Грешники

      Вечер потихоньку окутывал улицы. Матовая поверхность вазы, стоящей на подоконнике, не давала ни единого отблеска от предзакатного солнца, которое настырно светило сквозь прозрачные шторы. Розы уже начали вянуть, утрачивая былую красоту, но от этого угасания веяло особенным шармом.       Отец Авель стоял перед окном и всматривался в даль. Сегодня он был особенно задумчив и всецело ушёл в свои мысли. Размышления о добре и зле затеяли в голове оживленную дискуссию — спор о черном и белом. От внутреннего монолога его отвлек несмелый стук в дверь.              — Войдите, — спокойно произнес Авель.              Дверь со скрипом распахнулась, и в комнату вошла милая девушка. Она была одной из сирот приюта при церкви Святого Лазаря.              — Святой отец, я зашла напомнить про вечернюю проповедь, — робко заговорила девушка.       — Спасибо, Мария. Прекрасно, что напомнила. Собери всех в главном зале, давайте сегодня вместе насладимся красотой храма.       — Хорошо, Отец Авель.              Девушка вышла, и пространство снова заполнила тишина. Безмолвие ласкало уши. Авель опять мог слышать ментальные голоса в голове, а доверял он только им. В душе Авеля таилось презрение. Оно пожирало каждую клеточку тела, заставляя все пуще расправлять плечи и кривить рот в надменной усмешке. Показать эту личину Авель мог лишь наедине с собой. Он считал людей недостойными. Смеялся над их пороками, господствующими над наивными сердцами. С честью отпуская грехи, Авель тешил свое самолюбие и чувствовал власть над глупцами, оступающимися день за днем. Он был молод, но уже стал Святым отцом — еще один повод для гордости.              Авель подошел к зеркалу, поправил колоратку, смахнул пыль с рукавов сутаны и вгляделся в отражение. Немного усталые серые глаза с интересом изучали красивое лицо: светлая ровная кожа, как у юнца, не имела ни единого изъяна, бархатные губы, готовые нести истину в мир, и родинка над ними, словно драгоценный камень, красовалась темной, почти черной точкой. Расчесав русые непослушные волосы, Авель убрал густую челку за уши. Он был полностью удовлетворен своим внешним видом и, не теряя больше ни секунды, отправился на выход.              Через стекла разноцветных витражей в зал проникали остатки уличного света. Авель шел по коридору между рядов деревянных лавок, усеянных детьми разных возрастов — те ожидали начала проповеди. Он дотронулся до серебряного креста на груди, когда его взгляд упал на новичка, что недавно появился в приюте. Юноша был старше остальных детей, он следил за ними и помогал в храме. Его звали Иосиф. От чего-то при виде него у Авеля щемило под ребрами. Отмахиваясь от ненужных мыслей, Святой отец преодолел несколько ступенек и встал за амвон.       Он с заботой оглядел присутствующих, поприветствовал и начал проповедь. На самом деле Авель чувствовал свое превосходство, верил в то, что чище и правильнее других. Наставляя на путь истинный неокрепшие умы, он мнил себя посланником Господа.       Авель рассуждал о Рае и Аде, об Ангелах и Демонах. После каждого нового слова дышалось легче — словно вырастали крылья за спиной. Святой отец настойчиво избегал пытливых глаз Иосифа. Тот смотрел в упор, будто желал прожечь дыру в спрятанном под сутаной теле. Авелю казалось — карие глаза мысленно раздевали его. Становилось не по себе. Продолжая речь, он гнал прочь разыгравшееся воображение, обращаясь к молитве. Знание которой в очередной раз давало возможность почувствовать себя на уровень выше остальных.              После окончания проповеди радостные ребята окружили Авеля, он благостно уделил внимание каждому: кого потрепал за щеку, кого ласково погладил по макушке, пожелал доброго вечера и спокойной ночи — сама святость спустилась до молодой паствы. Иосиф стоял поодаль, намеренно не влезая в суматошную толпу. Он выжидал подходящего момента.       Наконец суета вокруг рассосалась. Дети, похожие на вылупившихся цыплят, нуждавшихся в материнском внимании, начали расходиться по комнатам. Авель тоже собрался пойти к себе и насладиться благостным уединением, но его остановил знакомый голос.              — Святой отец! — Иосиф окликнул удаляющийся силуэт.              «Как некстати…» — досадная мысль кольнула висок.       — Да. Слушаю, — вслух Авель произнес совершенно иное.       — Отец Авель, я хотел бы исповедаться.              Авель удивленно поднял брови. Рассудок заметался в истерике, язык прилип к нёбу. Авель всячески избегал столкновения один на один с этим юнцом, но Иосиф настырно пытался найти брешь в стене, скрупулезно возводимой Святым отцом. А брешь была. Она находилась в самом темном углу сердца Авеля, тщательно скрытая и охраняемая святыми образами, к которым он внимал бессонными ночами.       Проблемы со сном у него начались после самой первой встречи с Иосифом. Только взглянув на лоснящиеся черные кудри, на нежную, отдающую оливковым кожу, на алые губы, словно омытые кровью Иисуса — Авель утратил покой. Он гнал от себя грешные помыслы, как гонят бесов из одержимых, но на самом деле просто лгал самому себе. Не в силах взять вверх над этой напастью, Авель выбрал благое неведение, тем самым задев свою гордость. Правда с каждым вздыманием напряженной груди сочилась наружу.              Собрав волю в кулак, Авель наконец-то вырвался из забытья, затянувшего его беспокойный разум, и отрешенно спросил:              — Сейчас?       — Да, — уверенно ответил Иосиф.       — Хорошо. Пойдем, — голос Авеля почти дрогнул, но он не подал вида.              Исповедальня скромно расположилась в темном уголке храма. Две фигуры осторожно приближались к ней, будто боялись, что она может исчезнуть. Авель на самом деле обрадовался бы такому раскладу. Страх потерять хладнокровие подступал к горлу удушающей тошнотой.       Иосиф отодвинул бордовую штору и опустился на скамью, колени уперлись в твердую лакированную поверхность. Немного помедлив, по другую сторону кабинки за деревянной решеткой расположился Авель. Сердце отчаянно стучало под каркасом костей.              — Что тебя тревожит, Сын мой? — авторитетно спросил Авель. В умении отпускать чужие грехи его уверенности не было предела.       — Я грешен, Святой отец.       — В такие юные годы? И в чем же твой грех? Тебе всего-то семнадцать. Ты только начинаешь свой путь.       — Вы не намного старше меня, Святой отец. Вам двадцать пять, но вы уже имеете паству. Я вижу, как вы гордитесь этим, умело пытаясь скрыть высокомерие, что камнем тянет вашу душу вниз. Для греха не важен возраст: будь то старик или ребенок — разницы нет. Для Бога мы все равны. Разве не этому учат ваши проповеди?              Авель невольно сглотнул, он почувствовал нарастающее раздражение. Совершенно непозволительные, наглые, но в то же время мудрые речи Иосифа ударили по больному. Сбили холодную спесь. Рука дрогнула. Мысли, закрученные вихрем, ударялись о стенки мозга в попытке найти способ выйти сухим из воды. Авель судорожно искал подходящий ответ.              — Умные слова выходят из твоего рта, но они все так же незрелы и глупы, — наконец заговорил Авель.       — Отчего же? — нескромный вопрос раздался из-за деревянной решетки.        — Не слишком ли ты много на себя берешь? Судить других вздумал?       — Ах, Святой отец! Тоже самое я могу спросить и у вас. Или же, Отец Авель, все же мнит себя помазанником Божьим?       — Да как ты смеешь, наглец?! — Авель не сдержался и повысил голос. Накатило возмущение.              Правда стремилась на поверхность из самых глубин его натуры. Задетая гордость вызвала вспышку гнева, оголяя истинный лик. Он снова прибегнул к молитве в надежде вернуть равнодушие, от безнадежной попытки отвлек звук распахивающейся шторы и темно-карие глаза. Они смотрели до бесстыдства пристально.              — Отец Авель, вы так и не узнали, в чем мой грех! — разрушив все таинство исповеди, Иосиф встал прямо перед ним.              От неожиданности у Авеля случился шок — парализовал и отнял голос. Авель молча моргал, пока по телу бегала колючая дрожь.              — Что же вы молчите? Обычно всегда знаете, что сказать, а сейчас… только тишина. Ну и прекрасно, не стоит ничего говорить, я сделаю это за тебя, Авель.       — Что… что ты себе позволяешь? — лепетал ошарашенный Святой отец.       — Тише… — Иосиф приложил палец к его губам. — Ваше молчание было уместнее. Продолжайте в том же духе, Отец Авель. Просто примите мое покаяние.              Иосиф опустился на корточки и заглянул в глаза обескураженному Авелю. Расширенные зрачки не двигались, словно ждали приговора. Иосиф, как палач, готовый опустить гильотину, взял ведущую роль в этом действе. Он нежно коснулся ладонью побледневшей щеки Святого отца и продолжил говорить:              — Грех мой в том, что я желаю вас. Всем сердцем. Телом. И душой, — к белому лицу Авеля прилила краска, он неловко заерзал на скамье.              — Ты не понимаешь, что творишь! — с тревогой прокричал он. Искушение, переполнявшее его душу, рвалось на наружу, как гной из воспаленной раны.       — Боже! Я же просил вас не размыкать уст! — закрыв рот Авелю, Иосиф с силой надавил ему на челюсть и лишил возможности говорить.              Авель трепыхнулся, схватился за изящную руку, в которой откуда-то взялось достаточно силы, чтобы не дать ему высвободиться из твердой хватки, и обмяк. Иосиф выждал, давая время Авелю на жалкую попытку вернуть способность к речи, но в тишине доносилось только мычание. Иосиф продолжил свой монолог:              — Отец Авель, вы говорите, что я юн и глуп, не зная моей истории. Я был на дне этой жизни, видел зло, но видел и доброту. Мне довелось наблюдать всякое… Даже врагу не хотел бы такого желать. Вы знаете, насколько жестоки могут быть люди? Насколько черны подворотни? Не суть.              Недоумение и гнев Авеля сменились отчаяньем, когда Иосиф приблизился к уху и начал шептать:              — Я порочен, но этот порок не есть зло. Он может стать благодатью. Святой отец, вы тоже порочны… я вижу, как вы смотрите на меня, и знаю, что значит этот взгляд. Ты также жаждешь меня, Авель. Пожираешь глазами каждый Божий день… Но вы трус, Святой отец. Считаете себя выше этого, мните себя праведником, хотя вы тоже грешны. Уймите свою гордыню — она ваше главное преступление! Ты ничем не лучше меня и остальных. Нет в вас никакой святости, Отец Авель. Да! Вы для меня словно Ангел, который дал мне кров и приют! Да! Для меня вы — добро! Но не надо быть таким заносчивым, вы всего лишь человек, и Господь не даровал тебе святость и не выбирал тебя, а вот я… — Иосиф нежно припал губами к покрытому испариной лбу. — Ничего не отвечай. Я буду ждать тебя здесь в полночь. Тогда-то и узнаем, хватит ли тебе воли принять свое настоящее я, Отец Авель, — это было последнее, что сказал Иосиф, разворачиваясь и уходя прочь.              Предоставленный самому себе, ошарашенный Авель еще немного посидел на месте, пока не привел мысли и пульс в подобие хоть какого-то порядка. Встав со скамьи, он поправил колоратку, глубоко вдохнул и направился к себе.              Резко распахивая дверь, Авель влетел в комнату. В этом пространстве можно было не скрывать нахлынувших эмоций. Истерично хохоча, он съехал вниз, все еще оставаясь в дверном проеме. Запрокинув голову, он схватился за растрепанные волосы и слегка потянул их назад. Нелепый припадок завладел рассудком.              — Этот щенок! Да что он о себе возомнил? — Авель разговаривал сам с собой и полз к кровати — слишком неустойчиво. Его все еще потряхивало.              Он рухнул на белую простынь и вскинул руки к потолку, висевшее на стене распятие безмолвно наблюдало за разворачивающейся драмой.              — Да что он может знать? Наглый мальчишка! Я трудился, не покладая рук, сшибая лоб в молитве. Долгие годы шел к тому, чтобы стать тем, кем являюсь. Щенок… — Авель внезапно подскочил и сел. Односпальный матрас промялся под его весом.               Желваки на скулах ходили ходуном от негодования. Медленный и ровный ход часов только раздражал. Авель смотрел в одну точку, переполняемый бурей противоречивых эмоций, что рвались на выход едкими словами, но в тоже время скрутились в комок внизу живота. Возбуждение подкралось незаметно, словно ядовитые змеи, опутало ноги, сковало. Мешало двигаться. Сердце и разум затеяли бунт против друг друга. Эго Авеля было задето. Сжимая в руках простынь — он взвыл.              — Боже, за что ты так со мной? Я верой и правдой служил тебе долгие годы! Разве я не достоин быть ближе к тебе, чем все остальные? Разве я этого не заслужил? Я нес глас твой всем этим заблудшим душам, направлял их на путь истинный… прилежно избегал греха. Как этот юнец смеет рассуждать о тщеславии? Откуда взялось бесстыдство, чтобы играть со мной в игры, напетые дьяволом? За этой невинной и прекрасной внешностью скрывается обольститель! Кто нашептал ему эту блудливую песню? Мне пришлось ее слушать… но я выше этого! Сильнее! Мне не составит труда доказать ему, что он заблуждается. Я покажу всему миру, что моя воля нерушимый храм!              Закончив свою тираду, Авель принял решение. Оно могло обернуться катастрофой, но он непоколебимо верил в свою чистоту и уповал на помощь Господа. Встав с кровати, он умылся холодной водой и привел себя в порядок. Распятие все также безмолвно наблюдало за ним.              В покрове ночи храм выглядел особенно мрачным. Авель вошел через главный вход, словно прихожанин, собравшийся выслушать мессу. Уверенность сменилась волнением, во рту снова пересохло. Пульс дал о себе знать — участился. Ноги держали некрепко, готовые вот-вот предательски подкоситься. В центральном витраже позади алтаря отражался лунный свет, казалось, сейчас начнут выть волки, аккомпанируя разворачивающемуся представлению.       Повсюду горели свечи, предусмотрительно зажжённые Иосифом. Полыхающие огоньки озаряли темноту, создавая полумрак. Юноша сидел на самой отдаленной от входа скамье в полном одиночестве и смотрел, как плавится воск, растекаясь тонкими струйками.              — Я ждал тебя, — произнес он, не оборачиваясь, слегка наклонив голову в сторону тени от приближающегося силуэта. — И не сомневался, что ты придешь.              Преодолев длинные ряды скамеек, Авель занял место позади. Он молча изучал кудрявую макушку. Тишину вновь нарушил мелодичный голос.              — Святой отец, вы избегаете моего взгляда? Или же боитесь, что все сказанное мной — правда? — пытливо спросил Иосиф.       — Я боюсь только за твою душу, — прозвучал тихий ответ.       — А за свою?       — Что ты хочешь этим сказать? Мне страшно за каждую душу, что нуждается в Господе.       — Ах, опять вы переводите все на Бога… — задумчиво протянул Иосиф.       — Потому что Господь везде! Он всемогущ и всеведущ! Он в каждой частичке любой из материй.       — Значит, Всемогущий есть и во грехе? — Иосиф внезапно развернулся, положил руки на спинку скамейки — одну на другую. Уронив на них подбородок, внимательно уставился на Святого отца.              Авель вздрогнул от пугающей внезапности. Поправляя белый воротничок, он рефлекторно отвел взгляд, опустив радужки в пол. Словно загнанная в угол овца, Авель замер в ожидании грядущей участи — волк наступал все ближе. Авель, наконец, осмелился поднять голову. Узрев перед собой пару больших, темных и немигающих глаз, следящих за каждым его движением, выпалил:              — Господь безгрешен! Он кристально чист, его любовь и всепрощение необъятны! Ты очень заблуждаешься, Иосиф! — Авель нервно теребил рукав.       — Святой отец, какая наивность… Бог создал этот мир, нас… он всеведущ, а значит, прекрасно знал, что может творится в паутинах людских сердец. Отец Авель, ваша гордыня только мешает вам. Она осквернила вашу душу и не дает освободиться, когда вы сбросите эти кандалы, приняв истинную личину, тогда поймете, как черное может быть одновременно белым, и наоборот.              Иосиф дотянулся до дрожащей руки Авеля, нежно накрыл горячей ладонью и вновь заговорил:              — Прошу, доверьтесь мне, Святой отец. Я покажу вам то, в чем так отчаянно нуждается ваша душа, — он поднялся со скамьи. — Следуйте за мной.              Юноша подошел к алтарю, покрытому алой бархатной тканью. По бокам стояли две большие свечи. Он зажег сначала одну, затем вторую.              — Смотрите, отец Авель, допустим, это добро, — он указал на первый восковой столбик, — а это зло, — кивнул в сторону второго, — а есть что-то между, — Иосиф подвел подошедшего Авеля ближе к алтарю и остановил посередине двух зажженных свечей.       — Что ты хочешь этим сказать? — озадаченный Авель оторопел от восхищения — оно перемешалось с ужасом и стыдом.       — Сейчас узнаете. В точке, которая разбивает линию от добра до зла напополам — сокрыта истина.              Авель сейчас был как раз той самой метафорической точкой. Неожиданно теплое дыхание Иосифа опалило его шею, а большая ладонь накрыла пах.              — Вы уже возбуждены, Святой отец! Что же вас так завело? — он сильнее надавил на затвердевшую плоть.       — Прекрати! Что ты делаешь? — Авель пытался высвободиться из крепких объятий, но ватное тело слишком ослабло.       — Я же говорил, что желаю тебя всей душой и обещал показать твое истинное я, — Иосиф покусывал бледную шею.       — Нет, остановись… — Авель хотел что-то возразить в ответ, но его рот накрыл жадный поцелуй.              Иосиф, словно змей-искуситель исследовал каждый миллиметр шелковистой кожи Авеля, каждую мурашку. Авель больше не сопротивлялся — силы совсем покинули его. Тотальная уязвимость обнажила глубоко спрятанные чувства. Он покорно поддался ласке, что дарил взбудораженный Иосиф. Разум опустел, выпуская наружу похоть. Похоть, укрытую тысячами покрывал — бережно сотканную ежедневными молитвами.       Авель почти всхлипывал от мощности наступившего возбуждения. Сердце билось, как загнанное в клетку животное. Он прикрыл рот, чтобы не издавать постыдных звуков. Иосиф убрал его туго прижатую ладонь.              — Не надо, я хочу тебя слышать, Авель! Дай мне все, что можешь. Каждый звук, движение, вздох. Мне нужно запомнить каждую мелочь. Я бесконечно нуждаюсь в этом… я так долго этого ждал, — он припал вспотевшим лбом к костяшкам на изящной руке Святого отца.       Вся спесь Авеля разбилась о рифы его сокровенных желаний. Он залился румянцем, но согласно кивнул в ответ. Он слышал только свое сбивчивое дыхание и чувствовал обжигающий жар чужого тела. Иосиф занырнул под подол сутаны, его пальцы блуждали по напряжённым бедрам. Ловко расстегнув брюки, успевшие стать слегка влажными — Иосиф выпустил наружу основу греха Авеля. Иосиф рывком погрузил член в рот — нетерпеливо, жадно. Авель пошатнулся от стремительного порыва, задрожал. Внизу все пульсировало.       Под черной плотной тканью одеяния Святого отца порок расцветал дикими розами, колол шипами верящую в свою чистоту душу. Иосиф опускался и поднимался, облизывая горячую плоть, слизывал сок вожделения. Он не прекращал ни на секунду, алчно всасывая в себя каждую каплю обильно вытекающей секреции. Авель был на пределе. Чувствовал, как по телу разливается нега, и неосознанно подавался вперед, пытаясь проникнуть как можно глубже в горячий рот.              — Стой! Прекрати! — он попытался остановить Иосифа, сокрытого под покровом сутаны, но тот только настырно ускорился.              Авель оступился, уперся в алтарь и уцепился за бархат ткани. Он запрокинул голову, с губ слетел протяжный стон — от макушки до пяток пробежал разряд. Теплое семя заполнило глотку Иосифа. Он вынырнул из-под сутаны, сглотнул, и посмотрел в глаза Авеля. Это было сродни причастию — самому откровенному и грешному, что могло произойти в мире.       Иосиф отражался в сетчатке, за ней притаился стыд и похоть — вот оно, настоящее обличие Авеля, скрытое за надменным взглядом. Святой отец — такой же человек со своими слабостями и пороками. Уязвимый в глубине своего сердца, желающий разделить с кем-то свою темноту. Рассеять постыдный мрак.       Неровное дыхание обожгло, когда Иосиф опустил голову на плечо Авеля — усилило тремор наслаждения.              — Святой отец, вы же понимаете, что этого недостаточно. Если я хочу показать вам рай и ад в одночасье, то должен продолжить. Вы отбросите свое высокомерие и пойдете вслед за мной? — ответом на вопрос стал робкий кивок.              Глубокий поцелуй соединил два тела. В сплетении влажных языков читалось сочувствие. Взволнованные умы опьянели. Сострадание, переходящее то в нежность, то в страсть — и так по кругу.       