Анестезия с голубыми глазами

По крыше самолёта затарабанили мелкие капли дождя, хлынув в испещренный дырами салон тихим шумом ветра с ароматом влажной земли и полевых цветов. Исси поморщился, не понимая, откуда взялся сквозняк, закутался глубже в спальный мешок, который ему ещё вечером отдал Адам, а затем, поняв, вдруг распахнул глаза, поднялся и осмотрелся по сторонам. На пол у его ног полупрозрачной дымкой падал солнечный свет. Импровизированное спальное место рядом с ним пустовало. Вот откуда был сквозняк. Дверь внутрь, которую они закрывали на ночь, чтобы не замёрзнуть, сейчас была открыта настежь. Должно быть, когда Адам уходил, он либо забыл закрыть, либо просто не хотел этого делать изначально. Не важно. Адама не было. Исси вылез из теплого спального мешка и зябко потёр плечи, насколько это было возможно с просонья быстро пытаясь сообразить, куда делся Адам и где его искать. Может, он ушёл за дровами для завтрака и скоро вернётся? Решив подождать, Исси безрезультатно прождал Адама почти полчаса, прежде чем понял, насколько странной выходила складывающаяся ситуация. Как бы Адам не ненавидел людей, на какой бы плохой ноте они вчера не разошлись — у него всё ещё оставалось какое никакое представление о добропорядочности и чести, он не оставил бы Исси одного. Он не мог вот так просто уйти. Верно? Может, что-то случилось? Вдруг ему нужна была помощь? Раздумывая, стоит ли идти ему на помощь, Исси с сомнением посмотрел на свои ботинки, одиноко стоящие под пасажирскими сидениями с остатками их припасов. Такие ботинки бывали только у солдат и военных медиков. Чёрные, сначала блестящие новизной, а затем стирающиеся временем и царапающиеся осколками и пылью разрушенных зданий, с жесткой шнуровкой. Слишком тяжёлые и громоздкие для него, они были очередным подверждением того, что он, как и кто-либо другой, не заслуживал всего этого ужаса. Он не должен был когда-либо надевать их. Их подошвы не должны были стираться под его ногами, шагающими по руинам его города, по свежим могилам его народа, его знакомых и друзей. В конце концов его терпение кончилось. Исси схватил ботинки, обулся и вылез из самолета. В его бледное, изласканное сном лицо дунул свежий ветер. Из-за казавшихся ночью такими тёмными и высокими деревьев медленно выплывало утреннее солнце, расплывчатое в дымке быстро уходящих грозовых туч. Только начавшийся дождь, не успев набрать силу, разбился о траву под ногами Исси и пропал, оставив после себя лишь запах мокрой пыли. Вдохнув поглубже, он собрался с силами и двинулся вперёд, на поиски Адама. *** Исси не помнил, как спустя почти сорок минут напряженных поисков и окрикивания Адама по округе добрался до затерянного в зелени небольшого болотца, у размытого берега которого застыл его искомый товарищ. — Адам! — позвал Исси и двинулся к нему. Фигурой у серой толщи воды действительно оказался Адам — живой и невредимый, вот только практически раздетый, что было странно, учитывая погоду вокруг. По его крепким плечам рассыпались мелкие капли прошедшего недавно дождя, однако самому Адаму, похоже, было все равно на холод и влагу. Сколько он так сидел здесь? Что он делал все это время, пока Кроссман ждал и искал его? Исси вдруг почувствовал, что его всего просто распирало от гнева. Он так перепугался, что с Адамом что-то случилось; сколько он переживал, пока искал его — а Адам, не предупредив, просто решил прогулятся и отсидеться невесть где! Нет, все-таки никакого понятия добропорядочности у него нет, со злостью подумал Исси и шагнул к Адаму почти вплотную. — Адам, какого черта? Почему ты ушёл, не предупредив? — с жаром начал он. Мадэн даже и не думал двигаться с места или что-то отвечать. От злости Исси уже начинало трясти. Мало того, что он заставил его понервничать; он теперь ещё и разговаривать с ним не хотел! — Что ты здесь вообще делаешь? — вскрикнул он, — Мы должны собираться в дорогу, а ты... Вся злость, копившаяся в Исси ещё со вчерашнего разговора у костра и сегодня достигшая своего апогея, испарилась, стоило только Исси увидеть лицо Адама, всего на мгновение мелькнувшее в первых лучах утреннего солнца. — ...