной, — Такемичи даже не нужно ничего повторять. У него в голове всё свежее некуда. — В конце книги автор пишет, что главному герою не нравится общество его матери. Но тогда вся часть с его взрослой жизнью становится неправильной. Зачем ему ухаживать за матерью, которую он терпеть не мог в детстве?       — Сразу видно человека, читающего по диагонали, — усмехнулся Ханма, поднимая на собеседника хитрые глаза. — Ему надо было иметь при себе зависимого от него человека. Это несколько раз упоминается в книге.       — Но почему она? У него были приёмные родители.       — Которые были нормальными, в отличие от матери, у которой всегда были проблемы с головой. Её легче поставить в положение, в котором она будет обязана сыну.       — Окей. Идём дальше. Если ему нужна была эта зависимость, то почему он жаловался на то, что ему приходится постоянно разыгрывать задыхающегося человека? Он ведь этим собирал деньги. Но если он отучился в меде, то почему просто не может найти нормальную работу, чёрт побери?       — Потому что ему нужно, чтоб его жалели, — Ханма прокрутил карандаш вокруг указательного пальца, давая себе небольшой перерыв перед длинным ответом. — Люди часто так поступают. Им не нужно благо, им нужно страдать. От чего угодно, от любых мелочей. Люди любят жаловаться, выдавливать из других сочувствие. Им нужно чужое внимание к своей персоне. Главный герой получал такое внимание двумя способами: удушьем и недовольством по этому поводу, делая вид, будто у него нет выбора. Там же это хорошо расписано. Ты не заметил? Я ведь именно поэтому указал на вашу схожесть.       — Я? Давлю? На жалость? — лицо и интонация вопроса так и кричали «ты охуел?».       — Ты прикидываешься жалким и беспомощным. Возможно, Майки на это клюнул — уж не знаю, как началось ваше знакомство, но со мной такая игра не прошла, — чуть склонив голову, он расплылся в гадкой улыбочке. — Ты же поэтому больше не визжишь, как свинья, с позиции слабого? Это правильно. Пусть в книге и описано, что если прикинуться слабым, можно управлять сильными, я не разделяю эту точку зрения. Скорее, хитрые могут управлять тупыми.       — Ты думаешь, я пытался управлять тобой, когда просил место для сна?       «Это же нелепо!» — вопило сознание.       — Ты хотел, чтобы я тебе подчинился. Ты ожидал, что, грубо выражаясь, хозяин территории прогнётся под чужака.       — Ты, грубо выражаясь, осёл.       — Осёл?       — Ты сам сказал, что смысл в том, чтобы не надумывать лишнее, а теперь противоречишь сам себе, придумывая то, чего нет.       — С чего ты взял, что этого нет? — Ханма продолжил делать записи в документах. — Большинство действий люди совершают неосознанно, так или иначе выдавая свои истинные мотивы.       — Ты издеваешься? — сжав голову руками, Такемичи откинулся на подлокотник, не только чувствуя, но и слыша, как трещит череп от перегрузки. — Когда я просил у тебя место для сна, я хотел спать. Всё. Когда ты мне сказал, что его нет и не будет, мне стало обидно. Всё. Когда недавно я… — он запнулся, пытаясь подобрать нейтральное слово, — накинулся на тебя, я был зол. Всё! Никаких скрытых смыслов. Никаких подводных камней, двойного дна, спрятанных ловушек и прочих сравнений, которые может выдать твой не в меру умный мозг.       Раздался смешок. Другой. Ханма прикрыл глаза рукой, заходясь в пробирающем до костей недобром смехе, заставляя Такемичи ёжиться и готовиться к худшему.       — Давно я не вёл столь долгих бесед, — посмотрев на замершего в кресле собеседника сквозь пальцы, Ханма опустил руку и подпёр щёку. — Хорошо, что ты не девушка.       — Почему? — не понял резкой смены темы Такемичи.       — У меня с ними разговор короткий, — Ханма отвёл взгляд, в момент сделавшийся гнетуще холодным. — И одноразовый.       — Что ж, — Такемичи неловко поджал ноги, — я б тоже не хотел, чтоб меня однажды расплющил такой баобаб как ты.       — Не такой уж я и тяжёлый.       — О чём ты? Мы явно в разных весовых категориях!       — Кто-то мне раньше говорил, что это не помешало ему завалить Киёмасу. Это был пиздёш?       — Нет! — Такемичи аж подскочил от негодования. — Я его победил. Правда, потом он упал на меня и пришлось из-под него выползать… Но я победил. Я не вру. Есть свидетели.       — Кто?       Такемичи устало застонал, вновь падая в кресло.       — Мои «воображаемые» друзья.       — Значит ты признаёшь, что?..       — Нет! Это был сарказм, болтолог хуев!       — Обычно я не веду пустых разговоров, так что замечание летит мимо, принцесса, — подмигнул Ханма. И, видя, как раздувается чужая грудь, качая воздух, добавил. — Если надумаешь кидаться вещами, понижу до истерички.       — Ах, как страшно, — огрызнулся Такемичи, отворачиваясь от парня. Механический карандаш, прилетевший аккурат в темечко, стал полной неожиданностью. — Какого?!..       — Не паясничай.       — То есть мне кидаться в тебя должно быть стыдно, а тебе в меня — нет?       — Мне нечего бояться — ты ничего не можешь сделать против меня, гном, — развеселился Ханма.       Такемичи слез с кресла, делая шаг по направлению к соседу и поднимая руки на уровень плеч.       — Щекотки боишься?       — Это плохая идея, — тут же унялся Ханма, мрачнея. — Я тебя как муху прихлопну.       — И попытаться не дашь? — ещё на шаг ближе.       — Не люблю играть в поддавки, — хищно сощурился тот, откладывая бумаги на тумбочку. — Знаешь, что в половине случаев сначала спрашивают о страхе, который сами испытывают?       — О чём ты? — Такемичи уже почти вошёл в зону захвата, не подозревая об этом.       — Ещё шаг и поймёшь, — Ханма медленно провернул запястья, хрустя ими.       Такемичи остановился у самой кромки радиуса поражения, опуская руки.       — Ты и во время игры будешь выглядеть угрожающе?       — Смотря, что за игра.       Секунда, и Ханма бросается вперёд, словно кобра, хватая жертву за запястье и дёргая вперёд, сбивая с ног. Ещё одна, и Такемичи, теряя точку опоры, летит вперёд, не ощущая своего веса до момента падения, когда под ним не проминается матрас. Следующая — взгляд опасного хищника припечатывает к месту так же, как тяжёлая туша, когда хозяин квартиры садится на живот, блокируя руки парня коленями.       — Вот и всё, — Ханма держит чужие ноги, слегка отклоняясь назад, полностью лишая свободы, — птичка в клетке.       — Охренеть, — заворожённо шепчет Такемичи, чувствуя, как бешеный пульс в ушах заглушает сбившееся от страха дыхание.       Ханма довольно лыбится, освобождая ноги и перетекая ближе к чужому лицу.       — А теперь наказание.       От недоброго предчувствия мурашки пробегают по всему телу, волосы поднимаются у корней, сердце, протустив удар, заходится быстрее прежнего.       — За что? — Такемичи уже, кажется, знает, что его ждёт.       — За неумеренное ребячество, — мрачнеет парень над ним, вонзая пальцы под рёбра.       Если щекотка Ацуши вызывает смех и дрожь, то эти жёсткие пальцы приносят настоящую невыносимую боль, от которой хочется увернуться. Но Такемичи скован и может только сучить ногами по кровати, пока тело выворачивает от болезненной щекотки, когда пальцы не порхают по чувствительным зонам, а вдавливаются в них, тормоша нервные окончания мощными импульсами. Такемичи видит себя со стороны бьющейся рыбой, выброшенной на берег, или той же птицей, на которую накинули тяжёлые сети. Из рта вылетает то нервный смех, то хныканье, опаляя щёки стыдливым румянцем. Он словно нашкодивший ребёнок, которого наказывают. Ханма и сам назвал это наказанием, но, боже, как унизительно это выглядит! Такемичи не может дать и малейшего отпора. Когда в голову приходит идея ударить мучителя коленками, его опережают, хватая ноги одной рукой и придавливая к кровати. Судя по силе захвата, теперь там останутся синяки, дополняя коллекцию увечий на теле. Руки тоже ломит от чужих ног — парню кажется, что к запястьям перестала доходить кровь, потому что пальцы ощущаются невероятно холодными. Но ничто из перечисленного не заботит Ханму, который словно знает, где стоит надавить, чтобы получить новые конвульсии жертвы. В золотых глазах плещется мрачное веселье напополам с всё разрастающейся жаждой перейти к более грубым действиям. Рёбра, шея, подмышки, живот, обратная часть сгиба локтей и коленок. Пытка. Настоящая пытка. Никакая это не игра. Слова про муху теперь не кажутся пустой метафорой — Такемичи как насекомое, угодившее в клейкую ленту, в глазах которого отражается подбирающаяся всё ближе и ближе мухобойка. Это страшно. Это невыносимо.       Парень не знает, сколько прошло времени, но сил терпеть издевательство не остаётся, и он, размыкая трясущиеся губы, просит о пощаде, о конце, о прекращении, чёрт возьми. Но каждое «хватит» и «достаточно» пролетает мимо ушей малолетнего садиста, который только вошёл во вкус, наполняясь томлением от чужого страха и дёрганья. Ему почти так же хорошо, как во время драки. Почти так же весело. Короткие сигналы удовольствия гоняются от сердца к мозгу и дальше разносятся по всему телу, заставляя чувствовать кончиками пальцев электрическое покалывание. Жертва под ним такая беспомощная, такая хрупкая и прекрасная в своей бесконечной агонии, что хочется как следует придушить или выбить воздух парой по-настоящему сильных ударов, сжав порхающие по чужому телу пальцы в кулак.       «Почему бы и нет?»       Такемичи видит, как опасно загораются чужие глаза, и рука, временно отпустившая его, уже не кажется передышкой. Что-то грядёт, и ему лучше остановить это прежде, чем он узнает, что именно.       — Ханма, мать твою, Шуджи, а ну слезь с меня! — заорал Такемичи, понадеявшись на то, что его голос не перейдёт на позорный пугливый визг, портя впечатление.       Скорее всего от всплеска гормонов, его мозг, как и все органы чувств, сошли с ума, иначе он не может объяснить, как чужие глаза походят на злобные змеиные больше, чем на человеческие. Он может сравнить это с плавленным золотом, но в голове бьётся короткое «фары», пред которыми замирает перепуганный олень. Бедное животное сейчас собьют. Собьёт хищная машина, опасная, напичканная скрытым оружием, которое сейчас почти полностью обнажилось. И Такемичи пугает в этом зрелище всё, но он плотно сжимает губы, хмуря брови, и шумно дышит через нос, ощущая в ушах звон и барабаны. Ужасное состояние. Будто ему несколько раз прилетело по голове.       Воспоминания возвращаются к фестивалю, когда его спеленали как младенца. Тогда он чувствовал себя ещё паршивее, чем сейчас. В квартире, где они находятся в данный момент, не идёт противный холодный дождь, и его рот свободен от клейкой ленты.       И всё же… всё же противник перед ним куда опаснее той стайки парней, с которыми он уже имел дело. Такой же бешеный, как Майки. Но если приводить аллегории, то Майки холоден, как жидкий азот, и разбивает людей точными ударами, а этот пылает, слово раскалённое железо, разъедая жаром кожу и кости, проникая в разум ядовитой злобой.       Парень прикрывает глаза, думая, что чтение не идёт ему на пользу, раз в голову приходят подобные странные сравнения. Ему не нужна красота слова, ему нужна чёткость и краткость выводов, чтобы объяснять происходящее. По пунктам: кто, что, почему. Без «как», без многочисленных «зачем», объясняющих действия людей с точностью ювелира. Ему не нужно сплетение из кружев поступков, причин, вскольз брошенных фраз, детских воспоминаний и прочей шелухи. У него есть определённый снежный ком большой проблемы — и он будет решать его. Остальное не важно, что бы не думали другие люди. Мелкие дела незначительны, стоит первым делом отдавать предпочтение большим и насущным проблемам. Таким как смерть дорогих людей в будущем.       