Анестезия с голубыми глазами

Исси попал сюда добровольцем. Изначально его не хотели брать; мелкий и слабый физически, он не мог отбирать жизни врагов. Зато, как оказалось позже, мог сохранять жизни своих. Не доучившись из-за начала войны всего какой-то жалкий год в довольно уважаемом медицинском университете Варшавы, он, тем не менее, уже очень многое знал и умел. Узнав о его образовании, Исси, без всяких прелюдий в виде звания санитара и тому подобного, уже спустя тринадцать дней после начала войны объявили медиком. Впрочем, он в конечном итоге выполнял работы куда больше и качественнее, чем это делали обычные медики. Он мог годится во врачи.    Раненых было очень много. Смертей среди них было ещё больше. Как минимум процентов сорок пять из попавших сюда не доживали и до следующего дня. Ежедневно на глазах Исси погибали десятки людей. Закатывающиеся в агонии глаза, вой, крики, хрип, слезы и мольбы, трясущиеся в температурном бреду вывернутые покалеченные конечности, стеклянеющие глаза и переливающиеся от красного и желтого к синему и зелёному бледнеющие лица, трупная вонь и смрад человеческих испражнений. Он считал, что будет готов к этому — всё-таки он сознавал, что, занимаясь медициной, будет регулярно сталкиваться со смертью, обучаясь в университете он уже морально готовил себя к этому, — но ошибся. Как же сильно он ошибался.    Первое время каждая из этих картин ежедневно, если не ежечасно и ежеминутно, парализовывала его нутро тошнотворным и липким, как не успевающая сохнуть на его руках и халате кровь, ужасом; сковывала лёгкие и горло тугой колючей проволокой, что он изо дня к день видел в сером пейзаже за окнами лазарета и что заставляла его задыхаться. Он помнил каждого умеревшего на его глазах человека, взгляды каждого из них постоянно преследовали его по пятам, снились каждую ночь. И все это вселяло в него сначала ужас, а затем немой шок. Он не верил, что в их время могло быть столько жестокости и боли. Ведь разве могли люди так страдать? Разве мог он быть в самом эпицентре этого ужаса, быть свидетелем стольких кошмарных вещей?    Казалось, что все было не взаправду. Может, это скоро закончится? Совсем скоро всё наладится, погибшие вдруг окажутся живыми-здоровыми, а в воздухе больше никогда не запахнет жареной плотью? Наконец перестанет жужжать в небе вражеская авиатехника, их земли больше никогда не примнут гусеницы чужих танков и ботинок, а дети снова начнут беззаботно играть в салочки на улице?    Не смотря на все надежды и мольбы, война не подходила к концу. И прогнозы по её развитию тоже были не особо радужными.    Совсем вскоре чувство вины, жалости и отчаяния превратились в бессильную злость. Он не мог помочь всем. Он даже не мог облегчить страданий многих людей; морфий, который они по-началу, когда пострадавших было не так много, давали, практически перестали поставлять. Раненых было слишком много, всё обезболивающее заканчивалось со скоростью свистящих в воздухе пуль. Совсем скоро это оказалось не только дорого, но и бесполезно; люди что под препаратами, что на трезвую голову продолжали умирать, очень страшно и мучительно. Поэтому в итоге было решено, что анальгетики просто бесполезно завозить в таких количествах. Это банально не окупалось.    Не смотря ни на что, Исси вынужден был свыкнуться с образовывавшейся в груди пустотой и продолжать выполнять свою работу. Как бы страшно ему сначала не было, как бы его не выворачивало и как бы не было жаль, он пришёл сюда по собственному желанию и не имел права на слабость. Он хотел спасать людей, и он это делал, делает, и будет делать. Да, он помогал не всем. Но он делал все, что было в его силах, чтобы сделать этот ужас не таким кошмарным. Хотя бы для какого-то процента людей.    