Лучший друг (кошмар) семьи

Героиня Наступило утро. Я не проспала и жалкой минуты. Просто лежала с широко раздвинутыми ногами, слушала, как сердечный ритм замедлялся, и процессы в организме возвращались в норму. Лёгкие всё также разносили кислород, сердце неустанно качало кровь, а живот урчал в нетерпении растворить пищу. Сухость во рту досаждала, но не в достаточной степени, чтобы я что-то делала. Через час или два мочевой пузырь решил заявить о себе. Вода нервировала своим движением, в голове почти мелькнула мысль о том, чтобы встать и пойти в уборную. Нет. Я мертва. Мёртвые не ходят в туалет. С десяток минут ещё валялась на диване, но жидкость в организме требовала выхода. Я не была в том возрасте, когда в пределах нормы ходить под себя, потому не без усилий поднялась. Медленно, лениво, каждое движение пропитывали болезненные спазмы — особенно в нижней части тела. Запястья по-прежнему ныли от верёвок, но любое чувство меркло в сравнении с той резью, которая была меж ног. Подняла глаза к потолку, давление играло злую шутку. Очертания предметов оставались размытыми, но спустя десяток секунд я разглядела то, что перевернуло моё восприятие с ног до головы. Камера видеонаблюдения. В голове вспыл день, когда в нашу квартиру пробрались воры. Это случилось примерно три года назад. Вся семья поехала к бабушке на выходные, так что дом остался без присмотра. И когда чужие начали шуршать в наших дверях, надеяться на соседей было просто наивно — пугливых мышек не волновало происходящее, если оно не касалось их собственных жилищ. По возвращению мы обнаружили, что квартира перерыта от порога до балкона, а вещи разбросаны повсюду. После того случая родители озаботились нашей безопасностью. На кухне, в коридоре и в гостиной расставили камеры видеонаблюдения, установили сигнализацию, чтобы не повторять неприятный номер. Губы искривились в улыбке. А затем я расхохоталась. Так громко и отчаянно, что не верила, будто это я. Нервное представление длилось некоторое время, пока не сползла на пол от усталости и ужаса осознания всего произошедшего. Поднялась с кровати, прошла в ванную. Задрала футболку и тяжело выдохнула. Глядя на разводы крови и поганой спермы меж бёдер, меня тянуло облегчить желудок. Самое яркое желание за последние несколько часов. Слёзы были выплаканы, болезненные спазмы не утихали, а к ним прибавилась мигрень. Однако больше всего хотелось блевать. От ужаса. И вместе с желудочным соком выплюнуть внутренние органы до единого, чтобы, наконец, сдохнуть. В голове только роились мысли — странно-радостные в подобной ситуации — о том, что период овуляции миновал. Придурок решил не использовать резинку. Даже беглая идея о том, чтобы заиметь от этого создания дитя, отравляла изнутри. Мучила сознание, терзала сердце. Господи, какая мерзость. Даже если бы его семя оплодотворило меня, я бы не раздумывая сделала аборт. Не стоит оно того, и пусть Господь по всей строгости осудил бы меня после смерти. От несдержанного существа рожать не намерена. Я чувствовала, как выделения ублюдка размазывались о ляжки при малейшем движении. Кровь засохла, смешиваясь со спермой, и отдавала мерзким запахом. Остро ощущала необходимость принять горячий душ и безжалостно стереть верхний слой кожи в кровь. Что обязательно сделаю. Но сперва кое-что важнее. Я набрала номер, на который не звонила ни разу в своей жизни. На том конце услышала приветствие. — Вы позвонили в 103. Как вас зовут, и что случилось? Я представилась, на выдохе ответила: — Меня изнасиловали. Девушка-оператор молчала несколько секунд. Они показались мне бесконечно долгими. — Как давно это произошло? — Пять, может, шесть часов назад. — Мы пришлём на ваш адрес бригаду "скорой". Не меняйте одежду, не мойтесь, пожалуйста. Помощь прибудет. — Благодарю. Завершила звонок. Сразу после сделала фотографии своего тела, в том числе бёдер со следами засохшей крови и спермы. Промежность тоже не осталась без внимания. Синяки на ногах, засосы на шее — всё отпечатывалось в памяти телефона. Когда посмотрела на себя в зеркало, то не узнала собственное отражение. Спутанные волосы, лопнувшие сосуды и покрасневшие белки глаз, лицо опухшее с разводами от слёз и слюней. Шея с бордовыми отметинами — я с трудом сглотнула ком в горле. Подступила новая истерика, но я глубоко задышала. Плотно