Как ему с этим поможет тупое сравнение чьих-то глаз с представителем чешуйчатых или типом освещения? Змея? Фары? Какая нахуй разница?! Окрестить долбанным «опасность» и пнуть подальше, возвращая мозгу способность нормально функционировать, не тратя дорогое время на подобную чепуху.       — У меня сейчас кишки наружу полезут, — дополняет Такемичи, не открывая глаз, чтобы не сбиться с мысли. — Ты прав, это была плохая идея. Дай мне встать.       Он не видит, как с него слезают, но чувствует исчезновение давящей тяжести и то, как проминается кровать рядом. Наконец дыхание выравнивается, хоть сердце и продолжает испуганно колотиться где-то в горле и ушах. Даже глаза по ощущениям пульсируют ему в такт, выползая из глазниц.       — Только не плачь, — в чужом голосе брезгливости хоть отбавляй. — Терпеть не могу нытиков.       Такемичи прикладывает онемевшие пальцы, которые и правда слишком холодные для живого человека, к глазам, чувствуя, как те наполняются влагой. Не плакать? Легче сказать чем сделать. Он это не контролирует, окей? Не может не проронить пару слезинок после пережитого ужаса.       — Чудовище, — плюёт в невидимое пространство Такемичи, постепенно выравнивая дыхание.       — Спасибо, — с ухмылкой возле левого уха.       Такемичи отнимает пальцы от глаз, поворачивая голову и встречаясь с соседом, который спокойно разглядывает его, подперев голову кулаком.       — Что? — спрашивает тот, не поняв укора в чужом взгляде. — Ты первый начал. Не лезь ко мне и я не полезу к тебе. Теперь ты примерно представляешь, что тебя ждёт. Только в следующий раз никакой щекотки не будет.       — Я понимаю, — Такемичи ещё раз проводит пальцами по глазам, чтобы вытереть их. Отняв их, он видит как морщится собеседник. — Не смотри, раз не нравится.       — Ты мне ещё потыкай, на что смотреть можно, а на что нельзя, — огрызается Ханма, поворачиваясь на спину. — Чувствую теперь из-за тебя себя ребёнком.       — А ты не ребёнок? — Такемичи не отворачивается, пытаясь увидеть любую мелочь, что может промелькнуть на чужом лице.       — Мне через 3 года и пару недель 20 лет будет. Я стану совершеннолетним. Когда до взрослой жизни меньше, чем до твоего рождения, то ты считаешься кем угодно, но не ребёнком.       — Значит, дети могут зваться детьми только до десяти лет?       — Или пока у них детство в жопе играет. Как у Майки, например.       — Считаешь Майки-куна ребёнком? У вас с ним разница всего ничего.       — Или ребёнком. Или психом, — Ханма пожал плечами, на секунду отведя взгляд.       — Все мы немного психи, — Такемичи улыбнулся, дополнив совсем тихим: — Даже я.       — Ты? — из-за небольшого расстояния услышать его было плёвым делом. — Ты не псих, Ханагаки, ты — недоразумение.       — Гадюка.       Парень вздыхает, разворачиваясь и вставая с кровати.       — Обиделся?       — Устал, — Такемичи осторожно тянется, чувствуя остатки дрожи в теле после пытки. Живот в движении начинает болеть от перенапряжения. — С тобой невозможно нормально разговаривать.       — Разве? — Ханма подтянулся к спинке кровати, вновь усаживаясь. — Недавно выходило вполне неплохо.       — Ты постоянно пытаешься выставить собеседника идиотом.       — Я не виноват, что ты глупее меня, — развёл руками парень, вновь чувствуя себя лучше некуда. Такемичи же, в противоположность ему, окончательно скис.       — И как только другие тебя выносят? — дойдя до завалов у кресла, Такемичи поднял на уровень глаз футболку, чтобы наконец оценить чужой подарок. — У тех, с кем ты общаешься, нервы должны быть из железобетона.       — Ты прав, старые люди достаточно закалены, чтоб переносить вообще все тяготы жизни, — Ханма задумчиво обвёл комнату взглядом. — Для них уже мало что имеет значение. Их труднее вывести из равновесия. Только с такими и удаётся хорошо поговорить.       — А люди твоего возраста? — Такемичи хмыкнул. — Все тупые как пробки?       — Да нет. Не все… Есть парочка интересных. Но с ними не пооткровенничаешь.       — И зачем ты говоришь это мне? — Такемичи сделал шаг в сторону, откладывая книгу на небольшой столик, где в центре занимала своё почётное место, то ли прошедшая войну, то ли пару сотен сальтух с окна, пепельница.       — Так ты ж сам решил стать моим психологом. Вон, уже диагноз один поставить успел. Правда попал мимо. Чтоб больше не тыкать пальцем в небо, надеясь на удачу, советую начать подходить к делу с умом, а не от балды.       — Разве мои ошибки не будут тебя развлекать? Какой смысл мне попадать в яблочко, если ты не будешь смеяться? В твоих действиях нет логики, именно поэтому я решил, что в одно время со мной говорит кто-то один, а в другое — второй.       — Если ты будешь стрелять наугад, то это будет не весельем, а пустой тратой патронов, — последнее слово потонуло в зевке. — Хорошо спланированная шутка куда лучше картонной импровизации.       — Иногда импровизация выходит куда лучше заготовленной шутки, — холодно ответил Такемичи, продолжая раскладывать вещи.       Ханма затих на пару секунд, после со смешком интересуясь:       — Отчего мне кажется, что ты сейчас говоришь далеко не о шутках.       «Ты прав, умник».       — Тебе кажется, — Такемичи распрямился и обернулся. — Знаешь как говорят? Когда кажется, креститься надо.       — Я не суеверный. И не христианин, — поморщился парень, однако ещё один зевок тут же согнал отвращение. — Ладно. Раз уж тебе так не нравится со мной говорить, то я благородно избавлю тебя на пару часов от своего общества.       — Чего? — лицо Такемичи вытянулось от удивления.       — Спать собираюсь, вот чего, — отвернувшись к стенке и укутавшись в покрывало, как в лаваш, Ханма вяло окончил их разговор. — До вечера.       Такемичи глянул время на телефонных часах. Пару минут назад наступил полдень. В прошлые разы этот тип уходил спать двумя-тремя часами позднее. В голову сразу же пришло простое объяснение, что во всём виноват сбитый режим и сутки без сна, когда высокий придурок шлялся неизвестно где, избегая своего соседа.       «Доизбегался, — мрачно подумал парень. — До такого состояния, что теперь липнет, словно соскучившись по любимой игрушке».       Если проанализировать всё их утро, то мозги успеют выкипеть пару-тройку раз. Сначала странный разговор за завтраком после чудно́го пробуждения, затем бестолковая выходка Такемичи в кресле, обернувшаяся чтением вульгарной книжонки, после которой парню хотелось стереть себе память или заиметь не настолько яркое воображение, коим его одарила природа. Нет, серьёзно, у него в голове теперь запечатлён сто и один способ постельных утех, которыми он ни за что не воспользуется, потому что это кошмарно; потому что это не в его характере; да просто потому что бедная Хина-тян после хоть одной выходки, скопированной из этой книги, даст ему пощёчину и велит больше не приближаться к ней на расстояние минимум в сто шагов. Литературное порно для вандалов, а не книга. Пошлый садизм в переплёте. Инструкция для сексуально озабоченных, чтобы вгонять окружающих либо в краску, либо в ужас. Что там было с главным героем, когда он читал книги с советами, как излечиться от секс зависимости?       Вы прорезаете дырки на плавках или трусах купальника, так чтобы были видны гениталии?       Вы заходите в прозрачную телефонную будку с расстегнутой ширинкой или блузкой и притворяетесь, что говорите по телефону, и при этом стоите так, чтобы прохожие видели ваше бельё?       Вы бегаете на улице без бюстгальтера или без плотного облегающего белья, чтобы привлечь сексуальных партнеров?       Мои ответы на все вопросы: Раньше — нет, но теперь — да.       Род деятельности людей определяется их вкусами и наоборот? Можно списать дурное поведение Ханмы на влияние прочитанной им литературы. Но откуда она у него взялась? Как он пришёл к ней? Не мог же он просто в какой-то момент своей жизни войти в магазин, понабрать похабщины, прийти домой, прочесть, «прозреть» и начать творить гадости, считая себя верхом совершенства в окружающей плебейской грязи? Это происходит плавно. Шаг за шагом люди погружаются во что-то, находя контент под свои вкусы.       Такемичи так обзавёлся работой. Начал с того, что просто смотрел фильмы и сериалы, затем стал в них разбираться и под конец приобрёл должность… ну, не гуру DVD и кассет, но где-то около него.       Сейчас Ханма сунул Такемичи книгу, находившуюся далеко вне его вкусов, оттого она и нанесла парню столь сильный урон. Но если это среднячок? Такемичи заметил, что у Ханмы много книг. Значит, если мыслить логически, то ему могли предложить что-то не слишком отвязное, но и не светлое. Если книги можно разложить на тона, то «Удушье» на этой градиентной линии будет серым. Нельзя давать человеку сразу что-то сильное или слишком слабое для восприятия. Если предположить, что Ханма хотел, как обычно, развлечься за счёт Такемичи, то не должен был свести с ума более сильными откровенностями, но и не дать в руки обычную книгу с мягким повествованием без жестокостей. Может, если Такемичи покопается в книгах, то рано или поздно найдёт ту, с которой всё в жизни парня пошло наперекосяк? Он найдёт ступеньку, на которой его сосед оступился, полетев вниз к моральному разложению.       «А надо ли тебе это, Мичи? — спросил внутренний голос. — Сам же сказал: плевать на мелочи, главное то, из-за чего в будущем погибнут люди».       «Но Ханма-кун моя первая ступень, — возразил Такемичи. — Нельзя её пропустить».       Приехали, Такемичи, начинаешь противоречить сам себе, как этот высокомерный недопринц без короны.       Долгий тяжёлый вздох сорвался с губ. Пальцы залезли в волосы, сжимая до боли у корней. Он не знает. Не знает. Не знает, что делать! Он не такой умный. Он хочет сдаться. Хочет всё бросить. Он хочет свалить дело на кого-нибудь ещё, потому что когда на тебя смотрят теми глазами, которые он видел перед собой недавно, последнее, о чём думаешь, это продолжать идти вперёд. Если бы они стояли, то у Такемичи бы подкосились ноги. Он не сильный. Не смелый. Он никакой! Он обычный парень, который по неизвестной причине смог преодолеть ткань пространства и времени, вернувшись в прошлое. Да, второй шанс на исправление. Да, на нём теперь висит груз чужих жизней. И, чёрт возьми, как же он давит! Не представляете, как же он давит на него, вышибая воздух из лёгких, сжимая сердце в ледяных тисках. Для такой миссии подошёл бы кто-то сильнее, кто-то умнее. Такемичи не супергерой, он просто хочет, чтоб все были счастливы. Он не хочет страдать, он, блять, боится боли, он ненавидит её! Он боится умереть! Он боится смерти.       Но он не может сдаться, потому что ситуацию не исправит никто кроме него. Он не может сломаться, иначе сломаются другие. Он не просил этой ответственности, но он не может теперь от неё отказаться. Значит надо успокоиться, значит придётся смотреть страху в глаза. В эти… опасные змеиные глаза. Не один раз и не два. Придётся скомкать всю свою растущую как на дрожжах панику и засунуть себе же в задницу, потому что он не может дать стрекача. Удрать всегда можно, а вот остаться и не сдаться, тяжело, но надо, потому что так будет правильно.       Надо брать пример с Майки: тот никогда не бежит. Хотя он сильный — с одного удара может уложить человека в два раза больше его самого. Только этот парень, что спит в паре метров от Такемичи, умудрился устоять. Тот момент… тот момент, когда он поймал ногу Майки. Когда смог заблокировать удар, невидимый глазу. Ханма Шуджи не человек. Это опасный… очень опасный тип. И да, Такемичи помнит, как развёл панику из-за Осаная, которая не стоила и выеденного яйца. Но в этот раз всё по другому, так ведь? В этот раз угроза реальна и осязаема. Настолько, что у него на теле остались её автографы, будь они прокляты.       «Что же ты такое?»       Слишком мирно ты спишь, Ханма Шуджи, для того, кто способен нести хаос и злобу в этот мир.

