В тот день с неба капал дождь

      – Пика, а что для тебя значит любить? – раздался от двери голос вернувшегося с улицы Леорио. Вместе с его возращением в простенький гостиничный номер прокрался сквозняк, всякий раз врывающийся через дверь с лестницы по другую сторону коридора.       Курапика поежился. Тонкий халат на его влажных после душа плечах от забежавшей в распаренный номер прохлады спасал плохо.       На длинном подоконнике у окна, занимающем всю стену номера, пристроился купленный в соседнем магазинчике дешевый набор суши по скидке после восьми вечера и уже куда более дорогая бутылка белого вина. Как гласила этикетка, произведенного из винограда сорта Шардоне, собранного у подножья Австрийских гор. Вино уже было разлито в пластиковые бокалы из все того же соседнего магазинчика, а Курапика, долгих двадцать минут ожидавший возвращения курящего мужа, желчно произнес:       – Любить – это не заставлять голодного человека смотреть на еду полчаса.       Стягивающий с ног ботинки Лео на эту фразу лишь хмыкнул. За пару шагов он преодолел расстояние до окна, подцепил с подложки круглый ролл и отправил его в любимый рот, предотвращая дальнейшее бурчание. С голодным Курапикой разговоров лучше было не вести, как и дел не строить, пока в его желудке что-нибудь да и не окажется.       – Я же тебе сотню раз говорил. Хочешь есть – меня не жди, – стирая большим пальцем размазавшуюся по верхней губе сырную шапочку активно жующего мужа, пожурил его Леорио, встречаясь с осуждающим взглядом серых глаз. В следующую секунду его рука, оказавшись перехвачена, от любимого лица отстранилась, а Курапика тыльной стороной ладони сам вытер испачкавшиеся губы – лимит дозволенных нежностей закончился.       – Иди руки мой, – кивнул острый подбородок в сторону ванной.       В ответ Леорио, приложив руку к груди, низко поклонился, произнося:       – Как пожелаете, сэр, – и в его темную макушку прилетела подушка.       Ближе к ночи, когда бутылка ароматного вина была распита, а коробочка из-под роллов, аккуратно сложенная в пакет, лежала в мусорном ведре, за окном все еще не утихала жизнь. Столичные дома, окруженные кольцом широченных проспектов, переливались яркой светодиодной подсветкой закрывающихся глубокой ночью заведений. То и дело кружили по кольцу, вокруг стелы, машины, слепя прохожих своими отраженными от слякоти фарами.       Неспящий город гудел даже ночью, даже в будний день посреди недели, а уж тем более не давал он спокойно спать любителям прожигать жизнь в субботний вечер.       Возле нескончаемых крылец заведений, роясь под козырьками, выпускали клубы дыма хорошо одетые мужчины в сопровождении не менее прекрасных дам. Нескончаемым потоком подъезжали к стеклянным дверям такси и блестящие дорогие машины. И наверняка там, внизу, шум шуршавших по мокрой дороге шин заглушал деловые и светские разговоры, заставляя курильщиков говорить громче, донося свои мысли, но здесь, на высоте десятого этажа, за толстым слоем стекла был слышен даже шепот и различимая в тишине иностранная речь соседей по номерам.       Курапика, крутя в бокале жалкие остатки распитого на двоих вина, невидящим взглядом созерцая сияющий под темными тучами город, пытался упомнить все намеченные на последний день отпуска дела, систематизируя их и умещая в те краткие часы остающегося после возвращения в родной город времени. Как ни крути, а все намеченное в один вечер не умещалось. И вот уже долгих минут пятнадцать, взвешивая все за и против, Курапика решал, что забрать первым – машину, оставленную на платной парковке, или кошку, буквально насильно впихнутую не особенно жалующему кошачьих Гону. По логике, ставку нужно было делать на машину, чтобы и деньги сэкономить, и время, но Гон вот уже пару дней присылал в их общий на друзей чат фотографии пакостей, сотворенных рыжей проказницей Сецой, и неизменно отправлял следом счетчик количества оставшихся до конца отпуска Леорио и Курапики дней. Он явно ожидал друзей, чуть ли не из аэропорта бегущих забирать свою любимицу, что в гостях, надо сказать, и правда от рук отбилась, ибо дома никогда она не позволяла себе залезать на стол, а уж тем более воровать еду из тарелок.       