закрыла глаза, отошла от зеркала. Бригада приехала минут через тридцать. Меня направили к следственному врачу для заключения медицинского подтверждения. Он вёл детальные записи с моих слов. Далее был осмотр. Доктор взял остатки семени. Вагинальное отверствие имело не самое лучшее состояние: повреждённые частицы гимена украшали мои губы, а кровавые подтёки вызывали хмурые морщинки на лице врача. Твоё отношение к собственной неприкосновенности меняется после изнасилования. Нет больше девочки четырнадцати лет, которая боится гинеколога на медкомиссии. Она не привыкла отвечать на вопрос о сексуальных отношениях. Ты — расссказываешь в какой позе, как грубо и сколько раз над тобой надругались. Она стесняется, когда врач просит поднять одежду и проводит пальпацию в целях обнаружения возможных образований; девочка проклинает себя за то, что соски против воли напрягаются. Ты — с широко расставленными ногами чувствуешь, как гинеколог берёт мазок, и думаешь только о том, насколько неприятно теперь проникновение чего-либо. Я сидела в том кресле и размышляла. О разном. О том, что в четверг контрольная по физике. Что я давно не готовила выпечку. И даже о том, что мой второй поцелуй случился с человеком, который меньше всего того заслуживал. Какой идиотизм. Рассуждаю про поцелуи и их правильность, пока следственный врач составляет протокол, изучая мою промежность. Есть в этом что-то ненормальное. Незаурядное, я бы сказала. Доктор передал соответствующие инструкции, я поспешила домой. Надо смыть с себя любое напоминание об этой ночи. И поскорее. Выкрутила кран до упора на горячую воду. Включила — надрывный крик вырвался из груди. Я орала не оттого, что кожу реально жгло, нет. Только потому, что ощутила, как меня разрывало изнутри. Кровь так и норовила пробить плоть, вытечь до последней капли. Я была бы не против, вот только что-то сдерживало живительную влагу. Лёгкие сдавило, дыхание стало рваным, а струи воды плавили тело. Не знаю, сколько прошло времени, но крик понемногу сошёл на нет. Я опустила руку на внутреннюю сторону бёдер и с отвращением нащупала семя Свечникова с остатками засохшей крови. Немного поводила пальцами, желая убедиться в реальности происходящего. Затем стала с силой растирать. Ногти впивались в ляжки, задевая половые губы, и ощущения вдруг обострились. Перенесли в прошедшую ночь. — Virgo intacta... — Ч-что? — Девственница! Я рефлекторно дёрнулась, убрала руку и продолжила стоять под горячим потоком. *** Прошло двенадцать дней Первую неделю я не ходила в школу. Забила на неё, на беспокойные сообщения Кати. Не открывала дверь, когда подруга стучала в неё. Слух только улавливал отдельные обращения. "Подруга, что-то случилось?" "Открой дверь, и мы поговорим". "Брось, ты не можешь просто целыми днями валяться в постели". Через несколько дней она оставила меня в покое. Я благодарила её, потому что не смогла бы рассказать, даже если бы захотела. Не смогла бы из раза в раз возвращаться в ту кровавую, громкую ночь. Я решила, что Катя узнает всё в нужный момент. Все узнают. Но только когда я приму действительность и проживу её. Засосы с тела исчезли, как и синяки от верёвок. Я почти перестала чувствовать запах воска при каждом вдохе. Забыла, насколько тяжёлое мужское тело, какое напряжённое дыхание у возбуждённого человека. Однако всё ещё слышала в звуке половиц поскрипывание дивана в гостиной, когда его бёдра вдалбливались в мои. Это оставалось со мной очень долгое время. А возвращение родителей неумолимо приближалось. Я долго думала, как могла бы им сообщить о том, что произошло. — Мам, пап, помните друга нашей семьи, Лёшу? Конечно помните, вы же оставили ему ключи от квартиры. Так вот, он изнасиловал меня. Но я в порядке, правда! Может, пригласим его на чай? Как будто всё нормально, будто так должно быть. Я приходила в себя. Постепенно, неторопливо, но всё же. Если внешние раны зализывала с умением, то над внутренними придётся долго работать. Собственными силами я не обойдусь: надо обратиться к специалисту. Но сейчас пора возвращаться в течение жизни. Валяться безвольным овощем, конечно, интересно, но не настолько, чтобы раствориться в данном состоянии. *** В следующий понедельник пришла в школу. На вопросы учителей и одноклассников о том, где я пропадала, красноречиво отмалчивалась. Если