***

      — Значит он отдал тебе половину своих вещей?       — Да.       — И поблагодарил за шкаф?       — Угу.       — И дал почитать книгу, которая хоть тебе и не понравилась, но позже вы её всё равно обсудили?       — Типа того.       — Слушай, чел… я не понимаю, в чём проблема? На мой взгляд, у вас всё налаживается.       — Ты забыл про то, что он меня чуть не избил или не задушил, когда я хотел пошутить?       — Ну…       — Ты бы видел его глаза. Они… горели! Как фары при дальнем свете.       — Должно быть в них отразился солнечный свет.       — Какой свет? Окно было за его спиной.       — Друг, я не знаю планировку его квартиры, меня в ней не было. Так что я могу ошибаться, окей? Какая вообще разница? Может у тебя от страха воображение разыгралось.       — Хочешь сказать, я выдумываю?       — Я ничего не хочу сказать, Такемичи. Просто когда человек напуган, он не до конца осознаёт, что происходит вокруг.       — То есть я выдумываю.       — Для тебя случившиеся является достоверной и нерушимой правдой. Но как было на самом деле ты утверждать не можешь. Вот, например, нарики, обколовшись, видят летающих единорогов. Но на самом же деле их нет. Понимаешь?       — Я не обколотый нарик!       — Это называется «влиянием аффекта». Из-за эмоциональной перегрузки начинаются внутренние сбои в органах чувств, отчего мы можем видеть то, чего нет. Так, например, влюблённые в лице своей второй половинки видят не обычного человека, а Аполлона или Афродиту, вокруг которых летают блёстки, распускаются цветы и присутствуют прочие атрибуты, встречающиеся в сёдзё манге.       — Вот-вот! Онэ-сан дело говорит!       — Я всё жду, когда вы наконец объясните мне, что забыли в такой час в моём салоне, но вы так увлечены своей беседой, что пришлось вмешаться и окончить её!       Женщина сложила журнал в трубочку и без стеснения прошлась по головам не слишком умных подростков парочкой хлёстких ударов.       — Мы же не мешаем! — Ацуши не стал дожидаться следующих ударов и соскочил с кресла, отбегая в конец зала. — У тебя ещё полчаса перерыва.       — Это не объясняет ваше отсутствие за школьной партой! — ещё один удар достался зазевавшемуся Такемичи. — Ты же понимаешь, что прогуливая, подставляешь родителей, а приходя сюда — меня?       — Ходить на учёбу в понедельник к несчастью, — страшно округлил глаза Ацуши и тут же присел, уворачиваясь от брошенного журнала. — А вот насилие над несовершеннолетними — это уже преступление!       — Я тебя умоляю, — женщина сдула упавшую на глаза чёлку и поставила руки в боки. — Когда старшая сестрёнка захочет оттаскать нашкодившего братишку за уши — закон будет на её стороне.       — Мне пока рано становиться эльфом, — прикрыл вмиг заболевшие уши парень, вспоминая ощущения от впившихся в нежную кожу ногтей.       — Такемичи, — женщина посмотрела на притащенного братом в её салон друга, — ну ты-то почему не в школе?       Тот пожал плечами.       — Не получилось.       — Ты ж взял себе новые учебники взамен сгоревших. Так чего не получилось?       Такемичи бросил укоризненный взгляд на друга. Да, тот рассказывал своей сестре абсолютно всё. Вот ведь балабол!       — Звёзды велели ему остаться в чужой квартире, чтобы сблизиться с Ханмой Шу!.. — начал было кривляться Ацуши, изображая прорицателя, но пришлось заткнуться и уворачиваться от ещё одного журнала.       — Подними их и принеси обратно, — весела женщина, усаживаясь в соседнее с Такемичи кресло, откуда минутой ранее выскочил её брат. — Ну?       — Ему понравились твои овощи.       — Ещё б не понравились, — самодовольно хмыкнула женщина. — Если он так сильно пугает тебя, то почему бы… не знаю… просто игнорировать его? Слиться с местностью? Не отсвечивать?       — Ему нужно с ним подружиться, — возник рядом Ацуши, кладя «снаряды» на столик.       — Я разговариваю с Такемичи, а не с тобой, малолетний преступник, — отвесила ему сестра оплеуху. — Зачем дружить с тем, кто тебе не нравится?       — Там всё сложно, — опустил глаза Такемичи.       — Знаешь где сложно? У Агаты Кристи всё сложно. У Содзи Симады всё сложно. В конце концов, у персонажей в сериалах, которые мне пересказывают клиентки, всё сложно. А у тебя всё просто как дважды два, ребёнок.       — Я не…       — Я старше. Не спорь, — перебила его женщина, недовольно щурясь. — Если бы вы были разного пола, то установить причину вашей связи было бы раз плюнуть.       — О чём ты? — не понял Такемичи, но когда в ответ ему многозначительно пошевелили бровями, решил, что не особо хочет получить ответ в устной форме.       — Но так как вы оба парни, да и у тебя уже есть девушка, — женщина задумчиво откинулась на спинку кресла, катаясь из стороны в сторону, — я могу предположить, что он знает кого-то, с кем хочешь познакомиться ты, поэтому ты подлизываешься к нему.       — Мимо! — весело подпрыгнул Ацуши. — Он хочет за счёт дружбы с Ханмой избежать столкновения двух банд, чтобы затем встать во главе одной из них.       В наступившей на короткое время тишине можно было услышать падение иголки.       — Оу, так ты в лидеры метишь, — женщина ещё раз прошлась внимательным взглядом по пареньку. — Смело.       — Онэ-сан, не говори таким тоном, словно это невозможно!       — Ты же сам понимаешь, каковы его шансы в этой задумке, — закатила глаза сестра, после чего утешительно похлопала парня в соседнем кресле по коленке. — Без обид, Такемичи. Я не считаю, что ты слабый. Просто… это не для тебя, смекаешь? Я вижу, что ты хороший парень. Тебе нечего делать там, где собираются сливки отбросов общества.       — Но мы ведь и так гопники.       — Быть рядовым — это одно, а возглавлять банду — совсем другое. Ты принимаешь окончательное решение, ты несёшь ответственность за все поступки твоих подчинённых. Знаешь, что с тобой будет, если дашь слабину? — женщина понизила голос, отчего слова прозвучали более зловеще. — Тебя разорвут. Свои же. Стае не нужен слабый вожак.       Потерев переносицу, она попыталась улыбнуться.       — Твоё стремление помочь похвально, Такемичи. Но я не советую тебе идти дальше после того, как ты уладишь конфликт между бандами. Ни к чему хорошему это не приведёт.       «Но если я этого не сделаю, умрут люди», — он не мог этого сказать, поэтому, сжав зубы, молча кивнул, принимая чужое предостережение к сведению.       — Онэ-сан такая заботливая, — надулся Ацуши, присаживаясь возле кресла сестры и строя щенячьи глазки. — Я почти ревную.       — Женись сначала, а потом ревнуй. Ишь, чего удумал!       — Как я могу жениться на сестрёнке?       — Я к тому, что ты не должен говорить всякие глупости! — женщина запустила руку в чужую причёску и растормошила все получасовые труды младшего брата за пару секунд.       — Шимидзу-сан, вы не ушли? — раздалось от входа одновременно со звяканьем колокольчика. — Слава богу! Я уж думала, что вы закрыты.       — Мы закрыты, — подтвердила женщина, однако встала с кресла и пошла к вошедшей. — Что случилось? Ты на сегодня не записывалась.       — Да-да-да, знаю, — Такемичи с Ацуши с интересом смотрели на посетительницу, закутанную в многослойное платье с пышной юбкой, полосатые чулки и туфли на высокой платформе. — У меня форс-мажор.       Девушка бросила взгляд на парней и скривилась.       — Вот из-за таких вот и происходят все неприятности, — она перекинула половину волос через плечо и с плачущим голосом указала куда-то в середину разноцветных прядей. — Какой-то урод приклеил мне на волосы жвачку за то, что я отказалась с ним фотографироваться!       Женщина вздохнула и указала на кресло. Ацуши быстро отошёл в сторону, чтобы не мешаться. Девушка высокомерно хмыкнула, словно именно он был виноват в её трагедии, и элегантно опустилась в кресло, задрав подбородок как настоящая аристократка.       — Будешь должна за то, что пришла в перерыв, — старшая сестра Ацуши, фамилия которой была в кои-то веки озвучена, встала позади клиентки, собирая волосы в высокий хвост, чтобы те не мешались. — Почему ты не пошла в Лилию? У них обед уже закончился.       — Я знаю, что Шимидзу-сан сделает всё куда-то аккуратнее. В Лилии мне бы просто отрезали волосы — а это я и сама могу.       Шимидзу хмыкнула, осматривая поле деятельности.       — Ацуши, неси лёд. Будешь ассистировать.       Парень широко улыбнулся, быстро кивнул и убежал к холодильнику.       — У вас в салоне даже это есть? — удивился Такемичи. — Получается, такие случаи не редкость?       — Нет, конечно. Лёд для кофе, потому что мы не всегда можем ждать, пока оно остынет, — женщина убрала остальные волосы за плечи девушки, оставляя только слипшиеся. — Работы очень много, знаешь ли. Если бы поток клиентов был небольшим, мы бы здесь не выжили. Это Харадзюку — здесь ты либо лучший, либо никто.       — Верно сказано, — подтвердила девушка в кресле, доставая фотоаппарат и быстро просматривая снимки, чтобы, пока есть время, выбрать среди сотен одинаковых самое лучшее. На одном из них она остановилась, презрительно цыкнула и показала кадр парикмахеру. — Вот этот парень. По одежде явно из банды. Сейчас их так много развелось, что хоть вешайся! Ходят, строят из себя незнамо что и считаются королями улиц. Бесстыдники!       Такемичи, что только сейчас заметил выбритый затылок Шимидзу и с интересом рассматривал схематичное изображение лотоса, вздрогнул, заслышав чужой упрёк.       — Просто они ещё глупые мальчишки… О, спасибо, братишка.       Девушка бросила взгляд на Ацуши и попыталась улыбнуться.       — Пожалуй, среди сотни моральных уродов найдётся парочка не таких уж и плохих.       Шимидзу вынула несколько кубиков льда из формы, положила под прядь фольгу и сверху принесённый лёд, после чего быстро скомкала фольгу, запирая прядь с жвачкой в холоде.       — Ждём 10 минут и снимаем, — засекла она, потирая руки друг о друга, чтобы согреть.       — Так до-о-олго? — захныкала девушка.       — Слушай, я могу использовать масло, но тогда ты заплатишь за мойку головы.       — 10 минут так 10 минут, — тут же переменила своё мнение девушка, продолжив копаться в фотоснимках.       — Все любят выгоду, — женщина повернулась к Такемичи и подмигнула. — Заметь, иногда выгоднее делать что-то дольше, чтобы избежать лишних материальных затрат. Но тогда валютой становится время, а его всегда стоит проводить с пользой.       — Ты это к чему? — сунулся ей под руку Ацуши.       Женщина схватила его за нос и потянула.       — А тебе, глупый братишка, стоило бы заняться самообучением, раз в школу не ходишь. Как ты собираешься пойти работать с плохими оценками?       — Разве парикмахеру нужен хороший табель успеваемости?       — Конечно! Как ты без геометрии узнаешь, под каким углом надо стричь чёлку?       — Я же просто могу подсмотреть у те… ай, больно-больно, онэ-сан! Оторвёшь же!