Совсем скоро Исси начал радоваться, когда на поле боя возникало затишье. Не только потому, что хоть на какое-то время переставали страдать люди, но и потому, что ему наконец выдавалась возможность перевести дух и хоть немного выспаться; постоянно бегая от одного пострадавшего к другому, он едва успевал элементарно поспать и поесть, так что когда поставки покалеченных солдат хоть на какое-то время прекращались, он старался пользоваться появляющимся свободными часами. Однако сказать, что он прямо-таки круглосуточно отдыхал, тоже было нельзя. Может, у него и появлялось пару лишних часов на сон, но он по-прежнему продолжал работать, как врачи и медики в предвоенное время. А уж во время войны он и подавно не имел права оставить свой пост. Помимо солдат к ним в часть приходило много гражданских, которым так же необходимо было помогать. Дети, женщины, пожилые люди, молодые парни и мужчины, еще не ушедшие на фронт, — не все успевали укрыться от войны. Но бывали и те, кто, уже спрятавшись или даже не успев выйти под пули, все равно получали травмы. В основном это были солдаты, делящие пространство с Адамом Мадэном.    Кроссман был наслышан о нем. От его рук в руки Исси, помимо пострадавших на поле боя, попадало слишком много людей. Сослуживцы, как бы не старались ужиться с ним в одном бараке, всё равно умудрялись так или иначе наступить ему на хвост и получить отдачу реще и жестче любой автоматной очереди. Приходя кто с синяками, кто с расстяжениями, все как один жаловались на "неадекватного летаку". — Сколько можно-то! — Я ничего ему не сделал, за что и мне прелетело?! — Опять устроил какое-то побоище, — качали головой санитарки, когда к ним, совсем как сейчас, приходило порой и по несколько человек за раз. Униженные, злые и побитые, прибывшие к ним солдаты могли очень долго гневаться на Адама. Ведь как же так? Почему какому-то лётчику сходило с рук так много вещей? Почему они из-за этого получали по первое число?    Одним словом, Адам представлял опасность не только чужим, но и своим. Он, похоже, не делил никого на "своих" и "чужих" и причинял вред всем без разбора, ставя свои желания превыше прочих человеческих чувств.    Слухи о нем, как говорится, разлетелись очень быстро. Стоило только ему появится в части — где-то в начале зимы, Исси не мог сказать точно, — как он тут же стал едва ли не второй главной после военных действий темой для обсуждений. Имя скандального лётчика, удивительно ловкого в небе, но поразительно жестокого даже по отношению к собственным соотрядникам здесь, на земле, звучало отовсюду; оно постоянно крутилось у всех на устах и звучало просто из каждого утюга. Было такое навязчивое ощущение, что он находился одновременно во всех направлениях и местах; его образ был практически везде, и тем не менее сам Кроссман этого человека ни разу не видел. Что довольно странно; участвуя в таком большом количестве драк, он и сам должен был регулярно обращаться к медикам.    Исходя из всех этих рассказов, Исси имел примерное представление о том, как он выглядел, и все же, увидев его своими собственными глазами, не сразу понял, что это он.    Исси не любил поддаваться слухам, и все-таки у него уже само собой успело сложиться впечатление, что Адам — ураган. Громкий, дерзкий, сносящий всё на своём пути сгусток чистой ярости. В его голове в какой-то момент даже появился образ самой настоящей машины для убийств: груда крепких, как металл, мышц, широкие, сильные плечи и огромные руки, короткая, почти под ноль, стрижка, куча (это было уже слишком стереотипно) шрамов на лице и теле, грубая мимика и угрожающе-резкие жесты, приправленные, словно взрывным газом поверх динамита, вселяющим самый настоящий ужас взглядом.    Таких, мягко скажем, ярких личностей, как Адам, казалось, должно было быть видно из далека, ведь, наводящий столько шуму, он просто физически не мог быть незаметным.    Однако, постучав сбитой костяшкой о дверной косяк, вошедший в лазарет парень под это описание подходил... Мягко говоря не сильно. Не такой уж и здоровый и накаченный, ростом не два метра, а максимум метр восемьдесят. С кудряшками. Адам был тихий, с опущенными плечами и отсутствующим взглядом. Да, хмурый и явно не сильно приветливый, но совершенно не такой, каким его описывали его действия; совсем не такой, каким Исси его представил. Чтоб не косые взгляды в его сторону, он бы и вовсе затерялся где-то между прочими людьми в палате. Молча замерев в самом углу лазарета, он, игнорируя все перешептывания в свою сторону, терпеливо ожидал своей очереди и попросту сливался с серой стенкой за своей спиной. "Так вот он какой" — невольно пронеслось в голове Кроссмана.    