Грешники

      Когда я впервые увидел Исаака, сразу понял: он меня погубит. Его ресницы трепетали над робостью застывшей в зеленых глазах, теплая улыбка лучилась, точно пламя огня, готового сжечь дотла все на своем пути. Значение его имени обещало, что он будет смеяться. И это обещание не было напрасно. Я и правда будто услышал его заливистый смех прямо в лицо. Мне казалось, Исаак потешался над моей слабостью — превосходство ему даровали сами небеса.              Исаак переступил порог моей мастерской до очаровательного нерешительно. Его привел мой бывший учитель, которого я искренне уважал. В свое время он мне очень помог. Я и не подозревал, что в итоге мой наставник устроит такую подлянку… Учитель привел зеленоглазого ангела с пышной копной волнистых волос, изящными тонкими пальцами и нежной улыбкой. Так выглядел Исаак.              Невинно.              Он и по сей день невинен, но… Я нет.              Исаак смотрел на меня с восхищением. Несмело поздоровавшись, он представился и протянул хрупкую руку. Это приветствие уже тогда сквозило надрывом. В моей душе образовалась огромная рытвина. Учитель попросил меня помочь Исааку и научить всему тому, что знаю сам. Неожиданная просьба удивила, но отказать я не мог — уважение не давало. Да и любопытство толкало к положительному ответу. Я понимал, насколько опасная игра мне предстоит, и все равно ввязался. Не смог остановиться.              Исаак не нуждался в обучении — он гений. Самородок. Внутри его тела сокрыт талант, ниспосланный самим Господом. Все то, к чему я шел долгие годы, изнурительно трудясь с юных лет, он постигал за считанные секунды. Сейчас картинами Исаака восторгаются в каждом уголке мира. Мой успех отошел на второй план.              В комнате витает дым марихуаны. Если Исаак, придя домой, уловит этот едкий запах — расстроится. Хотя сегодня он вряд ли вернется вовремя. Скорее всего, явится только под утро. Исаак на своей выставке наслаждался обожанием поклонников, хвалебными отзывами критиков и праздничным фуршетом, а я здесь в одиночестве. Сижу в кресле и курю косяк. Прикрылся недоделанной работой, чтобы не сопровождать его. Прости, Исаак, я нагло соврал. Жалкий лжец.              Я вспомнил наше первое рукопожатие. Хрупкие пальцы в моей ладони… Хочу сломать каждый! Хочу запереть Исаака в комнате и забить дверь гвоздями! Пусть только я буду видеть его талант, раз уж в самом нет такой искры. Меня пожирала зависть. Я представил, как бы хрустели косточки на его руках, как бы Исаак страдал, лишенный возможности писать. Но он все равно бы продолжил творить — просто взял кисть в зубы. Исаак — гений, целованный Богом. Я сжал челюсть, и неприятный скрежет заставил меня содрогнуться. Мысли путались, нагло указывали на мои слабости. Выкуренный косяк так и не принес расслабления. Только глаза стали красными.              Когда Исаак вернется домой, будет усталым и потрепанным. Плевать, я собираюсь вжать его в подушку и иметь до тех пор, пока не услышу слезные мольбы. Потом я стану целовать его заплаканные глаза. Тонкие и нежные руки, острые лопатки, гибкую спину. И снова продолжу долбиться в его живописное тело, невзирая на слезы. В кого же я превратился? Одержимый чужим гением, я тону в болоте из собственной грязи.              Уже давно перевалило за полночь, а Исаак и не думал возвращаться. Я не мог заснуть. Да и не собирался. Верный пес дожидается своего хозяина. Неторопливо передвигаясь по кругу, стрелки часов отмеряли минуты. В горле стоял удушливый ком ревности. Ревности к целому миру. Она разъедала, плавила кусочек за кусочком мой отчаявшийся мозг. Зависть, словно зомби, пировала остатками в черепной коробке. Соперник, враг, друг, любовник, ученик… Кто для меня Исаак по-настоящему?              Его неоспоримый дар заставил восхититься и пасть ниц — монарх, взошедший на трон. Беспомощность отравила меня. Я знал, что ничтожен перед этим талантом. Я до беспамятства любил Исаака. Любил каждый мазок и взмах его кистей. Любил его одержимость искусством. Он растворялся в процессе, когда писал картины. Дыхание замедлялось, Исаак касался холста и оставлял на нем густой след масляной краски. У меня на сердце проявлялся след завистливой тени. Я до одури любил Исаака и так же сильно ненавидел.              Исаак — мой палач. Он показал мне меня настоящего — обличил жалкую душу. Теперь я втоптан в собственное дерьмо. В глубине потемневшего сердца я хочу вырвать чертовы крылья, крепко приросшие к спине Исаака. Знает ли он, какой я монстр на самом деле? Знает ли, что я хочу лишить его свободы? Забрать непостижимый гений себе. Догадывается ли, как бессонными ночами мне грезился момент, когда он будет полностью зависим от меня?              От ядовитых мыслей отвлек рингтон входящего сообщения. У Исаака вдохновение. Домой он сегодня не вернется — стало до тошноты горько. В этом весь Исаак: вымотанный, сонный и разбитый — все равно целиком отдается искусству. Я никогда не побеждал в столь неравной битве… Очередной удар под дых. Мне необходимо продемонстрировать — Исаак мой. Показать самим небесам. Самому Богу.              