***

      — Иногда я совершенно не могу понять, почему продолжаю общаться с ней, — гнусавил Ацуши, сидя за столом на кухне, пока Такемичи рылся в чужих продуктах. — Она постоянно таскает меня за волосы. Или за уши. Или за нос. Почему у людей так много выпирающих деталей? Лучше бы мы были плоскими!       — Угу. Двухпиксельными, — отозвался Такемичи, выкладывая на стол перед другом рис и сосиски. — Где у Шимидзу-сан лежат книги рецептов?       — В угловом шкафчике наверху, — махнул рукой парень, продолжая массировать свой нос, который недавно чуть не оторвали.       Они находились на втором этаже здания салона красоты в квартале Харадзюку. Даже сквозь запертые окна было слышно, как шумно на улице. Звукоизоляция на первом этаже была намного лучше, чем здесь. Из зала их прогнала сама Шимидзу, когда перерыв подошёл к концу. Нечего двум школьникам шататься по салону и мешать работать. А жаль, Ацуши вот был совсем не против остаться, чтобы лишний раз посмотреть за работой старшей сестры.       — Почему у твоей сестры выбрит затылок? — вспомнил Такемичи то, что его удивило. — Разве девушки не дорожат своими волосами?       — Поверь, если бы моя тётя не была очень чувствительной, Юа-чан обрила бы себя налысо. Ей не так важны свои волосы, как волосы клиенток. Свои же, по её словам, отнимают драгоценное время, поэтому она и избавилась от половины, — Ацуши весело фыркнул. — Раньше затылок был чистым, но однажды её помощница попросила попрактиковаться в рисунке бритвой и онэ-сан дала ей свой затылок в качестве холста. Теперь раз в месяц там распускаются новые цветы, — подумав немного, он добавил. — На мой взгляд, лотосы ей подходят больше всего. Эти цветы лучше всех отражают чистоту натуры онэ-сан. Хотя она и бывает шипастая, как роза. Но знаешь, — его улыбка стала столь нежной, что Такемичи невольно замер, стараясь не перебить друга лишним звуком, — лотосы способны прорасти там, где, казалось бы, невозможно. Они выживают в самых плохих условиях. Это напоминает путь онэ-сан к успеху. Квартал Харадзюку, как бы он не был прекрасен в своём многообразии людей и культур, на самом деле довольно жестокое в плане конкуренции место. Либо ты покажешь себя лучше всех, либо тебя затопчут те, кто сильнее. Когда онэ-сан только начинала работать, то выживала за счёт дохода от знакомых. Приходилось из кожи вон лезть, чтобы её заметили. И теперь её салон считается одним из лучших в этом месте. История, достойная восхищения, не правда ли?       Такемичи возмущённо застонал.       — В который раз я слышу от тебя эту историю? Я уже понял, как сильно ты ею восхищаешься!       — Ты тоже мне все уши прожужжал Тачибаной Хинатой! Так что теперь настала твоя очередь покорно сидеть и слушать, как мне нравится какая-то девушка.       — Значит ты всё же на ней женишься? — вспомнив шутки про их с Ханмой отношения, Такемичи просто не мог упустить случая бросить свою в ответ.       — Чушь не неси. Онэ-сан всегда будет онэ-сан! Инцест существует только в порно и больных людских фантазиях.       Такемичи пожал плечами. На эту тему он не хотел ни спорить, ни рассуждать. Пусть этим занимаются Макото с Ямагиши, любящие сцепиться языками на любой мелочи, если она касалась мира взрослых или интимных отношений.       Нужная книга попала в руки не сразу. Дело в том, что у Шимидзу была выделена целая полка под книги и журналы с самыми разными рецептами, и среди всего этого великолепия итальянской, французской, японской и даже мексиканской кухни не так просто было найти описание самой простой, прямо таки наипримитившейшей еды, чтобы даже таким далёким от кулинарии людям как Такемичи, способным лишь строгать свои пальчики на салат, можно было спокойно подать к столу что-то съедобное, не смердящее и не отливающее сиреневой цензурой, что часто используют на телевидении и в мультсериалах. Тонкая книжка в мягкой обложке больше напоминала журнал, что можно свистнуть на кассе у зазевавшегося продавца, пока тот отсчитывает вам сдачу. По крайней мере, свидетелем именно такой сцены стал Ацуши, когда сходил неделю назад в магазин с сестрой. И, дополнил он, где-то здесь ещё должны лежать лотерейные билеты, которые она забрала из-под стола кассира, когда тот повернулся к ним спиной, доставая сигареты.       — Понимаешь, как сильно она любит халяву? — округлил глаза друг, пока Такемичи пробегал глазами по простецким блюдам на завтрак, обед и ужин. — Интересно, что она будет делать с сигаретами? Предлагать их людям и грабить их?       — Она не курит? — без особого интереса спросил Такемичи только для того, чтобы поддержать разговор.       — Нет. Говорит, что не хочет тратить деньги на зависимость, — Ацуши приоткрыл нижний шкафчик и вытащил оттуда плитку молочного шоколада. — Но, видимо, это касается только сигарет и алкоголя. Онэ-сан падка на всё сладкое. Говорит, что возобновляет потраченную за работой энергию.       — Её можно понять, — Такемичи ещё раз указал на те продукты, что вытащил сам и те, что подложил друг. — Я точно могу всё это взять?       — Конечно. Онэ-сан сама сказала: «чем сможем, тем поможем». Но не наглей. Если возьмёшь её конфеты, то она с тебя шкуру спустит!       — И именно поэтому ты сейчас ешь её шоколад, — улыбнулся Такемичи. Ацуши воровато оглянулся на дверь, за которой лестница спускалась в салон, и приставил палец к губам, шикая. — Не пойман, не вор?       — Если очень хочется, то немножко можно, — прошептал Ацуши и ещё активнее зашуршал обёрткой, обнажая половину плитки.