ты плачешь? Укол жара от вины и стыда обжег лицо и грудную клетку так неожиданно, что у него сперло дыхание. Его ноги словно пришили к земле стальными нитями; Исси просто не мог пошевелиться. Адам плакал. И как же странно было видеть его плачущим, ведь Исси видел его разным: злым, уставшим, скучающим, опустошенным, но таким подавленным и грустным — впервые. Впервые Исси видел в его глазах столько эмоций, столько боли и скорби. Впервые Исси вообще видел столько горя, сосредоточенного всего в одной паре глаз. Видя, как слезы молча текут по лицу Адама, Исси не знал, что и делать. Он хотел помочь. Как любой другой врач и просто человек, не утративший в этой жестокой битве за жизнь свою природную мягкость и сочувствие, он ощущал, что должен сделать что-нибудь. Поддержать, утешить; хоть как-то смягчить эту боль. Ведь это была боль, самая настоящая и самая страшная — та, которую нельзя вылечить таблетками и уколами. Вот только как ему помочь? Что он может сделать, чтобы не навредить ещё больше? Не зная, как подступиться к нему, Исси просто сел рядом с ним на холодный мокрый песок. А Адам просто взял, и позволил ему остаться. Не оттолкнул, разрешил приблизиться к себе настолько, чтобы дать возможность видеть свое ничем незащищенное лицо. Теперь Адам даже не пытался держать перед ним ту маску жестокого солдата, которую все, в том числе и сам Исси, привыкли видеть. У него просто не было на это сил. Он сидел, уронив руки на колени и голову на грудь, и просто... плакал. Горько и настолько молча, что у Исси от его тихих всхлипов сжималось в болезненном спазме сердце. Кроссман придвинулся поближе и бросил взгляд на лежащую между ними куртку. Дутая, теплая, в коричневых тонах — такая же, как и у большинства летчиков. Желая укрыть продрогшие мокрые плечи Адама, он не успел взять куртку в руки, как из неё тут же выпало два военных жетона. Исси сразу понял, кому принадлежал второй, и от этого осознания жар стыда внутри сменился холодом потери. Он накрыл Адама его курткой. А затем, решившись, обхватил его плечи руками и обнял. Адам закрыл лицо руками и зарыдал уже во весь голос. Исси только и оставалось, что прижимать его дрожащее тело крепче к себе и просто быть рядом, если это, конечно, хоть как-то помогало Адаму. Никто из них не сказал больше ни слова. Слова все равно не имели сейчас ни веса, ни смысла — они бы не помогли Адаму, не вернули бы ему того человека, от которого ему остался лишь маленький военный жетончик. *** Когда они вернулись к самолёту, солнце уже полностью всплыло из-за облаков и начало мало-помалу пригревать сырую после ночного дождя землю. От слез Адама не осталось и следа, и произошло это настолько резко, что Исси на секунду даже подумалось, что они ему просто приснились. Что никуда Адам утром не пропадал, что его рядом с тем озером вовсе не было и, более того, что этого озера вообще здесь в округе никогда не существовало; что уж говорить про то, что Исси рядом с этим озером сидел и обнимал, утешая, Адама — человека, на которого даже просто посмотреть как-то не так было страшно, не то что обнять. И все же чувствовалось, что это все не было сном. Чувстовалось в какой-то едва уловимой скованности и одновременно дерганности движений Адама, в тех его мимолётных взглядах, которые он в тихую бросал Кроссману, очевидно, рассчитывая на то, что он этого не видит. Но Исси видел. Видел, и чувствовал, что должен как-то поддержать Адама. Ведь он, должно быть, тоже теперь чувствовал себя уязвимым и беззащитным. Что-то Исси подсказывало, что он был вообще первым человеком здесь, которому довелось