В спешке накинув пальто, я выскочил на улицу и поймал такси. Водитель мрачный. Мне на руку. Нет желания лишний раз трепаться. Я прекрасно знал, где находился Исаак. Когда на него внезапно нападало вдохновение, он почему-то всегда работал в моей старой мастерской. Туда и лежал мой путь.              Я набрал код на замке и вошел. В воздухе витала пыль, стоял запах разбавителя и краски. От тусклого освещения рябило в глазах. И как он пишет при таком свете? Подобная небрежность задела меня за живое. Исаак стоял напротив габаритного холста, придирчиво вглядывался в очертания мазков: глаза с гетерохромией — один голубой, второй карий. Сердце сдавила боль. Я сразу же узнал эти глаза. Они принадлежат мне. Исаак ударяет по и так подбитой гордости, даже рисуя часть меня. Я никогда не смог бы настолько искусно передать переливы радужки и слияние оттенков. Душу владельца неодинаковых зеркал.              Исаак был всецело погружен процессом — не заметил моего присутствия. Я стоял в дверях остолбеневший, с открытым ртом. Хотелось плакать. Признать разгромное поражение, броситься ему в ноги, вцепиться в хлопок брюк. Нет! Столь опрометчивого унижения я не могу себе позволить! Исаак принадлежит мне и только мне! Я покажу, в чьей он власти. Без стенаний, без заклятий, без просьб. Я не дам ему улететь на белоснежных крыльях. Я запачкаю их своей завистью. Обожгу ревностью. Я нагажу, сделаю ему больно и следом залечу свежие раны. Дам понять, что без меня он однажды разобьется. Сорвется с вершины, на которой он исполняет свой виртуозный танец.              Пальто упало на пол. Я сорвался с места, направился прямиком к Исааку. Он вздрогнул и обернулся. В его взгляде читалось искреннее удивление. Веки быстро опускались и поднимались. От взлета до падения. Губы разомкнулись для очевидного вопроса.              — Каин! Что ты здесь делаешь?              Перемазанный фартук, перемазанный Исаак и испачканный изнутри я. Тишина. Я не отвечу на его вопрос. Пусть и эгоистично — ангелам не нужно знать о страданиях демонов. Я подошел к нему вплотную, посмотрел в зелень глаз и поцеловал. Истеричный поцелуй — несбывшаяся прихоть избалованного ребенка. Желанную игрушку так и не купили. Казалось, этот поцелуй разрушал тонкое строение души Исаака. Когда я отстранился, в уши опять ударила кричащая тишина. Она во всю глотку орала Исааку, чтобы он бежал от меня на все четыре стороны. Далеко-далеко и там лелеял свободу.              — Каин?              — Ты мой, Исаак! Ты дарован мне! Ты только мой! — закричал я, крепко сжимая его плечи.              Во взгляде Исаака я увидел правду — он все понимает. Конечно, гений всегда остается гением! Он молча прикоснулся губами к моим рукам, облизал каждый палец, покрыл ладони поцелуями. Дрожь пробежала по телу. Чистый, добрый, терпимый. Исаак во всем лучше меня. Он принимает мою прогнившую сущность. Безвозмездно впускает в кристальное сердце, пока я распадаюсь на атомы среди метаний между восхищением и завистью.              Я резко развернул Исаака и впечатал в полотно картины. Не осталось сил сохранять здравомыслие… Скользкая краска оставила следы на его лице, на одежде. Я судорожно зашарил в области ширинки, расстегнул молнию, достал эрегированный член. Исаак не сопротивлялся безрассудному порыву. Покорно отдавался мне — краска плыла и плыла. Я торопливо стащил ненужные брюки, настырно протолкнул пальцы между ягодиц. Исаак изгибался и подавался бедрами ближе и ближе ко мне — очертания картины размазывались все больше и больше. Я покрывал укусами гладкую шею. Исаак стал моим холстом, на котором я рисовал свой шедевр из фиолетово-алых следов на его теле.                    Одной рукой я уперся в полотно картины — линии судьбы утонули в слое масла. Другой обхватил Исаака и с силой вошел в него. С губ сорвался мучительный стон. Он несмело обернулся — зеленый взгляд полон смирения. Я настойчиво потянул за густые волосы, голова Исаака запрокинулась. Я яростно поцеловал его — долго и глубоко. Пытался достать до самой души. Исаак буквально плавился от каждого нового толчка. Казалось, он вот-вот растечется. Нежный голос сорвался. Стоны стали хриплыми и тихими, а я продолжал и продолжал. Не мог унять чрезмерный пыл. Я вколачивался в Исаака так отчаянно… Так безжалостно. Я впитывал его дар. Любимый и одновременно ненавистный.              Экстаз, как выстрел из дробовика, добил нас. Выключил головы, лишил рассудка. Расфокусированные и опьяненные оргазмом, мы тяжело дышали. Ноги подкашивались. Сперма Исаака стекала по испорченной картине — моя сочилась из него.              — Кому ты принадлежишь? — прошипел я в покрасневшее ухо.              — Тебе, — ответил Исаак и сполз вниз по холсту.              До этого в комнате стоял лишь запах пыли, краски и растворителя. Теперь еще запахло одержимостью и сексом. Я сел рядом с Исааком, прижал к груди. И снова зашептал свою мантру: «Ты только мой». Он каждый раз согласно кивал в такт словам, робко поглядывал на меня. Да, Исаак все знал. Он чувствовал мою зависть. Но скромно молчал, оттого, что любил.