***

      Проводить время с лучшим другом было так же приятно, как с девушкой. Но всё хорошее рано или поздно подходит к концу, потому Такемичи, затарившись продуктами, кулинарной книгой (больше похожей на брошюру) и зарядом позитивного настроения, пошёл обратно в звериное логово. Ацуши, добрая душа, проводил его до лестницы, не решив подниматься по ней ещё раз, чтобы случайно из-за перевеса не грохнуться на середине и не сломать ноги. Пожелав удачи, он растормошил волосы Такемичи, сделав его похожим на себя, и удалился, до самого поворота идя задом наперёд и махая руками.       Такемичи чувствовал себя на порядок лучше от такой компании, потому старался растянуть счастье настолько, насколько это было возможно. Стоило искать положительные моменты во всём! Первое: ему теперь не придётся убираться. Второе: долой холодный пол — у него теперь на ближайшие часы есть широкое кресло. Третье: хозяин квартиры всё ещё спит и не может трепать ему нервы своей грубостью. Жизнь прекрасна? Вполне!       Сгрузив пакет на стол, Такемичи как можно более бесшумно расставил всё по надлежащим местам и удалился в кресло, расплывшись на нём, как плавленный сыр по бутеру. Положив на лицо книжку с рецептами, Такемичи некоторое время вдыхал запах глянцевых страниц и застывших в них отголосков шоколада, после чего сел более вертикально, уложив голову на стык спинки кресла с подлокотником, и принялся вникать в суть готовки.       Омлеты, жареный рис с овощами, суп с красной фасолью, грибы со спагетти, куриные котлеты с сыром. Всё выглядит до невозможного просто, но Такемичи подозревал, что Ацуши был прав и с первого раза у него ничего не выйдет так, как показано на идеальной картинке. В голове проигралась их небольшая перепалка, пока они шли от салона Шимидзу до квартиры Ханмы.       — Учитывая, что ты в прошлый раз нихуя не делал, начни с максимально простых вещей. Вот прям мак-си-маль-но! С сендвичей или омлета, например.       — В смысле — нихуя? Я наблюдал.       — Такемичи, будем честны: ты изображал предмет декора, пока онэ-сан делала всю работу.       — Визуальный опыт — тоже опыт.       — Друг, это как с порно: сколько ни смотри, а в первый раз обязательно косячнёшь.       — Надо сказать Макото, чтобы меньше дрочил при тебе.       — Чего?       — Чтобы твои мысли не уходили постоянно к предметам ниже пояса.       — Хрена ты язвишь! Это из-за Ханмы? Как же я рад, что тебе недолго с ним жить осталось. Не дай бог ты поднаберёшься от него всякого, — Ацуши секунду держался, но всё же не выдержал, — венерического.       Такемичи тогда пнул его под зад, желая остановить обидный смех.       — Так. Всё. Закрыли тему.       — Закрыли, закрыли, — примерительно поднял руки Ацуши, улыбаясь во все тридцать два зуба. — Так вот, если что, бери либо холодные блюда, либо те, что готовятся в один заход к плите.       Совет был более чем уместным, а потому Такемичи, выделив несколько страничек чужим механическим карандашом, решил опробовать готовку чуть позже. Сначала следовало разобраться с надаренным, нежданно-негаданно, тряпьём. И собраться с силами. Он старался быть честным с собой и принять тот факт, что он слегка боится спалить чужую квартиру. Ох уж эти пироманские шуточки!       Парень старался разбирать вещи так, как обычно это делала мать в его воспоминаниях. Ранее он действовал по такой же схеме и превращал сгустки ткани в пожёванную, но уже более аккуратно сложенную одежду. Из наблюдений: у Ханмы было очень мало носков. И, судя по всему, сейчас Такемичи достались если не все, то большинство. Хотя, если брать в расчёт обувь, стоящую в прихожей, то не стоит удивляться этому факту. Носить носки с шлёпками так же дико, как леопардовые лосины с тигриным топиком. Такемичи вот только недавно видел это извращение, когда проходил сквозь Харадзюку. Ну а зимнюю обувь можно вполне носить и без носок, правда это будет менее гигиенично, но если никто не узнает, то плевать. Видимо, Ханма исходил именно из такой логики. Или ему в целом было плевать на мнение окружающих. Он ведь ставил себя выше других.       Такемичи вздохнул, расправив очередную футболку. Н-да, выше-то он выше. Такемичи вся верхняя одежда будет как минимум туникой, максимум — платьем. Не хватает только пояса, макияжа и лодочек с бантиком. Из компании своих друзей они с Такуей больше остальных смахивали на девчонок из-за больших глаз и длинных волос. Неужели именно поэтому шутки всех вокруг про его с Ханмой соседство сводились к каким-то пошлостям? Ей-богу, как это тупо! И низко. Такемичи не девочка!       Зеркало показало ему, как глупо он смотрится в чужой толстовке. Словно нацепил на себя палатку. Стоило выбросить из головы сотни сцен, где миниатюрная девушка выходит под объектив камеры в одежде парня, прикрывая лицо от смущения. Эти актрисы явно знали какой-то секрет или одежду подшивали, чтобы она сидела красиво. А может всё дело было в груди?       Такемичи положил руки, не видные за длинными рукавами, себе на грудь и попытался склонить голову на бок. Отражение в зеркале отразило маленького идиота, что пытался выглядеть чуть лучше, чем он есть. Полный провал.       Вздохнув, Такемичи опустился на корточки и спрятался под толстовской целиком, думая, что в холодные времена это можно будет использовать, как одеяло. Но он ведь не задержится здесь надолго? Уладит дела и вернётся обратно в 2017-й год, где ему самое место. В этом времени должен быть он-подросток. Если бы Такемичи мог с ним хоть как-то контактировать, то ему, вероятно, было бы немного стыдно, что он отнимает дни юности у того, кто должен обладать ими по праву. Конечно, воровство у себя самого не особо-то и выглядит преступлением… но, тем не менее, чувство двоякое. И это… странно? Такемичи никогда об этом не задумывался. Что чувствует другой он, который должен жить в этом времени? Что он запоминает, как воспринимает происходящее с его телом без его ведома? Такемичи полноправный владелец своего тела, но не считает ли молодой-он взрослого Такемичи кем-то вроде злобного духа, захватившего контроль над их плотью и разумом? Было бы интересно поговорить с ним. Однако, если молодой Такемичи не запоминает таких вещей, как чужое подселение и не осознаёт, почему он делает то, что делает, внезапная записка с приветом из будущего, обнаруженная им однажды может обернуться для будущего Такемичи трагедией. Вдруг молодой-он сойдёт с ума? Поверит в какую-то паранормальную ересь и в попытках наладить контакт с самим собой из будущего, попадёт в психушку или куда похуже? Пожалуй, этот вариант самый правдоподобный. В молодости Такемичи никогда не отличался стойкостью. Только когда-то совсем давно, когда был мальчишкой из первых классов начальной школы, он мог идти вперёд и стоять на своём до последнего. А потом подрос и надломился.       М-дэ, у всяких рискованных затей есть… риск обернуться катастрофой.       Выбравшись из толстовки, Такемичи продолжил разбор своих вещей, перекочевав мыслями к ребятам и Хине-тян. Парень готов был спорить на что угодно, что ему сделают оскорбительный комплимент в попытках доказать, что он наконец-то выбрал нормальную вещь. Его вкус в одежде страдал, и это не было чем-то, что он не замечал или отрицал. Такемичи спокойно относился к этому факту и давно смирился с ним, продолжая выбирать вещи как попало. Теперь же у него была целая коллекция чего-то, за что вместо «Серьёзно? Ты сегодня с вазой в виде утки на спине?» можно получить «Охренеть! Где купил?», что должно очень польстить его молодой версии. Да-а, это будет приятно. Может, Такемичи разок наденет что-то, пока сам будет в этом времени, чтобы заценить реакцию своих друзей и девушки.       В мыслях возник образ Майки и Дракена, где первый пытается подлезть под кофту или футболку Такемичи, чтобы изобразить сиамских близнецов, а второй без стеснения выбирает себе из шкафа Такемичи что-нибудь на свой вкус, чтобы взять поносить и потом бессовестно окончательно присвоить себе без права возврата. Однажды Такуя таким образом взял у Такемичи штаны, заносив их до дыр на коленках. Другу они шли больше, чем бывшему хозяину, так что парень не стал настаивать на возврате.       По губам скользнула улыбка. Что ни говори, а мысли о друзьях всегда наполняли его лёгкостью и радостью. Если он сможет подружиться с Ханмой то когда-нибудь мысли о нём будут приходить с толикой удовольствия, а не как сейчас. Такемичи перестанет его бояться и ненавидеть за жестокое к себе обращение.       Всё меняется. Уж кому как не путешественнику во времени об этом лучше всего знать? Если он сейчас положит начало дружбе (ну или простой симпатии, если тип окажется пуленепробиваемым), то через 12 лет как минимум у них будут неплохие взаимоотношения.       Всё будет хорошо! Верим в лучшее и продолжаем идти к своей цели.