По итогу размышлений, нехотя Курапика все же приплюсовал к расходам за парковку стоимость еще одного дня и запил разочарование теплым алкоголем. Опустевший бокал из его рук переместился на узкий подоконник, подсветившись яркими красками всплывшей на дисплее соседнего дома рекламы. На ней, новенькая ауди, подмигивая раскосыми фарами, красовалась напротив броских, запоминающихся слоганов. Зацепившись за них, подвергшийся профессиональной деформации мозг невольно отметил лаконичность выверенных маркетологами фраз. Впрочем, в рекламах всемирных брендов почти никогда не допускались ошибки, а в каждой детали чувствовалась рука мастера. Жаль только, что среднестатистические люди, любуясь красотой картинки, не замечали за деланной простотой гигантской вложенной в каждый миллиметр изображения работы.       Тем временем картинка на экране сменилась вывеской расположенного напротив ресторана, и изучивший ее за долгую неделю отпуска вдоль и поперек Курапика отвел взгляд в сторону, отгоняя созерцанием красных огоньков тормозящих у светофора машин мысли о работе. Он наказал себе впервые за бесчисленное рабочее время – проведенный почти без выходных год – расслабиться и всеми силами старался сдержать данное обещание.       И у него даже получилось. Проведенное в отпуске время, потраченное на экскурсии и пешие прогулки по центру столицы, было по-настоящему прекрасным. Давно уже они с Лео не были так близки друг к другу. Давно не разговаривали взахлеб о чем-то не рабочем, давно так долго не держались украдкой за руки на улице, будто сбежавшие от родителей подростки, – незнакомый город определённо развязал им руки. И давно уже Леорио не лежал так долго на его коленях, листая ленту соцсетей.       Повинуясь какому-то несвойственному ему обыкновенно желанию, Курапика, оторвав подставленную под подбородок руку, опустил ее на непослушный ежик жестких волос. И пальцы его, сами собой проникнув к коже головы, перебрали топорщащиеся пряди.       Уже завтра, в аэропорту, их ждал самолет, а за ним – повседневная жизнь в съемной однушке недалеко от центра. Бесконечная работа, съедающая все свободное время, и короткие поцелуи перед сном – приевшийся знак доказательства любви. И Курапике таких кратких проявлений чувств в целом было достаточно. Отпуск разнежил его ласковыми прикосновениями и теплыми поцелуями, но в обычной жизни Курапика совсем не нуждался в прохладных ночах перед костром с заброшенной в шкаф давно уже не нужной Леорио гитарой. Не нуждался в постоянных объятьях и касаниях, в нескончаемых поцелуях в щеку, в разделённом на двоих душе и пятничном ужине в ресторане. Ему за глаза хватало закинутой на талию руки в кровати, теплого кофе ранним утром и пожелания «хорошего дня». Так проявлялась его любовь, и так он чувствовал ее, ощущая, но не уходя под воду с головой.       Вот только лежащий на его коленях Лео любил широко. Неустанно говорил романтические глупости, целовал, искал телесного контакта и постепенно приучил принимать ласку нелюдимого своего мужа. Впрочем, Курапика совсем против и не был. Он уважал и принимал проявления чувств своего любимого. И, кажется, сам немного научился окрашивать мир нежностью, потому как сейчас, перебирая жесткие пряди темных волос, он поймал себя на любовании распаренным после душа розовым румянцем на подсвеченных телефоном щеках и подумал о том, что завтра пахнущий апельсином гостиничный гель для душа останется совсем далеко, а ресторанчик через улицу так и останется непосещённым.       