Анестезия с голубыми глазами

"Яркие вспышки внутри окон здания, горящего напротив железнодорожного вокзала, выжигали на сетчатке глаз черные пятна. Кажется, кто-то кричал. Кроссман жмурится, с трудом продираясь сквозь разбитую лестничную клетку на улицу, и как бы он не закрывал лицо уцелевшими на его теле обгоревшими тряпками, его горло все равно жег угарный газ. Его глаза начинают слезиться. Он вот-вот потеряет сознание и задохнется в этом дыму. Ещё чуть-чуть. Ещё немного. Остался всего один пролет. Он вылетает из своего бывшего подьезда ровно в тот момент, когда в квартире над ним взрываются газовые трубы. Исси прижимается к земле, и в отчаянной попытке отдышаться начинает кашлять. Времени не было. Надо было вставать и бежать к вокзалу, но у него уже совсем не осталось на это сил. Кроссман встает с засыпанной осколками земли и бежит. Красные лампы эвакуационного поезда едва виднелись сквозь густую занавесу гари, но даже не смотря на это, Исси видел, что они начинали двигаться. Поезд торопился покинуть объятый пламенем Варшавский вокзал, и он на него не успевал." Исси вскакивает, испуганно хватая ртом воздух. Не смотря на то, что вокруг было светло, а воздух был чистый и свежий, ему было тяжело дышать. Он сел на постели, закрывая лицо руками, и только тогда он почувствовал, что его щеки были мокрыми от слез. Этот день уже не в первый раз снился ему. Это был один из первых авианалётов на Польшу, и Исси оказался одним из немногих, кто сумел тогда спастись; один небезразличный парень почти в самый последний момент, прямо на ходу выскочил на пирон и затащил его, полубессознательного, в вагон. В тот день погибло много людей, в том числе и у Исси на глазах, и это был первый раз, когда Исси столкнулся со смертью так близко. Посмотрев на соседнюю кровать, он увидел, что она уже была заправлена аккуратно сложенным одеялом. Значит, Адам давно проснулся. Исси лег обратно на подушки, пряча лицо в пушистое одеяло. Он чувствовал себя настолько пустым и потерянным, что не мог встать с постели. Из его груди невольно вырвался всхлип. Затем второй, уже звучнее, и третий, и он, словно пытаясь спрятаться от этого мира, скрутился калачиком, обнимая себя за плечи холодными и дрожащими руками. *** — Спасибо вам за вашу доброту, — прошептал Исси. Они уже позавтракали и были готовы выходить в направлении села Секерки, про которое им рассказала Зосия еще вчера. Однако по какой-то причине Исси все никак не мог перешагнуть порог ее дома и топтался в дверном проеме, словно его что-то держало, чем начинал страшно бесить Адама. Все-таки сделав шаг наружу, Исси тут же повернулся обратно к Зосии: — Под какими именами похоронили ваших детей? Может, вы знаете, в какой части они служили? Ему все никак не давало покоя, что Зосия не знала даже того, где были похоронены ее собственные дети. Все, что ей было известно — это название города. Он не был уверен, получится ли у него то, что он задумал, и не будет ли сама Зосия против такой затеи. И все же он хотел отблагодарить ее за доброту и открытость, и поэтому считал своим долгом хотя бы просто попытаться помочь ей в ответ. — Ян Вишневский, 1 апреля 1925 года, и Гавел Вишневский, 15 декабря 1921 года, — как робот отчеканила Зосия, смотря на Исси широко раскрытыми глазами. — Только я не знаю, где они значились... — пробормотала она и, чуть помедлив, с сомнением и недоверием в дрогнувшем голосе спросила: — Ты правда их найдешь? — Я ничего не могу пообещать, но я очень поста... — сделав шаг навстречу, Зосия крепко обняла Кроссмана за плечи и всхлипнула. Ей хватило уже того, что Исси просто попытается. А Исси, находясь в её объятиях, чувствовал с её стороны такую сильную надежду, которую он теперь не имел никакого права предать. Он должен был найти её детей, потому что это было тем последним и единственным, что ей было так необходимо. — Спасибо вам большое, ребятушки. Храни вас Господь, будьте здоровы, — затараторила она, выпуская Исси и в порыве эмоций касаясь ладонью плеча Адама. Сжав челюсти, он сдержанно кивнул ей и тут же развернулся, сходя с порога её дома. Вздохнув, Исси накинул сумку на плечо и собрался за ним. — Берегите себя, мальчики, — сказала Зосия на прощание, вытирая рукавами сорочки мокрые глаза. — И вы, — с болью в груди пробормотал Исси и наконец поспешил догнать Адама. Теперь им, отдохнувшим, выспавшимся и накормленным, предстоял путь почти такой же долгий, как и вчера. Идя вдоль пыльной дороги, Исси увидел, что немецкие машины уже уехали, и на крыльцах освободившихся домов теперь сидели женщины с опустошенными взглядами. На их руках молчаливо