***

      Шуджи разбудил чужой болезненный вскрик. Подорвавшись на кровати, он, ещё не в состоянии проморгаться, прислушался и уловил чужое мычание, нетипичное для его квартиры шкворчание и более тихий гул газа.       — Что такое? — прохрипел он и прокашлялся. Нос наконец смог уловить запах жарки. Постаравшись скрыть лёгкий испуг за напускным весельем, Шуджи спросил: — Ты у плиты? Мы горим?!       Ответом ему стало раздражённое стенание.       — Никто не горит. Успокойся, — возмущался Ханагаки, находясь вне поля его зрения. — Я просто обжёгся маслом.       Шуджи выдохнул, падая лицом на подушку.       — Невысокого же ты обо мне мнения, — продолжил сосед, заглушая себя усиливающимся шумом от еды на огне.       — Подстать твоему росту, гном.       — Да-да, я маленький. Я помню, — некоторое время было слышно только шипение еды и стук деревянной ложечки о дно то ли сковородки, то ли кастрюли. Шуджи понятия не имел, в чём парень решил готовить, но по запаху в еде присутствовали сосиски. — Я решил, что ты не обеднеешь, если я временно займу нижние полки в шкафу. Мне некуда сложить твой… подарок.       — Какой самостоятельный мальчик, — Шуджи перекатился на спину и потянулся. — Сам что-то решаешь.       — Ты против?       — Нет.       — Ну и не язви тогда.       Улыбка сама собой расползлась по лицу, стремясь перерасти в безумный оскал. В голове пронеслась странная мысль, что это куда более приятно, чем просыпаться с очередной блядью под боком. Глупо сравнивать сон после секса с небольшим обменом колкостей, но если выбирать между ними, то Шуджи без долгих раздумий ткнёт во второй вариант.       — Гном.       — М?       Шуджи прикрыл глаза, продолжая лыбиться непонятно чему.       — Что? — повторил вопрос Ханагаки, не дождавшись ответа.       — Ты подобрал мне диагноз? — спросил Шуджи, убирая руки под голову.       — Да чтоб тебя!.. Ты серьёзно? — с кухни раздался звон и треск, как когда что-то падает. — Сука-блять, прям на мизинец!       — Ранен? Убит?       — Взбешён! — дверь холодильника, что был хорошо виден с кровати, распахнулась. Взяв банку пива, Ханагаки сел за стол и приложил её к пострадавшей ноге. — Без шуток? Это первое, о чём ты подумал, когда проснулся?       — Ты меня разбудил. Ничего странного в том, что я вспомнил что-то с тобой связанное.       Они встретились взглядами, стоило Шуджи приподняться на локтях. Ханагаки выглядел абсолютно не расположенным к беседе. Весь всклокоченный, хотя для его внешнего вида больше подходило слово «взорванный». Будто парень был зёрнышком кукурузы, что в какой-то момент от жара и масла стал попкорном.       — Что с твоими волосами?       Парень тут же отнял одну руку от ноги и попытался пригладить свои патлы.       — Плита долго не зажигалась, — он поморщился, отводя взгляд. Дальше можно было не продолжать, история слишком очевидна. Когда старательному пареньку наконец явился огонь, то вобрал в себя весь газ, что успел расползтись над плитой. Либо волосы Ханагаки слегка подпалило, либо это реакция на страх. Раз брови остались на месте, то всё было не так ужасно, как у Шуджи в первую неделю жизни в этой квартире. Старик, когда Шуджи рассказал ему эту историю, долго смеялся над ситуацией и внешним видом паренька. Именно газ стал причиной постоянного торчания чёлки. На неделю опалённые волосы стали жёсткими; месяц Шуджи ждал, что те перестанут торчать, вернувшись в обычное состояние; ещё через месяц смирился с тем, что теперь ему не придётся больше прибегать к помощи геля для волос. И хоть за всё время, что прошло с того случая, его волосы успели обновиться и не были такими жёсткими: они продолжали расти точно вверх. Эксперимент с длинными волосами парень решил оставить на потом. Либо его волосы наконец опустятся от увеличившейся тяжести… либо превратятся в башню (и это будет ужасно).       — Огонь пытается подобраться к тебе. Он чувствует в тебе родственную душу, — Шуджи с весельем поводил пальцами, как это делают люди, рассказывая страшилки, и прищурился. — Сейчас у тебя ничего не сгорит?       Ханагаки посмотрел на плиту и покачал головой.       — Я выключил огонь. Масло ещё не остыло, вот и шипит.       — И что у нас на… обед? Ужин? Сколько сейчас?       — Обед, обед, — Такемичи встал и вернул банку в холодильник. — Ещё только четыре вечера.       — Рановато, — Шуджи вновь упал на кровать, потягиваясь. Он не мог видеть, но Такемичи в этот момент смотрел на него со смесью зависти и обиды. — Если ты до сих пор ничего не придумал, то можно считать утренний вердикт одноразовой акцией? Всё? Больше фантазии не хватает?       — Тебе так хочется, чтобы я сказал, что у тебя что-то не так с башкой? Что за странная мания? Если это есть в той книжке, что ты мне дал, я найду и покажу тебе.       — Ты её не трогал? — неожиданно для самого Шуджи эта новость его огорчила.       — Пока нет, — Ханагаки некоторое время помолчал, словно чувствуя чужое состояние. — Я был занят. Но если тебе так надо, то я могу предложить несколько ненаучный, но довольно известный диагноз.       Шуджи заинтересованно приподнялся, садясь на кровати.       — Ненаучный?       — Я думаю, ты его знаешь, — Ханагаки снова отвёл взгляд, словно если они посмотрят друг другу в глаза, то его настроение тут же испортится. — Я только сейчас о нём подумал, вспомнив, как каждый раз устаю от разговоров с тобой.       Выдержав паузу, он наконец посмотрел на своего собеседника, пересекаясь взглядами.       — Слышал про энергетических вампиров?       — Ааа… да, — весь интерес в мгновение улетучился. — Это бред.       — Я ж говорю, что ненаучный, — развёл руками сосед.— Но ты буквально питаешься чужими эмоциями. Неужели не чувствуешь схожести?       — У них, по описанию, зависимость от чужих эмоций. Для меня же это просто развлечение. Второй промах, гном! Но я дам тебе пару баллов за находчивость.       Изобразив на лице кислую улыбку, Ханагаки встал и похромал обратно к плите. Заскрипели петли на дверцах шкафчиков, раздался мягкий звон выставляемой на стол посуды.       — Что на этот раз? — спросил Шуджи прежде чем зайти в ванную комнату.       — Рис, морковь, перец, горох и сосиски.       — Опять вперемешку? — Шуджи всё же сделал пару лишних шагов до кухни, чтобы укоризненно покачать головой на глазах у Ханагаки. — Это, знаешь ли, говорит о твоей слабости в готовке. Когда люди не умеют делать что-то достаточно хорошо по отдельности, то валят всё в кучу.       — Не собирался учиться на повара, уж извините, — Ханагаки изобразил пародию то ли на поклон, то ли на книксен и принялся переносить всё для еды с одного стола на другой, где были стулья.       — А где «Наше Высочество»?       — А Ваше Высочество направлялось в туалет, — проворчал Ханагаки, расставляя тарелки и чашки.       Посмеиваясь тому, что мальчишка постепенно начал осваиваться в общении с ним, Шуджи зашёл в ванную. Пробудившийся ото сна организм требовал избавиться от лишнего и освежиться.       Мысли гонялись от чего-то к чему-то, не особо застревая в голове и не обращаясь словами. Бесформенные обрывки, среди которых всё же мелькало странное чувство, что преследовало его с самого утра: всё слишком хорошо. Подозрительно хорошо. Не бывает так, чтоб за день не случилось ни одной пакости. Это противоречит всему жизненному опыту Шуджи.

Я верю только в неизбежность зла. Не верю в чудеса, как говорят Но это про то, что на алтаре хоть режь козла: Я верю в вероятное добро И верю в неизбежность зла. pyrokinesis — Я верю только в неизбежность зла

Бонус

      Внимание:       • Не несёт в себе глубокого смысла;       • Не является неотъемлемой частью основной истории;       • Содержит спойлеры «Жюстины» и «Жюльетты» де Сада;       • Создано ради улыбок и смеха!

Если бы по книге де Сада «Жюстина» (со всеми из неё вытекающими) решили снять сериал, а персонажи ТМ были актёрами

Такемичи, читая сценарий: бля, а почему меня все ебут? Хината: *начинает угарать* Такемичи: я больше не хочу быть главной героиней. Давай поменяемся? Режиссёр: ей во втором сезоне достанется. Такемичи: то есть… ох, Хина, сочувствую. Хината: *плачет от смеха* Такемичи, крича на всю площадку: Майки-кун, давай поменяемся ролями! Ты всё равно блондин! Ты больше подходишь!

×××

Такемичи: ебааать!.. Ханма, кладя подбородок на его макушку: что такое, принцесса? Такемичи: что это за монстромонолог? *начинает хныкать* я пока его читаю уже начинаю разочаровываться в жизни. Ханма: крепись. Всё равно его буду проговаривать я, а не ты. Такемичи: я умру, пока буду тебя слушать! Ханма, ударяя его папкой с текстом: только попробуй! Такемичи: пощадиии! Ханма: не входи в образ, сука! Побереги мои нервы!

×××

Кисаки: я не буду играть этого старикашку, у которого даже не получается засадить главной героине. Такемичи со слишком ненатуральным удивлением: как? Ты не хочешь быть моим первым? Кисаки: да. Я лучше буду тем, кто заставит тебя работать. Хоть какая-то индивидуальность в этом многостраничном порно. Такемичи: ммм… а кто будет дедом? Кисаки: Изана. Всё равно он седой. Изана с другого конца площадки: ПОШЁЛ НА ХЕР! Кисаки: удивительный слух для его преклонного возраста. Изана: *складывает свой текст в тугую трубку и мрачно движется к ним* Такемичи: *заблаговременно сваливает*

×××

Такемичи, закатывая глаза: почему твой персонаж просто не может присунуть моему, не объяснив всю суть мироздания? Ханма, перестав зачитывать текст: если бы я знал… Потерпи, принцесса, ещё 10 страниц.