первые видели моё состояние и особо не докучали, то последние приставали с ещё большим интересом. Недавно поняла, что за совершенно дурацкая ситуация, когда ты гуглишь, как писать заявление. Чаще объясняют на примере ограбления, кражи, но мой случай отличался. Хотя что-то у меня несомненно украли. Отобрали силой, выскребли изнутри безжалостно и ненасытно. Случай кажется практически забавным, когда после прочитанного совета я со спокойным лицом сажусь и пишу наброски заявления об изнасиловании. Представляю, как это будет в реальности, в "чистовик". Наверняка, форма заполнения должна оставаться краткой, ёмкой, однако я исписала весь лист. Буквы были маленькими, но понятными. Осталось только надеяться, что служители правопорядка не бросят его в мусорную корзину по "невнимательности". Впрочем, я довольно быстро отбросила сомнения и страхи о том, что делу — в нашей-то глубинке — дадут нешуточную огласку. Потому собралась с силами, решила действовать наверняка. За пару дней до приезда родителей пошла в отделение полиции и подала заявление. На сей раз настоящее. В двух экземплярах: один для органов, а другой для проставления штампа. Работник регистратуры принял заявление и зарегистрировал в специальной системе. Затем дал что-то вроде талончика. С улыбкой на лице я слушала слова мужчины за стойкой. "Ваше заявление принято. Оно будет рассматриваться сроком в течение тридцати дней. Если будет какая-то информация, мы вам сообщим". Я покинула отделение и впервые за долгое время вдохнула полной грудью. Мне правда хотелось верить, что в ближайшем будущем моя жизнь сменит свой оттенок на более светлый. А до тех пор — надо готовиться к приезду родителей. Как насчёт вкусного ужина? Отличная идея, чтобы отвлечься. *** Прошло чуть больше недели, когда со мной связались. Дело набирало ход. Сотрудник полиции позвонил мне, пригласил в отделение. Сообщил номер служебного помещения и имя должностного лица по моему делу. Не забыл также упомянуть последствия неявки. Конечно, всё строго, с дисциплиной на уровне. Я пришла на следующий день. Меня встретил рослый мужчина немногим старше отца. На вид очень суровый, но стоило услышать его голос, я быстро отбросила растерянность. — Гражданка Плетнёва? — Да. — Здравствуйте. Меня зовут Евгений Анисимов, я — следователь по вашему делу. Я представилась, мы пожали друг другу руки. Его ладонь сжимала крепко, но не слишком. Я была благодарна, что голос оказался не таким устрашающим, как внешний вид. В рабочей форме, за широким столом мужчина выглядел как человек, которому можно доверять. И его ясный аккуратный взгляд располагал к тому. — Я изучил материалы по делу, однако общение с бумагами и с человеком — вещи разные. Вы понимаете? — Конечно. — Сегодня я пригласил вас, чтобы получить дополнительные сведения. Было бы отлично, если вы ответите на некоторые вопросы, окажете содействие. — Говорить правду, и только правду? — Я неловко улыбнулась. Пальцы сжали ткань брюк под коленкой, но тремор быстро сошёл. Анисимова не смутил мой настрой. Даже наоборот — следователь понимающе поджал губы, кивнул. — Рад, что вы настроены решительно. Обещаю вам: я доведу дело до конца, и мы засадим этого подонка надолго. Невольно вырвался смешок. Меня почти растрогали слова мужчины. Потому что пришло осознание: я не одна, всё идёт хорошо. — Благодарю. Что вас интересует? — Прежде всего, должен предупредить, что если вы не готовы говорить сейчас, мы можем перенести встречу на некоторое время. В этом деле важно, чтобы оба были расположены к беседе. Иначе всё бессмысленно. Вы готовы к разговору? — Я ждала этого момента много дней, следователь. Думаете, отступлю на финишной прямой? — Не думаю. — Тогда давайте приступать. Вам рассказать о случившемся с самого начала в деталях? — Если можете. Я глубоко вдохнула в надежде собраться с мыслями. Шестерёнки в голове завертелись. Я вновь перенеслась в ту ночь. Встретилась взглядом с Евгением, выдохнула. — Думаю, всё началось с первой встречи... Я рассказала всё. О личности моего палача, времени, месте совершения преступления. Обстоятельствах и способах насилия, которыми Свечников не брезговал. Говорила тогда очень много. Высказывала каждую деталь, которая казалась важной — кто знает, какой шаг мог стать решающим. Прятала слёзы глубоко внутри, чтобы не