видеть слезы Адама, и от того он до сих пор не мог отделаться от чувства вины перед ним. Он не мог перестать думать о том, что не должен был появляться там, у озера. Не нужно было ему идти на поиски Адама. Стоило просто дождаться его рядом с самолётом и потом, как ни в чем не бывало, вместе вернуться домой. — Я никому не расскажу, — наконец произнес Исси, когда стал выносить из самолета заготовленные Адамом ещё со вчера дрова. Он не знал, зачем произнес это вслух; как будто бы им обоим и без того было ясно, что Исси никому ничего не расскажет. Адам ничего не ответил, но то-ли Исси просто хотелось в это верить, то-ли это было действительно так, но в этот момент в его глазах мелькнуло что-то вроде благодарности. Мадэн молча забрал у него дрова и пошёл разжигать костёр, оставив Исси наедине с его переживаниями. Им нужно было как следует подкрепиться. Дорога впереди предстояла долгая. Они позавтракали, собрали вещи. Перед тем как двинуться в путь, Исси в последний раз обернулся и посмотрел на их разрушенный самолёт — сбитую птицу, которую они оставляли умирать в самой чаще леса в одиночестве. Такое странное чувство покинутости создавала эта покореженная куча металлолома, зарытая носом в землю, что у Исси прямо-таки что-то перемкнуло внутри. Словно он предавал настоящее живое существо, спасшее его своими крыльями и туловищем от пуль. Ребёнку внутри него было просто жаль самолёт, как бывало жалко игрушки, которые ты очень любил. Хотелось вернуться и спасти его, но ведь это было совершенно глупо; ему нужно было идти дальше и спасать тех, кто в этом действительно нуждался. Исси вздохнул, мысленно прощаясь с самолётом, и поспешил за Адамом, быстро утопающим в густоте леса. Ближе к середине дня они вышли из леса в поле, которое по диагонали перерезали две тропинки — следы от колёс машин. И не ясно было, чьих машин: своих или чужих. Получалось, прямо как в сказке — "по одной тропинке пойдешь, смерти сыщешь, по другой — спасение". Вот только никто из них не знал, какая куда вела и вела ли вообще хоть куда-то. Адам щёлкнул рацией, заведомо зная, что та уже не заработает без источника питания вроде самолетного двигателя, хмыкнул и двинулся вперёд по тропинке, оставляя зелёный частокол деревьев позади. *** Когда перед ними появились первые избушки, расплывчатые в сине-фиолетовом сумраке вечера, Исси уже не чувствовал ног от усталости. Они шли целый день, практически не останавливаясь, и сейчас всё, о чем мечтал Исси, это просто лечь спать; утонуть в комфорте даже самой твердой и холодной постели, растворится в коротковременном, возможно лишь только кажущемся ему чувстве покоя и наконец забыть весь ужас минувшего дня. Адам тоже мечтал только об этом, и это было видно. За то время, пока они шли, Исси заметил, что Адам хромает. Хромота эта была почти незаметной, но так долго шагая с ним нога в ногу Исси стало прямо бросаться в глаза то, как он слегка пришаркивает левой подошвой. Кроссман полагал, что она была последствием переломов, о которых говорил тот солдат в лазарете, поведавший ему историю Адама и его погибшего товарища, и сейчас, пройдя так много, Адам уже с трудом наступал на больную ногу. Они молча сошлись на том, что им нужно передохнуть, вот только куда им можно было податься? Шагая мимо домов, под скошенными заборчиками которых одна за другой выплывали из сумерек военные машины, Исси чувствовал, как нервное возбуждение в нем, борясь с усталостью, нарастает. Военная техника всегда выглядела страшно, даже когда она совсем не отличалась от простого гражданского транспорта. И дело было не в грозном рёве их мощных моторов, не в зелёных тонах их побитых пулями каркасов, камуфлированных тентах на прицепах и оружии, которое они обычно везли; само их появление означало, что грядёт что-то страшное. Ведь они не появлялись, когда на улицах царил мир и покой. Они