сидели их дети, ещё не до конца понимая, что именно с ними случилось прошлой ночью и почему незнакомые люди сначала забрали, а затем вернули им их дома. Может, оно и к лучшему, что они ничего не поняли, думал Исси, ведь так будет проще с этим справиться. — Ты же не найдешь их, — полуосуждающе произнес Адам, когда они уже покинули Липники и пошли вдоль размытой дороги по равнине. Имел он в виду, конечно же, детей Зосии, и от ещё совсем свежего воспоминания о слезах этой бедной женщины Кроссман болезненно сморщился. — Найду, — упрямо ответил он, скорее пытаясь убедить в этом самого себя, чем Адама. — Ты же сам в это не веришь, — заметил Адам, прекрасно видя это сомнение в выражении лица Исси. — Верю. Я их найду, — медленно закипая, буркнул Исси. — Каким образом? — хмыкнул Адам и, помолчав, добавил: — Ты просто дал ей ложную надежду. Скепсис, почти презрение в его голосе, такое жестокое и несправедливое, заставили Исси вспыхнуть, как спичку: — Вот когда надо сказать что-то хорошее, ты молчишь, как партизан, но как только тебе надо съязвить — это пожалуйста, у тебя рот не закрывается! От такого откровения Адам молча уставился на Кроссмана, но сам Исси, чувствуя, как страх и напряжение, копившиеся в нем еще с Ломжи, вдруг заставили его всего задрожать, продолжил: — Я хочу сделать хоть что-то, понимаешь? Она помогла нам, приютила и накормила нас, и я хочу ответить ей тем же. — Исси, — попытался остановить его Мадэн, но Исси его не услышал. — Разве ты не хотел бы помочь ей тоже? — почти отчаянно вздохнул он и лицо Адама вдруг переменилось. Только после этого Кроссман захлопнул рот, испугавшись этой странной потерянности в его взгляде. — Делай, что хочешь, — спустя несколько бесконечно долгих секунд молчания пробормотал Адам. Исси, сам того не желая, надавил ему на больное, о чем тут же страшно пожалел. Он уже хотел было извиниться, как Мадэн продолжил: — Я просто искренне не понимаю, как ты собираешься их искать. Таких, как Ян и Гавел, тысячи. Они могли банально затеряться среди остальных погибших; ты же сам этой мукулатурой занимаешься, неужели ты не знаешь, как у нас это делается? И Адам, к сожалению, знал, о чем говорил. Знал так хорошо, что становилось страшно. Исси догадался, что именно это и держало его от затеи помочь Зосии. — И что ты предлагаешь? — потускневшим голосом спросил Кроссман. — Уж точно не обыскивать каждое кладбище в Белостоке, — ответил Адам. — Не факт, что их вообще похоронили по-человечески и что у них есть надгробия. Не думал, почему ей не сказали, на каком кладбище лежат ее сыновья? Да потому что там, скорее всего, хоронить было нечего, а ей ничего не сказали, чтоб убитую горем мать в могилу вслед за детьми не завести, — мрачно объяснил он. — Нет... — покачал головой Исси. — Что "нет"? Я кучу примеров тебе назвать могу. — Я все равно их найду, — продолжил упрямиться Исси. То, что Адам отрицал всё, что предлагал Исси, не предлагая ничего взамен, снова разозлило его и придало ему сил. — Не знаю, как, но найду. Перерою архив, поспрашиваю начальство. Может, и каждое кладбище осмотрю, если понадобится, — сердито посмотрев на Адама, сказал он. — Я сделаю все, что можно. И если что я и сам могу справиться. Адам, остановившись, замер, а Исси ушел дальше вперед. Ему больше не хотелось думать о чем-либо. Всего, чего ему теперь хотелось, это как можно скорее добраться домой и забыть, раз и навсегда стереть из памяти оставшиеся в недалёком прошлом ужасы Ломжи, напряженние ночей в разбитом самолете посреди леса и одинокую женщину, из-за войны состарившейся на много лет вперед. С каждым шагом он начинал идти всё быстрее, пытаясь забыть даже Адама, который, отделавшись от секундного оцепенения, наконец его догнал, и хоть на секунду отделаться от той скорби, горя и ощущения потери, которые непрерывно преследовали его все эти дни липким болезненным чувством где-то в области солнечного сплетения. Упомянутые Зосией Секерки оказались не так далеко, как Исси себе представлял, но в отличие от Липников они уже имели какую никакую связь. Адам по местному телеграфу сообщил Качмареку в Белосток, что они живы и что ждут подкрепления, после чего сообщил их местоположение и получили короткий ответ: "Скоро будем". Они принялись ждать, и Адам, коротая время, закурил, в то время как Исси снова пошел к телеграфу. Ещё вчера Зосия сказала, что немцы остановились в Липниках по пути в Ломжу. Эта мысль пугала Исси, поэтому как только представилась возможность, он тут же связался со своим знакомым из лазарета в Ломже и попросил его предупредить о приближающейся угрозе всех, кого можно. Попросил