Когда он закончил и отпустил парня, сделавшего целый крюк по комнате, чтобы обойти Мадэна стороной, Адам подошёл к Исси и уселся на кушетку. Сам, превозмогая боль, стянул с себя футболку, и повернулся к Кроссману спиной. Его лопатки перерезала поперёк неглубокая, но довольно длинная царапина, свежая и кровящая. Исси принялся за работу. — Откуда? — только и поинтересовался он, впрочем, уже догадываясь об ответе. — Сослуживцы, — его голос оказался на порядок глуше и ниже, чем Исси того ожидал. Хриплый и безжизненный, он будто силой, совершенно нехотя продирался через его нутро наружу.    Пока Исси обрабатывать его рану, Адам даже не дернулся. Вперившись пустым взглядом в пол, он лишь изредка хмурился. ***    Какое-то время Исси ненавидел себя за то, что творилось вокруг. Лежа в жёсткой холодной постели в те недолгие тихие ночи, когда он оставался наедине с собой, он не мог сдержать одиноко катящихся по бледному и исхудавшему лицу слез. Горячие и солёные, они жгли не разодранную ногтями бьющихся в предсмертном припадке людей кожу, а раны в самом его сердце, оставленные их полными мольбы криками. "Спаси меня!" "Я не хочу умирать... Мне страшно... Умоляю..." "Прошу, помоги! У меня дети!"    Дети. Судьбы скольких же детей сломала эта жестокая война. Оставшиеся без родителей, они, испуганные и брошенные, не раз приходили за помощью к ним. Просили его, Исси, о помощи. А что он мог сделать? Только помочь им с ранами и, отпоив горячим чаем и успокоив, отправить в приют, как делали это все остальные солдаты и санитары по наставлению начальства. И десятками, сотнями эти дети оставались жить в детских домах. И Исси не мог им помочь. Не мог подарить им той родительской любви и заботы, которой они навсегда лишались, став свидетелями смерти единственных близких им людей.    Обрабатывая покалеченные горячими осколками от бомб маленькие ручки и ножки, Исси с трудом держал лицо. — Всё будет хорошо, — обещал он, головой понимая, что ничего хорошего никого из них не ждёт, но душой на это из последних сил надеясь. — Точно? — всхлипывая, спрашивали они своими тонкими, надрывающимися высокими голосками; ещё слишком детскими, чтобы быть наполненными такой взрослой болью и скорбью. — Да, — отвечал Исси и сжимал застрявший в горле ком.    Отправляя этих детей в приюты, Исси сам провожал их поезда на вокзале. Стоял там, бывало, до тех пор, пока они окончательно не скроются из виду, а на улице снова не взвоют сирены и не раздастся в громкоговорители предупреждающая команда "внимание, всем в укрытие". И только тогда он уходил. Только тогда, желая этим детям счастья, покидал вокзал и возвращался к работе. Одинокий, с вырванным из груди сердцем, такой же, как и эти дети, он не имел права остановиться. Он должен был жить дальше, должен был сохранять жизни остальных. И он жил. Жил, постепенно становясь грубым и чёрствым, и выполнял свою работу. А там его уже ждали раненые на поле боя и в бараках солдаты, гражданские и злое нервное начальство. Всё это быстро превращалось в рутину. Грустную, скучную, серую жестокую рутину.    Выделяющимся из всего этого сплошного потока боли, ненависти и злости стала только одна вещь — к ним в лазарет все чаще и чаще начал иронично залетать их скандальный лётчик. Синяки да царапины, ничего серьезного. Он, кажется даже не хотел идти к ним с такими пустяковыми ранами; очевидно, что его попросту заставляли более старшие по званию, а он, не смея перечить, слушался и шел. Но с каждым разом его ранения оказывались все тяжелее и изощреннее, и на дело рук соотрядников это становилось быть похожим всё меньше и меньше.    