Иосиф увлек Авеля за собой, потянул на мраморный пол, укрытый полотном тяжелого ковра. Следуя за прикосновениями теплых рук, Авель стал покорным и податливым. Выбросив амбиции подальше, самозабвенно отдал свою честь на распятие.       Обнажая широкие плечи, Иосиф скинул белоснежную рубашку. Авель дрожащей ладонью провел по крепкой груди, опустился к животу и остановился. Он был взвинчен и растерян. Впервые, идя наперекор своему раздутому эго, Авель поддался совершенно новому греху и не знал, как себя вести. Иосиф опустил его руку, прижал к распалённой плоти.              — Не бойся, Авель, делай, что пожелаешь, — бархатный голос звучал неприлично и соблазнительно.              Отбросив все лишние мысли, что навязчиво крутились в голове запущенной юлой, Авель неуклюже расстегнул чужие брюки — возбужденное естество обнажилось. Он дотронулся до горячей кожи, но тут же разорвал неумелое прикосновение. Детское любопытство смутило, следом нахлынула вина. Иосиф сорвался с цепи, с силой дернул ворот сутаны — пуговицы разлетелись в стороны. Потолку храма открылся вид на бурно вздымающуюся грудную клетку. Вверх-вниз. Жалкие попытки отдышаться. Припав губами к солнечному сплетению, Иосиф судорожно шарил под подолом сутаны, путался в складках. Он старался как можно быстрее стянуть ненужную ткань с бедер Авеля. Невыносимый зуд ускорял движения — хлыст, подгоняющий рабов в пустыне.       Резкий толчок и окаменевшая плоть Иосифа меж разведенных ног. Авель вскрикнул от неожиданности и боли, крепче ухватился за рельефную спину. Иосиф навис над ним и застыл — ждал разрешения продолжить. Авель прижался к взмокшей шее, к пульсирующей сонной артерии. Слизал соленые капли пота, слегка прикусил кадык.              — Продолжай, — прохрипел он.              Сильные и уверенные толчки стали приносить наслаждение, а не боль. Беспрерывные движения не мешали Иосифу посасывать набухшие соски, целовать хрупкие ключицы, сжимать тугие ягодицы в ладонях. Авель стонал под ним, цеплялся за вспотевшее тело, как за спасательный круг. Они были похожи на животных, но их точно не пригласили бы подняться на борт ковчега. Обоюдный порок связал двоих алмазными нитями, окунул в суть черного и белого — соединил посередине. Превратил в точку между добром и злом.              Авель выгнул спину и закрыл глаза. Приятная истома струилась по сетке вен в организме. Авелю казалось — сам Господь свидетельствовал его греху. Он будто видел распростертые объятия всепрощающего Владыки. Он верил, Господь закроет глаза на плотский грех. Откинув последние крупицы спеси, Авель впился в губы Иосифа. Этот поцелуй подарил ему свободу. Иосиф зарычал и ускорился. Две уретры выплеснули наружу блаженство. Смесь белесого семени стекала по черной ткани сутаны.              Жадно глотая воздух, пропитанный миррой, воском, лавандой и совокуплением, Иосиф посмотрел на Авеля — умиротворение на лице, нежная улыбка и слезы на щеках.              — Ты видел, Авель?       — Да, Иосиф. Я видел.       — И что скажешь?       — Я грешен. Я не чист. Я всего лишь человек.        Авель придвинулся к Иосифу вплотную. Опьяненный жаждой, он хотел снова оказаться в обличительных руках. Руках, что выпустили тайную похоть на волю. Помогли скинуть кандалы и очистили душу. Он грешен. Да он и до этого не был свят! Иосиф прижал к себе Авеля — до изумления хрупкого в ту минуту. Святой отец был готов усердно молить Господа о прощении — каждый день сбивая колени в кровь. Есть ради чего! Авель узрел свое истинное Я и растоптал бессмысленную гордыню. Лучше грешить ради любви, чем упиваться презрением, теша свое эго. Авель склонил голову. Признал, что не Агнец Божий. Слабый пред своими желаниями — он живой. Не предаются пороку только мертвые.              — Ты понимаешь, что отправишься в Ад вместе со мной, если останешься рядом?       — Да, — короткий ответ Иосифа раздался эхом в тишине.              Они лежали на полу перед алтарем обессиленные и блаженные. От большого серебряного креста рассеивался тусклый свет. Старые витражи пропускали слабые блики, те падали на утомленные лица. Почти все свечи погасли. Остался только полумрак, безмолвие и помазанные грехом Авель и Иосиф.