быть аккуратным. После этого он сел на крыльце дома, где находился телеграф, и уставился куда-то в пустоту, пытаясь полностью отключить свою голову от реального мира, чтобы сосредоточиться только на том, что он видел и слышал вокруг. Жизнь здесь, в Секерках, отчего-то была спокойнее, чем в Липниках. Стояла приятная теплая погода, кое где даже пели птицы. Было уже двенадцать часов дня, и Исси в очередной раз поразился тому, как быстро пролетело время. Не только в течении этих двух недель в Ломже и этих жалких нескольких часов, что они шли из Липников в Секерки. Нет. Тут дело касалось целых месяцев и годов. Когда только успели пройти целых три года с начала всего этого кошмара? Сколько ещё пройдёт времени, прежде чем они все одним тихим утром проснутся и поймут, что всё кончилось? А спустя ещё всего какой-то час, минувший так же быстро и незаметно, как дуновение ветра, за ними приехала машина из Белостока и они с Адамом в полной тишине, словно не веря, что всё наконец закончилось, поехали домой. *** Вернувшись из Секерок домой, Исси тут же сорвался к родителям в Варшаву. Его преодолевало такое жгучее желание увидеть их целыми и невредимыми, что он решил наплевать на всё и выпросить у начальства пару выходных, коих у него, благо, оставалось в запасе ещё полно — так редко он их брал. Убедившись, что с родителями всё в порядке, а заодно немного отдохнув от изматывающей командировки в Ломже, он нехотя вернулся в Белосток и наконец приступил к своей привычной работе на своем привычном месте. Жизнь быстро вернулась в прежнее русло, но что-то в этой жестокой серой рутине всё же изменилось. Исси как обычно продолжал помогать солдатам и гражданским, с не свойственной для себя тяжестью принимая все те потрясения, которые ему вновь пытался подкинуть западный фронт, и не понимал, почему его руки снова начали дрожать, когда к ним приезжал очередной караван покалеченных парней и девушек. Он понял, что что-то идет не так, лишь тогда, когда, проводя вполне стандартный осмотр солдат в лазарете, он неожиданно почувствовал на своем лице слезы. Исси разрыдался прямо перед другими санитарами и медсестрами, и чтобы успокоиться ему пришлось запереться в кладовке и выпить целую рюмку успокоительного. Всё снова казалось ему каким-то ужасным сном. Начиная с того утра, когда Исси встретил Адама у озера, всё снова стало выглядеть для него пугающе-нереальным. А может, напротив, слишком реальным, словно у него с глаз спало бельмо и он снова мог видеть и чувствовать в полной мере тот животный ужас, который он какое-то время ощущал в первые дни после начала полномасшатбного вторжения и к которому он за долгое время уже успел привыкнуть. Было такое чувство, словно слезы Адама, такие горькие и искренние, расковыряли в нем то давно забытое чувство, которое Исси всеми силами пытался затолкать поглубже внутрь. Шрам, уже поросший корочкой, снова закровоточил, став, казалось, даже ещё чувствительнее, чем в момент нанесения раны. А сам Адам больше не появлялся Исси на глаза. Целую неделю Исси не то что не видел его в лазарете и в столовой — он даже не слышал жалоб других солдатов на него. Он просто исчез. Опять. Совсем, как тогда, утром. Мысли, снова зароившиеся в голове Исси, в какой-то момент так его перепугали, что в один из свободных часов он не выдержал и решил заскочить на аэродром, чтобы проведать его. — Не подскажете, где Адам Мадэн? — вежливо спросил он, как только вошел в амбар. Мужчина, перепачканный мазутом, выкатился из под брюха небольшого самолета и хмыкнул, протирая взмокший от пота лоб рукавом рабочей рубашки. — Тебе он зачем, принцесса? — язвительно усмехнулся мужчина. Исси фыркнул, инстинктивно поправив неопрятно завязанный на голове пучок, и всем своим видом показал, что "тебя это волновать не должно, надо и всё." — Ты мазохист? — казалось, искренне удивился мужчина. — Это важно, — только и сказал Исси. Почесав затылок, механик неопределенно пожал плечами: — Не знаю. Я его уже давно не видел. Так а зачем он тебе? Что-то случилось? Больше ничего не сказав, Исси поспешил на выход. Опросив еще несколько механиков и летчиков, он уже думал идти к Качмареку, потому что тот всегда был в курсе, где находились все его подопечные, как вдруг, проходя мимо взлетных полос, в окнах одного из самолетов увидел знакомый силуэт. Находясь там, внутри сотрясаемого пулеметной дробью и турбулентностью фузеляжа, Исси думал лишь о том, сколько он уже прожил и сколько ему осталось. Думал о том, как он жил, что делал правильно, а что нет, что чувствовал, кого знал; в общем, перед его глазами одно за другим проносились