×××

Такемичи: да я сам уже готов отвергнуть бога! Как моя героиня всё ещё держится?! Эмма: Такемучи, ты долбаёб! Нам теперь сцену писать заново. У меня из-за тебя скоро горло сядет! Майки: давайте просто вырежем 90% из всех монстромонологов на полсотни страниц? Мучо: *смахивает пот со лба, тихо радуясь тому, что у него нет реплик* Режиссёр: нам нужно показать все нюансы этих долгих уговоров. Сценарист: я не буду ничего переписывать! Вы смерти моей хотите?! Майки: да я без уговоров могу выебать Такемичи! Вы видели его задницу? Ханма: поддерживаю. Хината, молотя кулаком по столу от смеха: я тоже! Такемичи: я без понятия, комплимент это или нет, но звучит ужасно. Майки: заткнись и внимай речам этой женщины! Мы тут из твоей героини пытаемся веру вытравить, а ты глаза закатываешь! Эмма, выпивая сироп для горла: да! Слушай меня, несчастный! Такемичи: хотя бы почему именно я играю её, а не другая девушка? Сенджу, например? Или Акане? Кисаки: потому что её постоянно ебут в задницу, идиот. Коко: ты хочешь подвергнуть бедных девушек такой участи, идиот? Тайджу: идиот. Инупи: да, Такемичи. Расслабься и получай удовольствие. Такемичи: …я вас всех ненавижу.

×××

Шиничиро: о, то есть я играю дядюшку главной героини, потому что мы с Такемичи внешне похожи и я старше? Майки: да. Шиничиро: и лишаю его девственности. Хмм… *расплывается в злобной улыбке* Такемичи: *сглатывает* Шиничиро: не бойся, я осторожно. *шёпотом* а вообще как пойдёт. Ханма: *достаёт НЕбутафорский нож* Казутора: рЕзНя.

×××

Коко: я так и знал! Инупи: что? Коко: мы с тобой пидоры. Инупи: да. Коко: *даёт подзатыльник* по сценарию, придурок! Инупи: ааааа… Коко: и ты убиваешь свою мать, которую играет Акане, потому что она не даёт тебе нормально жить. Инупи: ну логично. Прям как в жизни. Коко: *начинает сворачивать текст в трубку* Такемичи: *уходит пить сок к другому столику*

×××

Такемичи: *прячется в кустах согласно роли* Коко и Инупи: *милуются у кустов согласно роли* Такемичи: секундочку. Коко: *смотрит в его сторону* Такемичи: а я могу подрочить на это? Инупи: *смущается* Коко: нет. Ты грёбанная монашка! Инупи одновременно с ним: значит ли это, что я тебе нравлюсь? Такемичи и Коко: *молча охуевают с минуту* Коко: …так, блять! Ханма, входя в кадр с чашкой кофе: ты не можешь дрочить. Тебя недавно изнасиловали и ты должен быть подавленным. Такемичи: моя героиня сбежала от единственного чувака, который по сюжету готов был идти ей на уступки, с тем, кто в итоге её изнасиловал. Где, блять, логика? Ханма: ну, мой персонаж, как бы, прямо у тебя на глазах убил людей, так что это не очень вяжется с романтикой и желанием остаться с ним подольше. Юзуха, играющая его сестру: но удар хуем по столу вышел помпезным. Я б за такое осталась! Ханма: спасибо, я старался. Шиничиро: хуйня. Я так тоже могу! Ханма: мне по роли положено, а ты шуруй отсюда. Твой звёздный час прошёл. Шиничиро: почему ты меня гонишь? Ханма: я тебя оСуЖдАю. Изнасиловал бедного маль… пардон, девочку, пока та была без сознания. Шиничиро: так я только по роли плохой человек. Ханма: мНе ПоХуЙ. Шиничиро: ну и ладно. Такемичи, смотри! *спускает штаны* Инупи: Шиничиро-сан! Оператор: они забыли, что запись идёт? Режиссёр: видимо… Сценарист: всё нормально — пустим это на дополнительные материалы после титров.

×××

Такемичи: Кисаки. Кисаки: м? Такемичи: скажи, моя героиня бронированная или как? Кисаки: она тупая… Такемичи: не, это-то да. Кисаки: …прям как ты. Такемичи: эй! Кисаки: ну, тебе тоже может прийти в голову спасти своего насильника из петли, потому что ты добрый. Такемичи: ты про что? Кисаки: ты не читал ту часть, где я?.. Ох, ладно. Это можно понять. Такемичи: я заебался читать каждую строчку после того, как моя героиня попала в церковь похоти. Кисаки: ммм… ну и? Такемичи: да я тут смотрю, что под конец первого сезона она уже полуживая, но всё равно куда-то спешит. Кисаки: говно не тонет. Такемичи: получается будет второй сезон, где она снова будет говорить, что бог есть и он спасёт её, а грешников покарает? Уж лучше сразу утопите меня. Даже я готов принять атеизм после всех речей моих насиль… кхм, партнёров. А она завела шарманку и нудит, и нудит, и нуди-и-ит!.. Кисаки: расслабься, во втором сезоне будет рассказ твоей сестры. Такемичи: меня не будет? Ханма, неожиданно возникая за его спиной как всплывающее уведомление: по книгам Жюстина всё время рассказа просто сидит за столом со злодеями и её почпокивают в перерывах биографии Жюльетты. Такемичи: понятно… охуеть, ты это ЧИТАЛ? Стоп, нет, книГАМ? Их НЕСКОЛЬКО?! Ханма: два тома. В каждом по три небольших книги. Но ты там просто сидишь. Такемичи: бедная Хина… Хината подходит, услышав плач Такемичи: почему я бедная? Кисаки: обсуждаем твою дальнейшую судьбу в этой истории. Ханма: Такемичи сочувствует твоим флешбекам. Хината: второй сезон, где идёт рассказ о моей героине, где она встала на путь грехопадения? А что в этом плохого? Такемичи, почти рыдая: а что там хорошего? Хината: моя героиня богата и живёт припеваючи. Такемичи: но тебя же там будут… Хината: как мило, что ты за меня переживаешь, Мичи-кун. Но для любых трудностей у нас есть дублёры. Такемичи: *теряет сознание* Ханма: *ловит бесчувственное тело* Кисаки: о, он сломался. Хината: почему? Кисаки: мы отсняли уже три серии, и никто не сказал ему о том, что он может взять дублёра. Хината, хихикая: Такемичи такой забавный. Кисаки: лох – в любой ситуации всё ещё лох. Такемичи, приходя в себя и заливаясь слезами на руках Ханмы: почему мне не сказали про дублёров? Кисаки: из-за твоих бесконечных слёз и бездонных глаз. У нас других людей на тебя похожих нет. А Шиничиро старый. Такемичи: *ревёт* Кисаки: как хорошо, что ты вошёл в образ – у нас как раз перерыв закончился. Ханма, неси его! Ханма: есть, сэр! Такемичи: нееееет!..

×××

Такеоми: то есть, я, эээ… играю человека, который сначала изнасиловал свою сестру и она родила от него ребёнка. Потом я изнасиловал свою дочь, после чего она родила от меня ребёнка. И на момент появления главной героини я держу у себя в подстилках свою внучку, которая мне так же является дочерью? И я ей и дед, и отец, и дядя. Пиздец. Внимание, вопрос: почему именно я? Вакаса: потому что ты мудло и тебя никто не любит. Такеоми: а как же Шиничиро? Вакаса: он решил, что это будет очень весело и тебе понравится. Такеоми: но я не хочу ещё одну роль ублюдка! Я хочу от публики любви! Бенкей: *утешающе хлопает его по плечу* Вакаса: зато у тебя столько приключений во флешбеках! Такеоми: кстати, а где Шиничиро? Вакаса: а… он появляется в сюжете всего два раза, так что пока его персонажа нет в сценарии, малыш Ханма запретил ему появляться на съёмках. Такеоми, вспоминая высоту парня: м-малыш? Бенкей: а кого играешь ты, Вака? Вакаса: о-хо-хо. Ну, я появлюсь только в конце первого сезона, но во втором зрители, вторя Жюльетте, будут дрочить на меня. Я играю одну из ведущих ролей в грехопадении сестры Жюстины. Бенкей: здорово. Такеоми: я не хочу играть человека, что насилует своих детей! Мне с такой ролью вовек не отмыться! Бенкей, что у тебя? Может мы поменяемся? Бенкей: оу, окей. Мой персонаж врач, который держит школу для детей, где в тайне от всего мира насилует их. Такеоми: ммм… пожалуй, инцест — это так интересно… Бенкей: свою дочь он тоже насилует. Такеоми: нет! Всё! Я останусь чокнутым монахом! Вакаса: ты ведь просто радуешься тому, что вокруг тебя будет очень много красивых девочек и потому не хочешь меняться, я прав? Такеоми: как ты можешь такое говорить?!.. А что, прям очень много?

×××

Такемичи: не могу поверить. Мне реально придётся крутить эту херовину?! Кисаки: круто, правда? Наконец-то нормальный физический труд без ебли. Такемичи: Я не согласен! Долой рабство! Кисаки: оно из папье-маше, чел. Прекрати. Такемичи: я устал. Кисаки: …окей. Ханма, иди сюда и снимай с Такемичи штаны! Он готов переиграть ту сцену, где… Такемичи: ГОСПОДИ, ЛАДНО! Но мы снимем всё с первого дубля!

×××

Тайджу: значит мой персонаж занимается тем, что заставляет женщин вынашивать и рожать детей, после чего пускает их по воде, смотря, как они тонут? Ханма: в общих чертах. Тайджу: и когда ко мне попадает Такемичи, то ты со своей командой спасаешь его. Ханма: типа того. Тайджу: вопрос. Ханма: ? Тайджу: я могу убить половину твоей команды? Юзуха с Хаккаем: нет! Ханма: нет. Тайджу: а хули они в твоей команде вообще? Ханма: нам нужны были высокие крепкие люди. И девушка. Тайджу: то есть Хаккай крепче меня? Ты шутишь? Ханма: все претензии к режиссёру. Режиссёр: понимаешь, Тайджу-кун. Хаккай несколько более… трепетно относится к людям, в отличие от тебя. Ты… тебе больше подходит роль детоубийцы, признай это. Тайджу: … Хаккай: … Юзуха: … Тайджу: ну, ладно, тут по факту. Хаккай: значит ты не будешь меня бить? Тайджу: а вот этого я не говорил.