приезжали только на зов ужаса и боли, точно стервятники на запах гнили и смерти. Наверное, поэтому у Исси выработался своего рода условный рефлекс на военную технику: при одном только её виде ему сразу хотелось где-нибудь укрыться и спрятаться, готовясь спасать или спасаться самому. В большинстве окон чернела гнетущая темнота — Исси даже удивился, что люди здесь ложились спать ещё до восхода солнца. И все же не смотря на то, что жители безымянной деревни могли спать, Исси был начеку. Нащупав в кармане куртки рукоятку перочинного ножа, который он волей-неволей всегда носил с собой, он готов был защищаться. Ведь никогда не знаешь наверняка, что у людей на уме. Исси уже был научен, что порой даже от своих можно было ожидать удара в спину. Они направлялись к церкви, одиноко стоявшей на самом отшибе деревни. Встретившись друг с другом взглядами, Исси и Адам, не произнеся ни слова, почему-то одновременно решили, что именно она была самым безопасным местом хотя бы потому, что вокруг неё не стояли, скаля кровожадные пасти через забраные решётки радиаторов, военные машины. Церковь была деревянной и старой, и хотя в её окнах клубились жуткие тени неизвестности, Исси чувствовал, что там кто-то есть. Взойдя по небольшому крыльцу из двух ступенек, они подошли к двери и Адам громко постучал. Исси замер в напряжении, готовясь в любой момент бежать или отбиваться, в то время как сам Мадэн выглядел совершенно спокойно; настолько, словно они сейчас не находились на распутье жизни и смерти, словно он точно знал, что за этой дверью их не ждёт ничего плохого. Может, он был прав, и Исси действительно зря волновался. А может, Адаму было просто всё равно. Разглядывая его не выражающее почти ничего, кроме усталости минувшего дня, лицо, Исси не понимал, как Адам мог внешне казаться таким безразличным, и при этом медленно, день за днём, буквально каждую секунду своего существования рваться на куски от горя внутри него. И ведь только сегодня Исси узнал истинные масштабы этого горя. Если бы не эта случайность; если бы он не проснулся так рано или не сумел найти то болото и вернулся к самолету, он бы и дальше не знал о том, насколько Адаму на самом деле было больно. И Исси не знал, как ему помочь, ровно так же, как он не знал, нужна ли Адаму вообще его помощь. Кроссман поджал губы, собираясь спросить хоть что-то, чтобы снять напряжение, как за дверью раздались шаги. Его тело сжалось, как спресованная пружина, готовая в любой момент растянуться в прыжке. Шаги были медленными и тяжёлыми, под ногами человека внутри натужно скрипели старые половицы. А затем всё резко стихло. — Ох, не нравится мне это, — всё же выдохнул Исси, и шаги, словно поставленная на паузу и вновь зазвучавшая виниловая пластинка, зазвучали прямо у них за спинами. У Кроссмана душа упала в пятки; он обернулся так быстро, как только смог, но вместо дула пистолета у своего затылка увидел в нескольких шагах лишь сгорбленный силуэт с укрытой пестрым платком головой. — Кто вы такие? — заскрипел низкий старушачий голос. У Исси против воли вырвался полный облегчения вздох. Просто бабушка... Уж кто-кто, а им, двум воякам, она ничего сделать не могла. На её месте Исси бы сдался сразу, как только увидел Адама — хмурого и опасного, как штормовое предупреждение. — Мы хотели попросить ночлега, — мягко начал Кроссман и, минуя усталость, постарался улыбнуться, однако бабушка, даже не пытаясь выглядеть приветливо, лишь презрительно фыркнула на это. Едва продирая через стертые временем и старостью связки голос, она прокряхтела: — Убирайтесь отсюда. Исси закусил улыбку, непонимающе глядя на старушку, а затем расстерянно посмотрел уже на Адама. Он пасмурно смотрел на бабушку, почти на две головы ниже него, а она отвечала ему удивительным бесстрашием в морщинистых щелочках глаз. И что делать? Настаивать? Стучаться в спящие дома? Спать