воспоминания о жизни уже миновавшей и грядущей — той, о которой он мечтал и которая могла уже не наступить. Он думал о вражеских суднах, тенью висящих у них на хвосте, о крыльях их собственного самолёта; целы ли они, выдержат ли такие нагрузки? И только в последнюю очередь он думал о своём пилоте, Адаме Мадэне. С тех пор всё поменялось настолько сильно, что теперь Исси не мог думать ни о чем другом, кроме Адама, для которого, впрочем, как будто бы ничего глобально не изменилось, и он просто продолжал заниматься своим делом, как прежде. И только сейчас, вновь оказавшись на земле и снова имея возможность наблюдать за полётами с безопасного расстояния, Исси мог в полной мере оценить его мастерство. Среди простых солдатов-фронтовиков и медиков Адам прослыл простым хулиганом; молчаливым психом, не имеющим какого-либо понятия совести или стыда. Да и что там таить — какое-то время и Исси был того же мнения. Однако в своём окружении Мадэн считался ассом своего дела. В свои всего двадцать семь лет он уже достиг звания лётчика первого класса и имел за плечами больше полуторатысяч часов в небе, десятки побед в боевых сражениях и несколько медалей и наград. Мадэна и его успехи часто приводили начинающим пилотам как самый яркий пример для подражания, и уже один только этот факт говорил сам за себя: Адам потрясающий лётчик. Исси стоял на площадке аэродрома, как завороженный глядя на Адама, когда шасси его самолета оторвались от земли и он взмыл в небо. Должно быть, так они и выглядели, когда пытались уйти от погони. Вот самолет нырнул под себя, вот сделал петлю и снова полетел по прямой. Исси невольно вспомнил, как во время, кажется, именно этого трюка его придавило к потолку, как он взглотнул подступившую к горлу тошноту, и как затем его ударило о дно фюзеляжа, когда Адам, уворачиваясь от пуль, быстро сменил траекторию полёта. "Удивительно ловкий в небе и поразительно жестокий на земле" — невольно всплыло в памяти Исси при виде почти фигурных пируэтов Адама в небе, изящных, и в то же время опасных, как танец на краю лезвия остро наточенного ножа. Одно неверное движение — и Адам мог разбиться о землю, однако это его не пугало и он продолжал смело взлетать все выше и выше. Это выглядело так завораживающе, что у Исси на мгновение перехватило дух. Разрезая белыми полосами голубое небо, Адам на секунду показался Исси художником; талантливым настолько, что получил способность рисовать прямо в воздухе. Исси невольно представил, как сейчас выглядел Адам за штурвалом самолёта. Как его темные глаза сосредоточенно глядят вперёд, в бесконечное небесное пространство, находящееся полностью в его власти, как на его лице начинают играть желваки, как его пальцы умело бегают по панели управления, и как его плечи напрягаются во время особенно тяжёлого маневра. Самолет Адама начал снижаться, а Исси так и стоял на месте, словно забыв, как двигаться. Картинка в его воображении, такая неожиданно яркая и чёткая, вскопошила внутри него что-то такое странное, чего он сперва даже не смог понять. Приземлив самолет, Адам вышел из фюзеляжа, расчитанного только на двоих; никаких пассажирских мест в нем не было. Пару секунд спустя за ним вытрусил второй пилот. Ученик, догадался Исси, видя, как внимательно юноша, едва ли старше него самого, слушает ёмкие комментарии Адама. Исси не знал, что именно говорил Мадэн, но, очевидно, он давал парню советы, а тот, кивая, пытался запомнить каждое его слово. Сняв летный шлем, Адам наконец заметил Исси. На самом деле Исси тяжело было не заметить, если, конечно, дело не происходило зимой в заснеженном поле. От природы Исси достались почти бумажно-белого цвета длинные волосы и яркие, небесного цвета голубые глаза, спокойный взгляд которых не раз служили их пациентам обезболивающим. По Адаму было ясно, что он не собирался идти к нему на встречу, но и уходить он тоже не спешил. Молчаливо глядя на Исси, Адам попрощался со своим учеником, достал из лётной куртки сигареты, спички, и закурил. Расценив его поведение больше как распологающее, чем враждебное, Исси сбросил с себя это странное оцепенение и двинулся к Адаму, параллельно прокручивать у себя в голове будущий диалог. Или монолог, тут уж как повезёт. По правде сказать Исси не только хотел убедиться, что с его пилотом всё было хорошо. Он хотел поблагодарить его ещё тогда, когда Адам успешно посадил самолет прямо посередине леса, чем спас их обоих. Ещё тогда, когда он сразу после этого не бросил его в обломках металла, а помог с ремнем безопасности и почти на руках дотащил его до укрытия в кустах. Ещё тогда, когда они, благодаря