Впрочем, к таким мыслям скорее всего привело разлитое под кожей вино, а совсем не позаимствованная мягкость. Ведь следом, когда взгляд серых глаз задержался на улыбнувшихся чему-то губах, Курапика осознал, что за всем слоем романтических наваждений таилось одно лишь желание – развести любимого и податливого мужа на минет. Так сказать, прощальный минет со столицей.       Немедля его рука с корней волос переместилась чуть ниже – к ярким манящим губам – и обвела их контур.       Карие глаза, оторвавшись от очередного поста кого-то из многочисленных знакомых, лукаво поглядели вверх, в серые, и на подушечке любопытного пальца отпечатался короткий поцелуй.       – Если это намек, ты первый, – предупредил Лео, а Курапика и не думал сопротивляться.       Он поднялся, переполз по двуспальной кровати к длинным ногам и одним ловким движением раскрыл полы вафельного халата.       Дальше все было быстро – не более десяти минут на двоих. Влажные губы, ритмичные движения, ласковые языки и жар дыхания. Как и полагается в устоявшихся уже парах – привычно, выверенно и четко. Без особых экспериментов, зато проверенно приятно и так, как нужно.       Наступивший оргазм также был, как и всегда, ярким, таким, после которого можно и заснуть легким сном. Курапика, будь его воля, так бы и сделал, найдя щекой край объемной подушки, но сон его, так и не начавшись, прервался вопросом шумно копающегося в вещах Леорио:       – Так Пика, ты не ответил, что для тебя любовь?       Несмотря на всю теплоту, даримую мужем, обыкновенно столь прямых вопросов Курапика не получал. Потому вопрос этот прозвучал странно, что в первый раз, когда был задан, что сейчас. В особенности странным он показался разомлевшей голове, так и желавшей ухватиться за ниточку сна. Вот только последние надежды на сон разбились, когда взявший в руки джинсы Леорио, не дождавшись внимания, потормошил острое Курапики плечо.       Без особого воодушевления серые глаза приоткрылись и, встретившись с серьезным взглядом карих, приложив немалое усилие, распахнулись. Похоже, на сей раз притвориться спящим не получилось.       Курапика вздохнул и, на локтях приподнявшись, вперил в мужа столь же серьезный взгляд.       – Ты правда спрашиваешь «что для меня любовь»? – спросил он, и вслед за его вопросом последовал утвердительный кивок. – Когда я отвечал тебе «да», то не подписывался отвечать на вопросы, заведомо не имеющие правильного ответа.       – Ты вообще ни под чем не подписывался, – скорректировал неточность Леорио, в который раз про себя печально отмечая, что законно вместе они быть не могут. – И все же… Можешь ты ответить серьезно? – отразившийся в тишине голос прозвучал огорченно, невольно заставив Курапику смутиться. Ему ведь не стоило бы большого труда сразу ответить какую-нибудь любовную глупость, не огорчая в который раз душевной черствостью свою вторую половинку. Ведь так же называют партнёров романтики, да?       Вот только в любовных словах Курапика был не силен, и даже пустяковые банальности застревали у него в горле, так и не желая касаться слуха. Впрочем, чего только не сделаешь ради любимого. Под взглядом карих глаз он сел, спиной облокотившись о холодную стенку, и, подтянув ноги к груди, напоследок все же попробовал отвертеться:       – Я не силен в подобных метафорах…       – Я и не настаиваю на метафорах. Скажи, как чувствуешь.       Курапика вздохнул.       – Для меня любовь – это любить, – растворился в стенах крошечного номера интимный шепот, которым по секрету раскрывали самые страшные тайны.       С секунду стояло молчание, а затем, оглушая всю романтичность момента, прокатился по воздуху несдержанный смех. Лео, прикрывая рот рукой, разродился, и в него вновь прилетела злосчастная подушка.       – Мог бы хотя бы сдержаться для приличия!       – Не мог, – все еще не отходя от смеха, качая головой, сознался Леорио. – И это тебя, гений определений, ценят за креатив! – заливаясь, произнес он, на этот раз удостоившись рассерженного пинка прямо в сокрытое джинсами бедро. – Не лягайся, – поймала сильная рука тонкий голеностоп, и Леорио увернулся от второй пятки в бок, лишая Курапику возможности ударить его вновь.       Вскоре смех сошел на нет. Он виновато попросил:       – Прости... Я бы в жизни не спросил подобного, просто пока курил внизу, невольно подслушал разговор стоящей рядом парочки. И на этот вопрос девчонка, лет восемнадцати, сказала, что-то наподобие «Любовь – это когда сердце бьётся часто-часто», – спародировал девичий голос Лео. – Мне так и хотелось ей ответить, что это не «любовь», а «тахикардия».       – А при чем тут вообще я? – не понял всей этой истории Курапика.       – Да я просто подумал, если ты ответишь, как она, скажу про тахикардию тебе.       – Боже, – серые глаза максимально демонстративно закатились под веки. – Эти твои врачебные шутки когда-нибудь доведут нас до развода.       – Да ладно тебе. Все равно ты меня любишь сильнее всех своих угроз, – опустил Лео зажатую ногу на кровать, следом ласково проводя по высокому Курапики подъему – секретному эрогенному месту. Пара умелых движений, и на бледных щеках выступил румянец, а дыхание, пропустив вдох, сбилось. – Я курить и обратно, – эти слова возражения острого Курапики языка уже не встретили.       Леорио, накинув на плечи куртку и хлопнув соскользнувшей с пальцев дверью, растворился в гостиничном коридоре, а когда вернулся, его прохладные руки обняли тонкую талию, и разукрашенный ветром яркий нос уткнулся в золотистые нежные пряди. Он никогда не сознается Курапике, но его эту чувственную нелюдимость он до кончиков касающихся его кожи пальцев любит. Любит, и знает, что тот любит в ответ.       Следующим вечером родной город встретил вернувшихся из дальних краев его жителей ударившими раньше срока морозами. Курапика, не ожидавший столь резкой смены погоды, в тонком драповом пальто продрог, еще не успев покинуть салон похожего на большую хрюшку самолета. Обжигающий холодом ветер окатил его, вышедшего на трап, поднятой с земли мелкой снеговой крошкой, и по открытым частям тела, ладоням и щекам, ударили будто сотней частиц стекла. Тело сжалось, оцепенело, и уже в набивающемся людьми автобусе Курапика, взглянув на электронное табло, ужаснулся застывшим на экране градусам. Минус двадцать четыре в начале ноября – явная аномалия, и, похоже, никто из прибывших из столицы к ней готов не был – люди, плотнее теснясь друг к другу, отчаянно укутывали тонкими платками шеи и застегивали под горло пуговицы осенних пальто.       В такой неожиданный мороз разглядывать случайных попутчиков никто не спешил, и втайне от чужих глаз Леорио, припав одним плечом к стеклу, своей медвежьей ладонью сокрыл пальцы Курапики от забегающего в распахнутые двери ветра.       Немногим позже автобус, покачнувшись, тронулся. Белый бок круглого самолета, отразив яркие фары, блеснул на прощание своим пассажирам, и через пару минут автобусные двери распахнулись напротив здания аэропорта.       Отпуск подошел к концу. Показались из-за дверей знакомые ленты выдачи багажа, полицейские с собаками и заставленная рядами машин парковка, просвечивающаяся через стеклянные стены терминала. Ощущение столицы, вместе с витавшим в ней запахом дорогой жизни, совсем резко развеялось.       На включенный после режима «полета» телефон пришло сообщение:       Как добрались? Надеюсь, вы первым делом ко мне? Сеца по вам так скучает!       