растянуть разговор до ночи, и не сбить настрой. Следователь слушал с особой внимательностью, задавал уточняющие вопросы, записывал отдельные высказывания на бумагу. Я верила, что смогу победить, и вера эта пропитывала мои слова. В конце беседы следователь угостил меня горячим шоколадом и оплатил такси до дома. Когда я вернулась, родители накрывали на стол, говорили, как у кого прошёл рабочий день. У них была своя идиллия. Даже представить не могли, что случилось с их дочерью, пока они находились в командировке. Впрочем, быть может, никого это не волновало в той мере, чтобы озаботиться. Я натянула улыбку, прежде чем зайти на кухню. Сегодня маски останутся на актёрах. И завтра. И послезавтра. До момента, пока главный критик не объявит вердикт представлению. Одним заключением доктора дело, конечно, не ограничивалось. Следователь знал о наличии камер в гостиной, подключил своих технарей, чтобы те изъяли записи. Мы изучили всё досконально. Смотреть на собственное изнасилование со стороны оказалось очень странно. Сначала он завалился в гостиную, зажёг и расставил свечи — точно для обряда — и после принялся за верёвку. Он связал мои руки очень крепко, с завидным умением. Я смотрела, и с каждой секундой чувство отвращения росло во мне. Он готовился, планировал своё деяние. Возможно, не один день. На долю секунды осознание такой дотошности потешило мою гордость, но морок быстро покинул голову. Он залез на диван. А когда протянул руку и коснулся моего лица, я начала просыпаться. Дальше всё, как тогда. Крики. Мозоли от верёвок. Кровь меж бёдер... Я с необъяснимой жадностью смотрела на то, как меня истязали. Сейчас процесс вызывал смешанные чувства: омерзение и знание того, что всё закончилось. Я в безопасности. Этот человек не причинит мне вреда. В очередной раз убедилась, насколько являлась беспомощной в тот момент, слабой. Снова проступили слёзы, но я быстро загнала их вглубь себя. Поплачу от души, когда всё закончится. Анисимов попросил прокрутить запись той ночи, когда мы спали в гостиной. Сначала всё было спокойно, ничего необычного, подозрительного. Но через пару минут Свечников засунул руку себе в штаны и начал ею двигать. Я же прислонилась к спине мужчины и даже помыслить не могла, что он вытворял нечто подобное. Мастурбировал, пока я впадала в объятия сна. Господи, почему именно я? Дальше ещё запись с кухни. Когда его бёдра прижали мои к раковине, а изо рта вырывались непристойные речи. Желудок не выдержал — меня вырвало. Сплёвывая кислоту, я думала о том, что этот человек не сможет опуститься в моих глазах ещё ниже. Однако мнение было ошибочным. Самое интересное предстояло впереди. *** Месяц спустя Строгий голос заполнил свободное пространство. — Открыто слушанье дела по обвинению в изнасиловании по статье 152, часть 3 Уголовного кодекса. Обвинитель, — судья кивнула в мою сторону и назвала. — Обвиняемый — Свечников Алексей Игоревич... Стук клавиш секретаря забивал гвозди в гроб. И нет, не мой. В гроб человека, который оказался по ту сторону закона. В зале суда задействовались все имеющиеся доказательства. Артём свидетельствовал против него, сказал, что Свечников ему угрожал. Я не знала о том, и глаза мои открывались всё шире с каждым новым предложением. Объявились также некоторые соседи. Кажется, тётя Марта с пятого. Она бегала глазами по залу, пока рассказывала о том, что слышала крики в ночь преступления. Я смотрела на неё с толикой благодарности, а у самой в голове мысль:"Почему ты не вмешалась, тётя Марта? Почему тихо сидела в своей квартире и не предприняла ничего?" Хотя, правды ради, сейчас я была рада тому, что женщина всё же решилась заговорить. Конечно, самым весомым и главным из доказательств стало видео, которое мы загрузили из камеры. Родители не хотели смотреть, когда узнали о нём — наотрез отказались. Однако сейчас изучали материал досконально. Мама рыдала и утиралась платком, обильно пропитанным её слезами. Папа с едва сдерживаемым отвращением смотрел на действо и бросал гневные взгляды на "друга семьи". С недавних пор слишком близкого. Я смотрела на терзания родителей секунд пять от силы, после чего посмотрела на него. Наши взгляды встретились — стало понятно, что он уже какое-то время наблюдал за мной. Сейчас моё лицо не заливали слёзы, его не исказила гримаса ужаса и