ему, убедили Зосию оставить их на ночлег. Но с тех пор им всё никак не удавалось улучить подходящий момент для такого разговора; у них просто не было времени говорить о чем-то другом, помимо решения вопросов выживания. И вот теперь, когда всё, казалось, устаканилось, Исси чувстовал, что обязан его отблагодарить. За всё. Ведь не сделай Адам этого всего — Исси бы здесь могло не быть. — Так ты теперь инструктор? — спросил Исси, не зная, с чего начать. Адам глубоко затянулся, предпочитая не отвечать на вопрос, ответ на который и так был понятен. — Я хотел поблагодарить тебя, — решив не затягивать с прелюдиями, как на духу выпалил Кроссман. Адам поднял на него глаза, встречаясь с ним взглядом. Хорошо, Исси завладел его вниманием... Но что дальше? — Я думал, мы умрём в той погоне, но ты смог нас вывести. Да и затем ты не бросил меня: помог с ремнем, дал мне спальник той ночью в самолете, уговорил Зосию на ночлег, так что... око за око? — попытался улыбнуться Исси и в примирительном жесте протянул Адаму руку. Равнодушно глянув на его зависшую в воздухе худую ладонь, Адам в очередной раз затянулся и, выдыхая так медленно, что от дыма, клубами валящаего из его легких, воздух показался Исси густым, хмыкнул: — Это моя работа, Исси. Как и твоя работа лечить нас всех. — Да, но я... — согласился Исси, чувствуя, что если он не скажет что-то еще, то разговор в очередной раз зайдет в тупик. От осознания, что в этот момент все нужные слова вылетели у него из головы, он невольно занервничал, потому что с каждой новой секундой молчания шанс потерять интерес Адама рос в геометрической прогрессии. — В смысле, ты... — Забей, — отмахнулся Адам и Исси наконец опустил оставшуюся без рукопожатия руку. На секунду ему показалось, что без ответа кожу на его ладони обдало холодом, и он поспешил сунуть ее в карман брюк, чтобы хоть как-то согреть ее и вместе с тем скрыть свое смущение. Кроссман замолк, неуверенно глядя на тлеющую в зубах Адама сигарету, а затем и на всего него. На лице Адама серела лёгкая щетина, его губы обсохли и потрескались, а глаза, словно впитав в себя дикие ветра, бушующие там, в небесных просторах, излучали холод, почти со свистом пронизывающий всего Исси целиком. Повисла тишина, от которой Исси становилось не по себе, а Адаму — скучно. — Это всё? — устало спросил Мадэн. И Исси знал, что уже безвозвратно упустил возможность поговорить с ним по-человечески, и всё же какая-то доля надежды так упрямо продолжала греть его изнутри, что он не удержался и всё-таки спросил: — Хочешь выпить чаю вместе? Адам уставился на Исси почти удивленно. На краткий миг Кроссман начал думать, что каждое его слово в присутствии этого человека превращалось в какую-то несусветную чушь, а затем подумал, что слишком много чести Адаму будет, и решил не волноваться об этом. Получалось, правда, не очень, и он всё же поежился под пристальным взглядом его глаз, чувствуя себя абсолютно по-идиотски. — Я не пью чай, — ответил Адам. — Не вопрос, — тут же ухватился за эту соломинку Кроссман. — Попрошу Таню поделиться ее запасами кофе... — Иди лучше работай, — оборвал его Адам, отщелкнул истлевшую до фильтра сигарету в сторону и пошёл в обратную от Исси сторону, в очередной раз оставляя его одного. *** Исси должен был оставить эту глупую затею еще давным-давно. Столько раз оказаться отвергнутым и оскорбленным — и ради чего? Разве Адам того стоил? Как бы Исси не было интересно его узнать, он не заслуживал такого отношения к себе. Это было просто унизительно, и он это понимал, и его это злило; действительно злило. Но в то же время тот оставленный на середине разговор у костра съедал его изнутри. Он требовал продолжения. Исси хотел его закончить, хотел узнать Адама получше; хотел узнать, что именно не дает Адаму поговорить с ним и что не дает ему покоя, потому что он знал почти наверняка — дело было не просто в смерти его товарища. И в силу своего природного упрямства Исси не был готов бросить уже начатое дело на половине уже пройденного пути. Думая об Адаме почти весь оставшийся день, Исси и сам практически потерял покой. Во-первых, он продолжал думать, как добиться расположения Мадэна. Думал, что еще можно было сделать, чтобы он воспринял его всерьез, как добиться еще одной встречи и как выйти на еще один, хотя бы отдаленно похожий на тот разговор у костра. Что он мог для этого сделать? Как он должен был себя вести? Но помимо этой, у него была и другая причина для переживаний: внутри него продолжало мучительно копошиться то странное чувство, возникшее на аэродроме утром. Беспокойство, сводящее его легкие колючей тяжестью