Тогда всю ночь напролёт из леса, далеко за высоким каменным забором, раздавался вой. Исси уже давно его слышал. Страшный — полный боли, сожаления и отчаяния, он пробирался сквозь ветви деревьев под самую кожу, не давал спать и без того почти не спящему Кроссману, заставлял вертеться в неудобной постели и гадать — животные это или люди. Ведь люди не могли так кричать. Не могли, надрывая глотку, выть диким зверем в небо и просить о прощении, не могли звать на помощь так отчаянно лишь одного конкретного человека.    Этим скорбящим, мучительным крикам всегда грустно подпевал волчий вой. Натужный и громкий, он сливался с этим одиноким голосом в одну печальную песню, аккомпаниментом которой служили ночь и война. Их скрипками были тихие сверчки, их бассистой виолончелью — гудение самолетов в небе, а лесной ветер и свист пуль в пропитанном ночной прохладой и пороховой гари воздухе напоминали флейты. Взрывы, содрогающие покалеченную землю на фронтовой линии, гремели как барабаны, а далёкие истошные крики можно было ошибочно принять за голоса хора. Так и звучала война — как рыдания самой природы.    И вот однажды утром к нему пришёл Адам. Бледный, с запавшими в глазницы покрасневшими глазами и потрескавшимися губами. Исси не осмелился спросить, почему его руки были похожи на решето. Под его ногтями засела грязь, от пальцев до самых локтей по его грязной коже расстянулись переплетающиемя друг с другом царапины, где-то глубокие и короткие, а где-то — длинные и поверхностные.    Заматывая его руки бинтами, Исси невольно разглядывал Адама. Его лицо осунулось, взгляд был пустой и как будто бы мёртвый, и даже когда Исси в упор посмотрел ему в глаза — он попросту не обратил внимания. — Что случилось? — наконец спросил Исси. — Упал, — безжизненным хриплыми голосом произнес он.    Что было самое раздражающее, Мадэн всегда так отвечал. Из него невозможно было вытащить какой-либо развёрнутый ответ, он всегда отмахивался какой-то нелепой чепухой, от чего в одно время хотелось забыть об этом и больше никогда не спрашивать, а в другое — всё же копнуть глубже и узнать правду.    Когда Адам ушёл, а солдат, обошедший его стороной, занял место на кушетке рядом с Исси, Кроссман решился. — Почему он такой? — с натяжкой спросил он и, сам к себе испытывая отвращение, кивнул в сторону Адама. Исси не любил сплетничать, не любил узнавать информацию от второстепенных источников, но деваться было некуда: сам Адам молчал, как партизан. — Какой, "такой"? — сперва не понял парень, на вид не старше самого Кроссмана. По правде сказать ужасающее большинство здесь, на фронте, было не старше и двадцати пяти лет. — А... Ты не знаешь? Пару месяцев назад, когда он ещё был простым солдатом, он попал в горячую точку. Почти никто тогда не выжил, но он вынес из под огня товарища, — он оглянулся, очевидно, ища Мадэна, однако, не обнаружив его, все равно понизил голос. — Правда... не живого уже. Бог знает, сколько он его тащил и как он его вообще принёс — сам же едва ноги за собой волок, они обе у него сломаны были, — но зрелище это было жуткое. Они, видно, были очень близки; он буквально с катушек слетел после его гибели. Кричал, просил позвать врачей, а когда мы сказали, что его уже не спасти, что он уже... того, — он резанул воздух большим пальцем около своей шеей. Ещё пару месяцев назад этот жест заставил бы Кроссмана похолодеть. — Он бросился на нас с кулаками. Чуть не заколол штыком одного из фельдшеров, когда он отказался брать труп и предложил его самого починить... — И... что потом? — осипшим голосом спросил Исси. — Да вырубили его, на больничную койку положили, — безразлично продолжил он. Почти каждый, кто ежедневно сталкивался со смертью, со временем переставал на нее так остро реагировать. Признавать это не хотелось, но и сам Исси говорил о смерти уже не так причастно; спустя почти два года для него это стало чем-то вроде обыденности. — Когда он очнулся у него, видно, бред был — прям так, с загипсованными ногами, побежал искать этого погибшего товарища, а когда узнал, что он в морге и его скоро отправят родным, попросился поехать вместе с ним. Ему выдали больничный отпуск на полтора месяца, он уехал, а когда вернулся стал таким — тихим и вспыльчивым. Ему что слово не скажи, он уже на готове тебе морду бить, падла...    