боли, как в момент свершения всего. Нет. Я нацепила маску безразличия. Старалась спрятать за ней всё то, что терзало изнутри. Смотрела в карие глаза напротив и видела в них толику раскаяния — самую малость. Но то, что скрывалось за пеленой сожаления, вызывало дрожь по всему телу и форменный ужас. Он... он бы повторил это. Несомненно. В его мрачном взгляде я видела единственную строку: жалею лишь о том, что второго раза не будет. Процесс заседания проходил довольно активно. Я оказалась права насчёт ажиотажа: в зале собралось множество зевак, которые не имели и малейшего понимания дела, однако с течением времени почти все встали на мою сторону. Сочувственно охали, когда открывалось новое обстоятельство или прокурор выдвигал очередную речь обвиняемому. Я же за своей трибуной не заметила, как прошли часы. В какой-то момент ещё раз посмотрела на Свечникова: выродок снова прожигал меня взглядом. Губы скривились, и я почувствовала, как омерзение наполнило мой рот вместе с густой слюной. Сглотнула, заметила, как судья поднялась. Все встали за ней, мои ноги едва тряслись. Затем прозвучал вердикт. — Суд постановил: признать Свечникова Алексея Игоревича виновным в совершении преступления, предусмотренного частью 3 статьи 152 Уголовного кодекса, с такими отягчающими обстоятельствами: состояние опьянения, как потерпевшей, так и преступника; физическое принуждение, а именно — связывание. Назначить подсудимому наказание — двенадцать лет лишения свободы с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Срок наказания исчесляется с момента фактического задержания подсудимого. Стук молотка забил последний гвоздь в гроб подонка. *** (X — The Retuses) Его закрыли на двенадцать лет. Невыразимо маленький срок для того, кто физически и психологически истязал другого человека. Нанёс травмы, которые не излечит ни один доктор, не проработает ни один психолог, которого следователь предоставил. Он сломал меня. Вот так просто, в одночасье. Зато сам получил удовольствие — ведь что ещё нужно для счастья? Сожалею, что наше законодательство не рассматривало принудительную кастрацию, как форму наказания. Искренне жаль. Он стал моим первым во многих аспектах. Первым примером мужского внимания. Первым мужчиной. Насильником и палачом — надеюсь, станет и последним. Уверена, что в ближайшие годы — если не до конца дней — я не подпущу к себе ни одного представителя другого пола. Кто знает, сколько из них скрывают свои низменные желания поддасться зову похоти? Как показала практика, даже самые неприметные таят в себе гниль. Я виновата в том, что родилась женщиной. В том, что обладала хоть сколько-нибудь приятной внешностью, что не сбежала из дома после первого звоночка. А впрочем... Когда он был — первый звоночек? Когда Алексей прижал меня к раковине? Захмелевший шептал пахабные вещи девушке, вдвое младше него. Или когда подарил "Лолиту" вместо дурацкой сопливой книжки про любовь подростков, которая заканчивается хорошо? А может в тот самый день, когда мы впервые встретились? И его сердце — одинокое, холодное, безнадёжное — открылось для маленькой девочки. Наверняка тогда он не подозревал, на что его обрекала странная привязанность. Однако избавляться от неё, пока была возможность, пока не достиг точки невозврата Свечников просто не счёл нужным. Он виновен в преступлении против человечности. Нарушил заповедь "Не убей". Потому как убил меня. Едва ли физическая смерть шла в сравнении с тем, что он сотворил. Когда умирает твоё тело, тебе становится всё равно: какая погода за окном, какую оценку получишь за контрольную или какой фильм посмотреть вечером. Ты просто перестаёшь жить — и всё, ничего не сделаешь. Но когда умирает душа, тело продолжает существовать — к сожалению или к счастью. Это уже не жизнь. Скорее, её пародия. Тебе приходится нести в себе это. И не проходит ни дня, чтобы ты о том не думала. Сколько бы сеансов психолога не посетила, как бы долго не убеждала себя в том, что отпустила ситуацию и тебе "больше не больно" — всё ложь. Подсознание любезно подбрасывает воспоминания о случившемся. Ты не хочешь вновь проходить через это, но разве кто-то спрашивает? Так что в итоге хуже: покинуть мир и обрести покой в ином, или всю жизнь проносить клеймо травмированного человека? Я знаю ответ на этот вопрос. Надеюсь, что вы нет.