и обволакивающее живот странной легкостью, пугало так сильно, что начинали трястись руки. Может, он заболел? Но ведь пульс и температура тела были в норме. Исси не понимал природу этого чувства, и себе его объяснял просто сильным стрессом и переживаниями за своего товарища — если Адама, конечно, можно было так назвать. Ведь с началом войны Исси постоянно нервничал, он знал это чувство, выворачивающее внутренности и сознание наизнанку, и ощущалось оно почти так же. И именно слово "почти" в этом предложении и наводило на него такой ужас. Ведь у Исси был огромный запас знаний о еще более огромном количестве болезней, их диагностики, профилактики и лечения. И то, что он мог чего-то не знать, — уж тем более, когда дело касалось него самого, — чисто с профессиональной точки зрения его не устраивало. Он хотел выяснить, что с ним происходит, но пока не мог докопаться до истины, так что сейчас ему оставалось только наблюдать за течением своей неведомой болезни и, пока он не найдет лекарство, надеяться, что она не была смертельно опасной. За этими мыслями Исси не заметил, как день подошел к концу. Он понял, что пора идти домой, только когда осмотрелся вокруг и увидел, что санитары давно покинули лазарет и он остался один, а на улице была уже глубокая ночь. Такое бывало с ним редко, если не бывало вообще. Не только потому, что он обычно был собран и сосредоточен, но и потому, что трудно было не заметить хоть один день войны. Какой бы рутинной она иногда не казалась и как бы она не пыталась сделать вид, что ее порой нет совсем — так или иначе каждая ее минута оседала на тебе, словно незаметная глазу частичка пороха после выстрела пистолета. Оседала, липла, приставая к прочим таким же частицам, и со временем образовывала плотный слой, который не удастся смыть никаким моющим средством. Солдаты в их части уже почти традиционно решили немного выпить и, только заприметив возвращающегося домой Исси, тут же пригласили его присоединиться. Осмотрев шумную румяную толпу, собранную у ярко горящего костра, он подумал, что трезвый все равно не сможет уснуть до утра, и согласился. Сел рядом с танкистом года на четыре старше него самого, ослабил верхнюю пуговицу рубашки, и не успел бросить сумку себе под ноги, как ему уже протянули наполненный водкой граненый стакан. Когда позади было уже две бутылки водки на четырнадцать человек, начали распеваться песни. Одна за другой они начинались и, не успевая закончиться, тут же сменялись другими, порой не звуча даже до припева. Поняв, что без музыкального сопровождения ни одна песня так и не будет спета от начала и до конца, солдаты вокруг разомлевшего от алкоголя и тепла костра Исси закопошились. Трое встали и пошли искать гитару, остальные принялись составлять список того, что нужно было спеть в обязательном порядке, иначе вечер можно было считать прожитым зазря. Исси в обсуждении не учавствовал, лишь изредка качал или кивал головой, когда слышал знакомые названия и имена исполнителей. Когда участники музыкальной экспидиции вернулись с пустыми руками, в их веселых рядах поселилось негодование. — Где гитара? — поинтересовался сидящий рядом с Исси танкист. Весь вечер он пел громче остальных. А может, Исси просто так казалось из-за того, что он был слишком близко. — Я вроде видел, как Мадэн её брал, — без особой охоты отозвался кто-то за спиной Кроссмана. Кажется, это был их радист. Он, в отличие от танкиста, петь не хотел и вообще предпочитал посидеть в тишине, так что пропаже гитары был только рад. Удобно устроившись между ящиков, Исси всё это время слушал их разговор вполуха, однако стоило только ему услышать знакомую фамилию, до этого целый день звучавшую у него в голове, как он тут же оживился. Разве Адам умел играть на гитаре? От чего-то Кроссману казалось, что он вообще не слушал музыку, не то, что играл ее сам. Такой уж у него был образ. Хотя было глупо и в какой-то степени наивно думать так поверхностно, учитывая, какую сцену ему довелось увидеть на озере в то злощастное утро. Адам явно был глубже, чем хотел казаться, и раз за разом Исси в этом только убеждался. — И опять не спросил? Ну, что за человек! — возмутился третий солдат, и остальные моментально подхватили его гневный комментарий, с жаром распекая гитарного вора со всех возможных сторон. Слушая их ругань, Исси бегал глазами от лица к лицу, будто следя за мячиком для настольного тенниса, скачущего по столу от ракетки к ракетке. — А куда он пошел? — поинтересовался он, когда пошли первые предложения выследить Мадэна с гитарой. Уж лучше тогда его найдет давно надоевший ему Исси, чем толпа злых