К отправленному Гоном сообщению была прикреплена фотография, где растянувшаяся на диванной подушке рыжая бестия совершенно очаровательно потягивалась, демонстрируя белесое пузико.       – Я так по ней соскучился, – заглядывая через макушку Курапики, протянул улыбнувшийся фотографии Леорио. – В нашей кровати только ее по ночам и не хватало, – как на духу выдал он, получив легкий тычок в бок.       – Лео, – имя служило предупреждением.       – Да вокруг нас же никого нет. Да и кто вообще слушает чужие разговоры? – стоящий совсем неподалеку от них крупный мужчина после этих беспечно выпаленных слов смерил ожидавшую багаж парочку взглядом.       Курапика молча ступил шаг от мужа в сторону да, напечатав Гону быстрый ответ, чтобы тот ждал их в течение нескольких часов, отошел от толпы подальше, оставляя вылов сумки на Леорио.       Крупный незнакомец проводил его долгим взглядом, но совсем скоро отвлекся, принимаясь изучать галдящую свору малышей, с веселыми криками бросившихся врассыпную по терминалу.       Курапика, впрочем, его взгляда не заметил. Подойдя к толстому стеклу, служащему стенкой, он устало, после долго полета, припал к нему плечом и выдохнул, в который раз коря себя за несдержанность. Пусть и не любил он афишировать их отношения и не слишком жаловал определяющие род их связи разговоры, но в этот раз Лео не сделал ничего из ряда вон выходящего. Одна лишь фраза, произнесенная не так уж громко, вряд ли могла бы привлечь к ним внимание. Но привыкший к сдержанности Курапика вновь оборвал любые упоминания их связи при посторонних. И дело было даже не в ориентации – напрямую еще никогда ему в укор ее не ставили. Тут больше проявлялись его убеждения, в которых личное должно было оставаться личным и не становиться общественным. Как в пословице говорится: счастье любит тишину. Курапика с этой народной мудростью был всецело согласен. Рассказать о том, что у него есть пара, если кто-то интересовался, он мог, но никогда не вдавался в подробности своей личной жизни. И каждый раз, когда на работе заводили очередной разговор о вторых половинках, он глубже уходил в реализацию поставленных на день задач, предпочитая отдаваться делу, а не сплетням.       Телефон в кармане вновь разродился вибрацией. Люди вокруг, получая свой багаж, постепенно расходились. И сейчас в зале выдачи осталась совсем малая часть прибывших пассажиров. Рука потянулась достать из пальто телефон, а взгляд серых глаз метнулся к выделяющейся на фоне остальных длинной фигуре, и, будто почувствовав взгляд, Леорио, обернувшись, недоуменно пожал плечами – их сумка так и не показалась из-за транспортировочной ленты. Курапика едва заметно улыбнулся.       На загоревшемся экране сообщение от Гона смахнулось случайно в сторону, и, открывая мессенджер, Курапика удивленно обнаружил сотню-другую сообщений в рабочем чате, предусмотрительно выключенном с оповещений перед отпуском. Раньше рабочая группа оживала лишь изредка, когда кто-нибудь решал поделиться «суперважной» новостью или у кого-то был день рождения. Последнего вроде бы перед отпуском Курапики не предвиделось, иначе с него бы вытащили деньги на подарок. А ничего важного наверняка в двухстах с лишним сообщениях не было, так как лично никто с работы ему не писал.       Так, оставив разбор рабочего чата до лучших времен, Курапика попереписывался немного с Гоном, поздравившим их с возвращением, как перед ним появился Леорио, закинувший небольшую спортивную сумку их вещей на плечо.       – Представляешь, она была последняя, – счастливо оповестил возбужденный голос. – Никогда еще мне багаж последним не выдавали! После нашей сумки даже лента остановилась.       – Вот уж и правда есть чему порадоваться…       – Прикольно же!       Наверное, в каком-то понимании это действительно было «прикольным», но Курапика, оглядев опустевший зал, радости мужа не разделил. Спрятав телефон в карман и вспомнив о предстоящем холоде, он поежился.       – На остановку? – уточнил на всякий случай он, и Лео, достав свободной рукой из кармана телефон, продемонстрировал приложение для заказа такси, где на карте перемещалась по нарисованному маршруту желтая машина.       – Поедем до машины на такси, а там к десяти будем у Гона, – произнес он, кивая на выход, и, успевая опередить вопрос последовавшего за ним мужа, добавил: – Мы еще не настолько нищенствуем, чтобы в такую погоду тащиться на автобус. Лекарства всяко дороже такси обойдутся. А зная тебя, готов предположить, что они непременно нам понадобятся, если ты переохладишься.       Ступая вслед за широкими шагами Леорио, Курапика спрятал в крае тонкого шарфа улыбку и принялся следить за перемещением желтой машинки, что секундой следом застряла прямо посреди дороги. Впрочем, стоило им двоим пересечь терминал прилета, оказавшись рядом с выходом, где сеть ловила лучше, такси по карте телепортировалось к месту отправления, а вверху экрана всплыло уведомление, сообщавшее о прибытии машины.       – Три-девять-один красная, – озвучил Курапика высветившиеся цифры автомобильного номера.       – По всей видимости, вон та, – указал на въезжающую на парковку машину длинный палец, и следом он же запрокинул на светловолосую голову капюшон. – Прошу тебя, только не свались с температурой, ладно?       – Я уж постараюсь. А ты подумай лучше о себе. Сам знаешь, заботливая мамочка из меня отвратительная.       Леорио его словам хмыкнул. И правда, в терпеливой и нежной заботе Курапика был совсем не силен – за больным человеком ухаживал, но беспокойство прятал за горячностью и плохо сокрытым раздражением, предпочитая лишний раз найти себе срочные дела, чем приносить в кровать супчики с компотами.       Красная машина тем временем припарковалась сразу за пешеходным переходом, соединяющим терминал и парковку, и, набравшись смелости, Курапика первым шагнул за пределы теплого воздуха, нагоняемого у дверей. Холод вновь мгновенно пробрался к его коже, а рассыпчатый снег, укрывающий тротуарную плитку, забрался в короткие осенние туфли. Стоило поспешить к машине. К счастью, она и правда оказалось той самой, из приложения! Однако сей факт совершенно не отмел того, что за короткую минуту на улице тонкое пальто, подобно шелковому халату зимой, оставило тело один на один с разбушевавшейся погодой.       – О, не ожидали таких морозов, да? – когда пассажиры очутились в прогретом салоне старенького седанчика, напоминающего их собственный, водитель, не скрывая веселья, затараторил: – Это как морозы у нас ударили, еще ни разу по погоде одетого никого из аэропорта не забирал! Это вы еще ничего, в пальто осенних! Я тут на днях девушку в тоненьком плаще забирал! Смотреть на нее тошно было. Вся тряслась, как лист осиновый. Мне ее аж жалко стало! А еще молоденькая такая…       Всю оставшуюся дорогу таксист, найдя в лице Леорио благодарного слушателя, не унимался. Вещал то о погоде, то об аэропорте, а, затем, узнав, что пассажиры его вернулись из столицы, не унимаясь, заговорил о сыне, что пару лет назад с женой переехал в нее в поисках лучшей жизни. И, как и всегда было на словах, добился несказанных успехов! Работал в престижной фирме, квартиру в ипотеку купил недалеко от конечной метро и даже ждал первенца.       С таким водителем Курапика бы, наверное, сошел с ума, оставшись один на один, но его общительный муж любезно принял весь удар на себя.       Когда же наконец машина остановилась у ворот платной парковки, и таксист, распинаясь в пожеланиях скорее добраться вернувшимся туристам до дома, отсчитывал сдачу, Курапика от неожиданного прикосновения к плечу распахнул на мгновение прикрытые глаза, оказываясь в реальности, где дорога за секунду была преодолена. Видимо, голос старичка за рулем подействовал на него усыпляюще.       – Выспался? – когда машина такси, прибавив газу, скрылась за поворотом, спросил Лео.       – Немного.       К разговорам на улице погода не благоволила, а потому, кивнув друг другу и молча распределив обязанности, вернувшаяся с отпуска пара поспешила поскорее оказаться дома.       В пару-другую широких шагов Курапика подскочил к машине, разблокировал ее и сгреб жесткой щеткой шапку снега с лобового стекла и капота. Ветер, как обычно, совсем некстати дующий прямо в лицо, подбросил на его нос и щеки колкие снежинки, и, приведя машину в более-менее пригодный для передвижения вид, Курапика прыгнул на водительское сидение. Спешно завел покряхтевший от холода мотор и включил обогрев.       Леорио появился немногим позже. Разобравшись с оплатой, он парой резких движений дочистил снег, да, передернув плечами, прыгнул на соседнее сидение.       – Вот же нам повезло, конечно, с водителем. Даже у меня чуть голова от этого болтуна не разболелась. Ты, наверное, бы совсем извелся, если б не заснул, – слишком бодро для человека в одним лишь коротком пальто проговорил Лео. Курапика даже подумал съесть быстренько остаток найденной в салоне шоколадки, пока его муж отвлекся на ремень безопасности, но все же совесть не дала ему провернуть коварный план, и мгновением позже Леорио наткнулся на протянутый ему мерзлый батончик «Пикник».       – В бардачке нашел, – пояснил Курапика в ответ на удивленный взгляд. – А с таксистом ладно. Я бы его и не слушал. Главное, что машина у него теплая была, если бы очутился в такой же, как наша сейчас, то точно на работу бы завтра не вышел, – упоминание о работе тут же заставило всплыть в голове уведомления о непрочитанных сообщениях в чате, но руки Курапики до телефона так и не добрались. Сначала они оказались в перчатках, что всегда лежали в машине на случай грязных работ, а затем на руле.       Старенькая, но всей душой любимая машина жалобно скрипнула замерзшими тормозами и уверенно покатилась по шапкам рыхлого снега. Леорио настроил радио, и взревел под капотом мотор, когда черная «девочка», названная так еще в первый день после покупки, вывернув длинной мордой на дорогу, рванула по разгоночной полосе.       На приборной панели время показывало семь минут десятого, когда узкий двор перед домом Гона осветили тусклые желтые фары. Припарковаться в столь поздний час можно было и не надеяться, а потому, притормозив у нужного подъезда, Курапика высадил Лео, наказав тому вернуться как можно быстрее. Вскоре синяя переноска пристроилась на заднем сидении, и оказалось, что все дела вполне вмещались в один вечер. Почти все – с готовкой и стиркой можно было разобраться завтра.       Леорио с Курапикой в этом вопросе был солидарен, а потому, когда они наконец переступили порог дома, оба повалились на кровать – набираться сил перед рабочим днем. О двух сотнях сообщений в чате Курапика так и не вспомнил, спокойно досыпая свой крайний отпускной день в счастливом неведении.       Реальность обрушилась на него утром понедельника. Так и не удосужившись проверить почту, он, вышагивая в спрятанном под пуховиком наглаженном с утра Леорио костюме по темному холлу, кивнул у лифта Сенрицу, своей коллеге, привычно ожидая в молчании добраться до рабочего места. Вот только в этот день все пошло не по плану. Девушка, взглянув долгих несколько секунд на совершенно спокойного Курапику, неожиданно спросила:       – Ты ведь знаешь, что с завтрашнего дня у нас новый начальник? – вопрос этот, отразившись от железных дверей лифта, ударил по барабанным перепонкам, подобно гонгу, разносящему дурную весть.       Курапика не знал. Более того, всецело полагал, что это место по наступлению подходящего времени будет его.