Исси так и замер с какой-то скляночкой в руках. Адам не был просто мудаком с манией бога. Он был человеком сломленным войной в той же степени, что и Исси. У него были причины так себя вести. ***    В следующий раз они встретились на самолётной стоянке. Исси, из-за работы обычно потерянный во времени, даже запомнил дату, вплоть до времени: 30 марта 1943 года, три часа дня и двадцать пять минут ровно. Исси необходимо было срочно прийти на подмогу; лазарет в соседнем городе Ломжа обстреляли, погибло много медиков и теперь те немногие, что остались, не справлялись с большим количеством раненых. Самым быстрым способом переправки оказался перелёт, и узнав, кто должен был его переправлять, у Исси невольно встала кровь в жилах. — ...Я не летаю с пассажирами, — замогильным холодом отразился от стен железного ангара прокуренный голос его пилота, когда Исси вошел на самолетную стоянку. Адам Мадэн не летал с пассажирами. Об этом знали все. Никто, впрочем, и не хотел с ним летать, и чтоб он не оказался единственным, кто был способен пробраться сквозь такой шквальный огонь, к нему бы никогда не обратились с подобной просьбой. Себе дороже. — Это приказ, — ответил ему мужчина, стоящий хоть и одного роста с ним физически и на пару голов выше него в карьерной лестнице, но кажущийся на его фоне крохотной мошкой. Это был полковник Вит Качмарек.    Вит Качмарек отличался от остального начальства и, возможно, именно этим и добился расположения солдат. Его не только боялись, зная, каким жестоким он был на фронте и по отношению к своим подопечным тоже, но и уважали за то, что он был одним из немногих командующих, кто хоть самую малость думал, отправляя молодых неопытных солдатов в бой, что в большинстве случаев равнялось только смерти. Он был мудрым и жестким человеком, действительно заслуживающим звания полковника. Такого отношения к нему были все, в том числе и Исси, даже не находящийся под его опекой. Все, кроме Адама.    Адаму было все равно, кто перед ним стоял. Он общался с ним почти так же, как с обычными солдатами, не обращая внимания ни на его статус, ни на тон его голоса, ни на слова. Адам общался так со всеми. Для него не было ни чёрных, ни белых, для него не существовало званий и власти — все люди для него были в один тон, в ровень с ним. — Я отказываюсь его выполнять.    Выглянув из-за корпуса самолёта, Исси сжал в руке ручку сумки с медикаментами и поправил лямку так неправильно смотрящегося на его хрупком плече тяжёлого рюкзака. Адам услышал его. Услышал, и метнул в него взгляд до того жуткий, что Кроссман, пожалуй, уж лучше бы пешком прошёл двадцать километров под пулями, чем сел с ним в один самолёт.    Ему было по пути. Адам, так или иначе, собирался лететь в тот город, в который нужно было Исси. Однако он не собирался его брать даже не смотря на угрозы от начальства. — Ещё раз повторяю, — глядя на Кроссмана, он сцепил зубы. Даже с расстояния Исси увидел, как у Адама зашевелишись желваки. — Я не возьму его на борт. — Вы обязаны выполнять приказы начальства, — ещё твёрже повторил полковник Качмарек и Адам перевёл глаза на него. Он сжал кулаки и медленно сделал шаг вперёд. Качмарек положил ладонь на кобуру на поясе. — Там нужны не только боеприпасы и провиант, но и медики, — почувствовав, что пахнет жареным, все же отозвался Исси и зашагал в их сторону. Приближаясь к Мадэну, он, смотря ему прямо в глаза, тоже сжал челюсти. "Держи лицо, ты ведь уже умеешь это." — Без медиков то, что ты везешь, может никому не пригодиться, и твоя работа будет проделана зря.    Приблизившись к ним вплотную, Исси видел, что Мадэн не стушевался. Но согласился. Он нехотя махнул ладонью, отвернулся и, отправившись к своему летательному аппарату, бросил: — Через десять минут вылетаем. ***    Не смотря на все неутешительные прогнозы касательно обстановки на фронте и настроения злого как черт Адама, долетели относительно спокойно. Может, это Адам их так удачно провел, а может это им в целом повезло. Не суть. Только сев на землю, Исси сразу увели в лазарет вымотавшиеся медики и он, едва успев выдохнуть после напряженного полёта, погрузился в работу с головой; почти целых три дня он даже не вспоминал о своём пилоте.    