и пьяных солдат, отношения с которыми у Адама и так были не самые хорошие. — Куда-то в сторону леса, кажется, — отозвался всё тот же радист, за все время обсуждений не пошевелившись ни на миллиметр. Всем своим видом он показывал, что до судьбы гитары, впрочем как и до судьбы Адама, ему не было никакого дела. — Я пойду посмотрю, где он, — предложил Кроссман и встал со своего насеста. Голова от такого резкого маневра немного закружилась, но он, зацепившись за ближайший ящик, удержался и, сохранив равновесие, вскоре выпрямился. — Ты? Да он же тебя порвёт, снежок, — захохотал ему вслед танкист, но Исси, взяв электрический фонарик, уже направился в указанном направлении. — Погоди, серьезно? Там же лес... — зазвучало и тут же стихло позади него. Освещая себе путь, Исси смело зашагал вперед, по уже протоптанной тропинке следуя в самую гущу деревьев и кустов. Слушая, как позади него еще трещали поленья в горящем костре, тепло которого еще не отлипло от его кожи, Кроссман невольно задумался о цели своего похода. Об Адаме. Какие песни он играл на казенной гитаре? Какие группы ему нравились? Слушал ли он здешнюю музыку или ту, которую мог привести со своей родины, из далекой Америки? А какая она вообще, эта Америка? А каков Чикаго, город, из которого он уехал? Почему там было хуже, чем здесь? Разве могло быть хоть что-то хуже, чем здесь? Пьяные мысли летали из стороны в сторону, как комары в желтоватом свете фонарика в руке Исси — путались, сталкиваясь друг с другом, а затем снова терялись, проглоченные тьмой вокруг, словно большим ночным зверем, что питался комарами-мыслями. Вскоре после размышлений о музыкальных предпочтениях Адама, он задумался о том, о чем думал целый день до этого. О том, как наладить с ним язык. О том, было ли это вообще возможно. О том, какие плоды это могло дать. О том, что позади Исси внезапно хрустнула ветка. Вздрогнув, Кроссман посветил туда фонариком, однако ничего и никого там не обнаружил. Ни нарушителя своего покоя, ни тропинки, по которой он все это время шел, ни шума костра, ни смеха солдат, — все они давно пропали, оставив ему только темноту ночи вокруг. Внезапно осознав, что он не заметил, как остался в темном лесу совершенно один, Исси стал идти менее уверенно. Кругом кипела жизнь. Со свистом дул ветер в еще голые после зимы ветки деревьев, кричали птицы, встревоженно хлопая крыльями у него над головой, хрустели палки и сучки под ногами Исси и под лапами окружающих его невидимых существ. Он шёл, стараясь сохранять спокойствие, и стремительно трезвел от нарастающей внутри него тревоги. Ему вдруг показалось, что на него кто-то смотрел, что кто-то за ним шел. Что на него велась охота. "Может, вернуться, пока еще не слишком поздно?" — пронеслось у него в голове, прежде чем он прислушался и услышал вдали чей-то глухой голос под тихий плач гитары. Неужели это был Адам? Кроссман ускорил шаг, надеясь как можно быстрее добраться до него, как сбоку него неожиданно раздалось рычание. Обернувшись, Исси увидел, что из кустов на него смотрят два жёлтых глаза. Мохнатая морда чуть ниже скалила ему свои острые зубы. Это был волк. Не простая собака, каких у них на территории были десятки, а самый настоящий дикий волк. Возможно, даже тот самый, вой которого был слышен по ночам. От внезапно охватившего его ужаса Исси расстерялся и не смог даже раскрыть рта, чтобы позвать на помощь. Он стоял, как вкопанный, сжимая в руке фонарик, пока огромная лохматая туша, угрожающе махая хвостом, неспеша вылезла из своего укрытия и начала приближаться к нему. Надо было что-то делать. Кричать, бежать, отвлекать или драться. Хоть что-то! За стучавшей в висках кровью Исси не услышал, как далёкий гитарный бой и сопровождавший его голос стихли. Волк, тяжело стуча лапами ему навстречу, заставил его, выронив фонарик на землю, сделать три шага назад и упереться спиной в ствол дерева. Бежать было некуда. Он оказался в ловушке. Раздался пронзительный свист, однако волк, не слыша его, вдруг рыкнул и прыгнул на Исси. Он зажмурился, закрывая лицо руками и уже чувствуя, как его рвут на части. Как ему впиваются зубами в горло, как раздирают когтями грудь, как затем тащат его окровавленное тело по земле, и... И как пару секунд спустя он, все еще дыша и стоя на ногах, отавался жив, а все части его тела, целые и невредимые, оставались при нем. Открыв глаза, он увидел не белые пушистые облака и апостола Петра, ждущего его у врат Рая, а Адама, который одной рукой схватил волка за шкирку и отшвырнул его в стоторону. Однако больше Исси поразило не то, с какой лёгкостью Мадэн отбросил хищника от них, а