×××

Такемичи, плача от ужаса: тебе правда не больно? Ханма: ему в кайф — у него даже встал. Гляди! Кисаки: ну да, уже давно не секрет, что асфиксия повышает эрекцию. Такемичи: ты выглядел так, будто сейчас умрёшь! Ханма: возможно, сейчас ты мне не поверишь… но ты тоже так каждый раз выглядишь. Шиничиро: и это чертовки мило. Ханма: так, блять, съебался нахуй! Твоё экранное время прошло.

×××

Сенджу: почему Харучиё играет женщину с членом, а не я?! Такеоми: понимаешь… Вакаса: потому что у него уже есть настоящий, а тебе нужен накладной. Сенджу: а грудь?! Харучиё: по удачному стечению обстоятельств в истории фигурирует только моё лицо и хуй, поэтому ограничимся ватой. Сенджу: нечестно! Вакаса: зато тебе достались роли всех второстепенных персонажей, друживших с главной героиней и убитых при побеге. Круто? Сенджу: не очень. Я никогда не бегу от опасности! Бенкей, тыкая в лист персонажей: ничего себе, у тебя даже есть роль, где тебя будут тянуть на дыбе. Сенджу: да здравствует быстрый рост! Наконец-то! Вакаса: скажем ей, что пыточные аппараты ненастоящие? Такеоми: позже. пусть ребёнок немного порадуется.

×××

Мучо: ну что, ты счастлив? Харучиё: мы с Майки муж и жена, что обитают на постоялом дворе и убивают всех приезжающих. Что может быть прекрасней? Мучо: я рад, что тебе нравится.

×××

Баджи: значит мы с тобой представляем собой нищих, к которым попадает главная героиня? Чифую: да. Правда, мне придётся ограбить Такемичи, но всё по роли, так что он мне простит. Баджи: …а почему именно нищие? Чифую: ммм… кажется, режиссёр сказал, что это из-за твоих длинных волос. Типа, люди, что живут вдали от цивилизации, не могут следить за собой и коротко стричься. Баджи: звучит логично. Но я всё равно набью ему морду. Чифую, пытаясь остановить командира, но в итоге просто повислая на нём и ползя следом: Баджи-сан, не надо, это лишнее! Баджи-сан, насилием не всегда всё можно решить! Баджи-сан!

×××

Такемичи: о Господи. Никогда бы не подумал, что буду так радоваться своей смерти! С молнией вышло очень эффектно! Хороший конец. Свобода-а-а! Хината и Ханма: *переглядываются* Хината: ты ему не сказал? Ханма: я думал, это сделаешь ты. Ты ж всё время на площадке. Я после первого сезона играл только фоновых персонажей. Такемичи, перестав радоваться: вы о чём? Вакаса: видишь ли, дорогой Такемичи… Такемичи: …нет. Вакаса: да. Такемичи: нет! Вакаса: сорян. Такемичи: я, чёрт возьми, ТРУП! Ханма, начиная смеяться: так забавно, не правда ли? Такемичи: да нихуя! Майки: так, я принёс страпоны для тех, у кого нет чем ебать Такемичи. Такемичи: я хочу дублёра! Инупи, кладя ему руку на плечо: все его хотят… но… увы. Коко: это ещё что? Тебе тогда не понравилось?! Инупи: …у меня нет подходящих слов. Коко: СОВЕСТИ у тебя нет! *убегает* Инупи: *растерянно смотрит ему вслед* Изана: ох уж эти гей-драмы. Майки: и не говори *передаёт страпон Хине* Хината: приступим. Кисаки: Ханма, держи его. Ханма: есть, сэр! Такемичи: *визжит от ужаса*

(Странно то, что краткие пересказы, что я нашла в интернете, не полностью совпадают с книгами. Ну да ладно, их прочесть легче, чем книги. Если вы не читали, но решили прочесть, говорю сразу: нудятина. Временами возбуждающая, но нудятина.)

(Персонажи книги «Портрет Дориана Грея» очень схожи с персонажами де Сада. История интересней и короче, но без порно. Если что, можно использовать её как заменитель.)

Бонус к бонусу

Внимание: • Не несёт в себе глубокого смысла; • Не является неотъемлемой частью основной истории; • Содержит спойлеры книги «Портрет Дориана Грея»; • Также, как и отрывок выше, создан лишь с целью поднять настроение!       Стирая с лица и тела бутафорскую и настоящую сперму салфетками, Такемичи тяжело вздыхал, радуясь, что всё наконец закончилось.       — Как самочувствие? — Шуджи присел перед ним, протягивая бутылку воды.       — Средней паршивости, — Такемичи взял сей предмет липкими и скользкими пальцами, радуясь, что Шуджи уже отвинтил крышку и самому не придётся с ней возиться. — Какого чёрта я согласился в этом участвовать?       — Потому что в этом участвовал я? — предположил Шуджи, широко улыбнувшись.       Такемичи скорчил ещё более недовольную гримасу, отворачиваясь от собеседника.       — Ты слишком много о себе мнишь, кретин.       Шуджи слегка покачал головой, видя все мысли и поступки человека рядом с собой как на ладони.       — То есть, если я предложу тебе сняться в «Портрете Дориана Грея», ты мне откажешь?       Такемичи перевёл на него недоверчивый взгляд, щурясь.       — И кого ты там собираешься играть?       — Лорда Генри Уоттона.       Такемичи в задумчивости пожевал губу и тут же сплюнул, ощутив на языке солоноватое семя одного из своих товарищей.       — А я, значит… милый невинный Дориан, которого ты будешь развращать?       — Прям как в реальной жизни, принцесса.       — С той лишь разницей, что уводить ты меня будешь не у девушки, а у художника.       — Не уводить, Мичи… ты сам ко мне придёшь. Сам.       Весело фыркнув от того эффекта, что произвёл своими словами на Такемичи, Шуджи притянул его к себе, ласково огладив липкое от чужой спермы лицо.       — Пусть Майки будет художникам.       — Тебе это доставит лишнее удовольствие?       — О да, ещё какое!       — Извращенец, — Такемичи вольготно пересел с пола на колени своему парню. — Не удалось здесь, так думаешь там достать меня?       — Не понимаю о чём ты. Мне просто охота сыграть с тобой где-то ещё. В «Портрете» нет никакой однополой любви.       — Разве? — губы изогнулись в манящей улыбке, пока тонкие пальцы полезли в жёсткие волосы. — Ты же сам мне говорил, что начало книги больше всего напоминает гей-драму. Наглый мужчина уводит мальчика из рук своего друга, развращая и опошляя невинную жизнь.       — У тебя будет девушка.       — Но не долго. И её брат будет денно и нощно искать меня, пока я буду развлекаться с тобой.       — Ты буквально выбиваешь почву из-под моих ног своими словами. Теперь мне очень хочется переговорить с режиссёром, чтобы он изменил некоторые детали у персонажей.       — Вроде твоей жены?       — О нет, жену мы оставим. Ради пикантности. Но если сделать упор на отношения, то твоё убийство Бэзила, которого будет играть Майки, заиграет новыми красками.       — Дай угадаю: тебя просто прёт от мысли, что я не только предпочту тебя Майки, но ещё и избавлюсь от него? Хоть и понарошку.       — Ну да, что-то у меня поднимается от этой мысли. Самооценка, эго…       — Член.       — Он лишь физическое отображение перечисленного.       Такемичи ласково провёл руками по его щекам, приближая губы к чужому уху.       — Я отказываюсь.       — Что?       — Отказываюсь, — Такемичи осторожно встал и напоказ выжал свои волосы. — Мне пока этой хуйни хватило. Ищи себе другое развлечение.       — Мичи…       — Я не твоя собачка, чтобы выполнять всё, что ты хочешь.       — А если сначала мы устроим отдых?.. на неделю.       — Не меньше месяца. И я не разрешаю тебе видеться с Кисаки.       — Но это!.. Это!..       — Невозможно?       — Слишком жестоко, дорогой. Он мой друг.       — Он плохо на тебя влияет.       — А на тебя плохо влияет Майки!       — Каким это образом?       — Он липнет к тебе. И его старший брат… Ей-богу, Такемичи, вы втроём смотритесь ужасно!       — Ну, знаешь ли… Они тоже мои друзья.       — Друзья с привилегиями?       — Просто друзья, Шуджи.       — Ты не можешь назвать «просто друзьями» тех, кто ебал тебя на протяжении двух сезонов, чёрт побери!       — Это было только из-за ролей.       — Ты не можешь быть в этом уверен на все сто процентов.       — Почему?       — Потому что. Я знаю. Я всегда всё знаю. И что бы ты ни говорил, в конце концов я оказываюсь прав.       Вздохнув, Такемичи перебросил волосы себе за спину, стряхивая с рук белые сгустки.       — Окей. Предлагаю тогда вот что: мы берём месяц отдыха и всё. Никаких съёмок, никаких друзей. Только ты, я и мои фильмы.       — Ты хотел сказать «и мои книги»?       — Нет, Шуджи. Твои книги идут нахуй. Мы будем смотреть кино.       — Ты опять беспричинно жесток ко мне.       — Беспричинно?!       Наблюдавшие за этим Майки с Кисаки, переглянулись со скучающим видом.       — Хоть бы рад удивили нас и поладили.       — Они ладят только за дверью квартиры, — мрачно изрёк Кисаки.       Майки открыл было рот, чтобы спросить, что тот имеет в виду, но закрыл, когда Кисаки предупреждающе на него зыркнул.       — Очень громко ладят, — всё же обтекаемо дополнил Кисаки.       — Из меня постоянно просится фраза «почему он, а не я». Но в итоге я, хоть и по роли, получил Такемичи, а он нет, так что, наверное, грех жаловаться? Один — ноль в мою пользу.       — В мою тоже. Хоть я этого не то чтобы так уж просил, — Кисаки сверкнул очками, развернулся и пошёл на выход из студии. Если этим двоих надо, то пусть хоть до закрытия спорят, а он пошёл домой, где его ждёт горячая ванна и мягкая кровать.