Пострадавших было даже больше, чем в пункте Кроссмана. Врачи и санитары были так вымотаны и взволнованы бесконечным потоком крови, взрывов за окнами и сопровождающимися дикими криками операциями, что едва держали глаза открытыми. Здесь Исси не увидел для себя лично ничего нового: всё было так же, как и в его родном лазарете. Те же тревоги на улицах, те же покалеченные солдаты и дети, иногда захаживающие к ним с родителями или без, старики и старухи, просящие провианта, или волонтёры, приносящие им в качестве благодарности домашней еды. Только вот ужаса на лицах людей здесь было больше. Ведь эту часть страны ещё не трогали. Живя в слепой надежде на лучшее, что их всё самое худшее обойдёт стороной, эти люди даже за почти три года войны не успели как следует к ней подготовиться, а потому, столкнувшись с ней лицом в лицу, были в ужасе. Исси больше испугали не бесконечные взрывы снаружи его временного лазарета, не повторяющиеся изо дня в день крики боли внутри, а морозное чувство дежавю, что он однажды был на месте этих людей. Точно так же, как и они, он был не готов к войне, тоже первое время бегал с квадратными от шока глазами и места себе найти не мог, когда приходилось прятаться по военным бомбоубежищам. Точно так же, как и эти люди, он был просто в ужасе от того, сколько смертей могла принести всего одна железная птица, прямо с воздуха несущая своих детей-уродов в виде бомб. По правде сказать он и сейчас был от этого в ужасе. Просто теперь он относился к этому более смиренно.    Всё утихло только лишь спустя несколько дней. Только спустя несколько мучительных дней бесконечный огонь с вражеской стороны прекратился и в воздухе повисла долгожданная тишина. Было неизвестно, как долго эта тишина продлится, но все были уверены: можно вздохнуть спокойнее. Хоть на какое-то время.    Это какое-никакое затишье решили отпраздновать. Солдаты из их части предложили разжечь костёр где-то недалеко от леса и перевести дух. Все, уставшие и напуганные, поддержали эту идею не задумываясь. Даже Исси, сам по себе тихий трезвенник, был счастлив наконец отвлечься и под громкие песни напиться до потери сознания, стряхнуть с себя это бесконечное напряжение парой-тройкой часов танцев и в конечном итоге лечь спать где-то на добрые полсуток. Все эти дни он даже не присаживался, бегая от одного пациента к другому, из одной части города в другую, а потому перед поездкой обратно домой он хотел как следует отдохнуть. Ребята достали выпивку, закуски, где-то даже нашли гитару, и разожгли большой костёр. Сидя напротив огня, на отсыревшем после дождя бревне, Исси испытывал... Да, можно даже сказать спокойствие. Ведь впервые за долгие года и месяцы огонь означал не боль и разрушения, не зло, неожиданно свалившееся на их мир ужасающим хаосом, а добро, радость тишине и праздник в честь жизни, благодарность тому, что они все ещё дышут, что имеют возможность танцевать и видеть этот огонь, что могут слушать музыку и петь, что могут согреться в его ласковых лучах после стольких холодных ночей. Ведь многие таких возможностей уже не имели. Исси одиноко вознес рюмку к удивительно чистому этой ночью звездному небу и выпил. Все наслаждались отдыхом. Медики и солдаты позволили себе забыть о том, кто они есть, и теперь пели и танцевали так, как будто бы ничего и не было пару часов назад; словно все было в порядке и до этого, словно и сейчас всё было просто отлично. Каждый хотел поверить в иллюзию того, что войны больше не нет, что она просто перестала существовать хотя бы на сейчас, на эти жалкие пару часов тишины. Им только и оставалось, что веселиться, как в последний раз. Их поколение действительно будет жить моментом "сейчас", потому что большего у них и нет. У них больше нет гарантии будущего, отныне у них есть только потерянное далекое прошлое и шаткое, такое пугающе-близкое переменчивое сегодня. И все веселились. Все, кроме Адама, стоящего поодаль всех у костра и одиноко раскуривающего сигареты одну за другой.