то, как этот самый хищник послушно вильнул хвостом и отвернулся, как ни в чем не бывало ныряя за кусты, из которых только что вышел Адам. Картинка, возникшая в голове Исси тогда, на аэродроме, пока Адам парил в небе, снова и снова начинала мелькать перед глазами, стоило только ему вспомнить о Мадэне где-то в перерыве между работой. О его хмуром лице, о его шрамах — тех, что были на спине и руках, и тех, что прятались намного глубже, чем просто внутри телесной оболочки. Целый день Исси бежал от этих фантазий, боясь странного чувства, которые они порождали. И вот, воочию увидев их плод, он просто не мог пошевелиться. А может, он просто был еще слишком напуган после встречи с волком и своего внезапного спасения. — Как ты... — еще не до конца обретя голос от страха и волнения одновременно, пробормотал Исси. — Какого хуя ты здесь забыл? — рявкнул Адам. Кроссман, ещё не отойдя от шока, сначала даже не понял, что обращение было предназначено ему — он еще не видел, чтобы Адам был зол настолько открыто и нездержанно. — Что? — тупо переспросил он, ошарашенно хлопая глазами. — Ты преследовал меня? — продолжил Адам, напирая и вынуждая Кроссмана уже второй раз за этот вечер попятиться назад и упереться спиной в дерево, от которого он, казалось, только-только отлип. Он снова оказался в западне. Глядя в яростно горящие глаза напротив, Исси вдруг подумал, что компания волка, вообще-то, была не так страшна и опасна, как компания Адама. От волка было понятно, чего ожидать. А вот чего можно было ожидать от Адама, которого втайне побаивался весь их полк? — Или тебя другие подослали? — спросил он. — Я просто хотел взять гитару, — наконец обрёл голос Исси. — Забирай и проваливай, — прошипел Адам, однако ни к какому движению это не привело. Они оба так и продолжали стоять на месте, молча разглядывая друг друга. Все так же выл ветер. В кустах, шелестя ветками, копался волк. Исси стало неуютно под тяжелым взглядом Мадэна. — Что ты здесь делаешь? — аккуратно спросил Исси, лишь бы нарушить молчание. Выбор места для соло-концерта казался ему странным — кто в здравом уме будет в одиночку идти в лес ночью? Ну. Очевидно, кто угодно, кроме Исси и Адама. — Что ты пристал, Кроссман? — огрызнулся Мадэн и опустился на корточки, поднимая с земли электрический фонарик. Выпрямившись, он протянул его Исси: — Не видишь, я отдыхаю? — Можно с тобой? Он спросил это настолько искренне, что Адам на мгновение как будто даже расстерялся. Волк, снова вылезший из кустов, неспеша прошаркал к ним. Исси непроизвольно сделал шаг в сторону, в то время как Адам остался стоять на месте и дал лохматой морде ткнуться в свою ладонь. Зафырчав, волк сначала потерся мокрым носом о его руку, а затем мазнул языком по пальцам, приводя Адама в сознание. — Нет, — отрешенно пробормотал он, сунул ему в руку фонарик и скрылся в кустах. Исси, оставшись с волком наедине, сжал фонарик в кулаке. Всё же, не каждый вот так просто мог довериться дикому животному. Это, похоже, было фишкой Адама — делать всё не так, как другие. Однако волку, похоже, уже не было дела до незванного гостя. Улегшись на землю, он положил морду на скрещенные лапы и закрыл глаза. А пару секунд спустя из кустов вышел Адам с гитарой в руках и, держа за головку грифа, протянул её Исси. Его искалеченные пальцы, грязные от сажи и земли, немного дрожали. — Бери и уходи, — сказал он, но Исси, разглядывая его руки, неуверенно поджал губы. Подняв взгляд выше, он замер. Выражение лица Адама, а в особенности его глаз, было таким же, как в тот день у озера. Складывалось ощущение, словно Адам находился в другом временном промежутке, и те пару часов, что они не виделись, состарили его сразу на несколько лет вперед. В какой-то момент Кроссману даже показалось, что он заметил пару серебрянных вкраплений в копне его темных волос. — Оставь себе, — заявил он и развернулся. Уже готовясь к общему негодованию и насмешкам, он принялся придумывать оправдание для других солдат, почему не сумел достать гитару. Однако Мадэн, явно удивившись, схватил Исси за плечо и попытался повернуть его к себе, чтобы все-таки всучить ему инструмент. Волк, заметив оживление, тихо тявкнул и принялся активно подметать хвостом землю. — Тебя же остальные попросили её забрать, — догадался Адам. — Бери, — повторил он и тряхнул гитарой в воздухе, заставляя ее струны жалобно брякнуть, будто ребенка, который стоял между двумя ссорящимися родителями и пытался их помирить своим плачем. — Обойдутся, — отмахнулся Исси и сбросил со своего плеча его руку. — Спокойной ночи, Адам. И в этот раз, не дожидаясь ответа Адама, ушел уже Исси.