на улице? Так ли это было безопасно во всех трех случаях? — Послушайте, мы... — Уходите, — настойчиво повторила старуха и угрожающе сделала шаг вперёд. Исси вдруг испугался, что у неё могло быть оружие. Какой бы старой она не была, теоретической пуле было всё равно, кто нажимал на курок, а потому смерть от нее была в любом случае страшной. — Но нам совсем некуда идти, — попытался объяснить Исси. — Идите домой, — огрызнулась старуха. Кроссман набрал по-больше воздуха в лёгкие — злость и усталость мешались в нем с удивлением и непониманием и ему хотелось сделать хоть что-то, чтобы вразумить старушку, — как за него неожиданно вступился Адам: — Мы из Ломжы, — и Исси аж вздрогнул; до этого Адам почти весь день не разговаривал, и теперь его голос звучал глухо и сипло, как из утроба. А еще устало. Просто нечеловечески устало. Силы у него явно были на исходе, ровно как и терпение, поэтому он решил взять инициативу переговоров в свои руки. — Немцы сбили нас по пути домой и нам пришлось спать в лесу в обломках самолета. Мы целый день идём в Белясток к нашим и нам нужно отдохнуть. Пустите нас всего на ночь, и завтра утром вы о нас даже не вспомните. Маленькое дряхлое лицо старушки неожиданно переменилось, став даже ещё более враждебным, чем раньше. Она заколебалась; в ее глазах появилось ещё бóльшее недоверие и опаска. Она сомневалась, нужно ли в такое беспокойное время пускать в свой дом незнакомцев, особенно — военных, и Исси её прекрасно понимал. Вот только сейчас у них с Адамом просто не было выбора. — Пожалуйста, — вдруг попросил Адам и она, наконец смягчившись в лице, вздохнула. Больше ничего не сказав, она молча повернулась к ним спиной и зашагала прочь. Оба они, тем не менее, поняли, что это означает согласие, и двинулись вслед за ней. *** Старушка привела их не в церковь, а к себе домой — маленькую резную избушку, которая стояла чуть поодаль от церкви и всё так же на отшибе деревни. Хозяйка первой переступила порог своего дома, кое-как стянула трясущимися руками грязные калоши и сразу сунула ноги в почти такие же, только более чистые, домашние, что стояли в углу у двери. Пока Исси скромно топтался в пороге, Адам смело последовал примеру бабушки и принялся расшнуровывать свои высокие армейские сапоги. Спустя целый день бесконечной ходьбы старая травма уже не давала ему покоя, и избавиться от обуви означало хоть самую малость облегчить эту боль. Старушка не сводила с них внимательного взгляда. Первой же комнатой в ее скромном доме была не прихожая, как это было принято, а кухня, с большой глиняной печью, столом и двумя скамейками по обе его стороны. Даже кухонных полок почти не было, а если они и были, то пустовали. Опираясь рукой о покосившийся деревянный стол, старушка стояла посреди темной кухни и испытующе смотрела на своих гостей. В какой-то момент Исси просто не выдержал её взгляда и опустился на колено, чтобы снять обувь. — Мы к вам напросились на ночлег, а имени даже не спросили, — неловко заметил Исси, пыхтя над шнуровкой. — Зосия, — пробухтела старушка и, поправив платок на голове, наконец успокоилась и повернулась к ним спиной. Подойдя к глиняной печи, она принялась складывать внутрь дрова. — Адам, — отозвался Мадэн и выпрямился, ставя свои сапоги рядом с калошами хозяйки, которые теперь казались просто крошечными на их фоне. — Исси, — тоже решил представиться Исси и, закончив, поставил свои ботинки рядом с сапогами Адама. Пожалуй, рядом с его сапогами всё смотрелось маленьким, ровно как и рядом с ним самим. — Есть будете? — предложила с другого конца кухни Зосия. Все ещё немного недовольная, она, тем менее, уже пыталась им помочь, и Исси теперь искренне удивлялся; как Адам, такой хмурый и неразговорчивый, сумел добиться её расположения лучше, чем вполне себе дружелюбный и миловидный Исси? Что у него оказалось общего с этой старухой, что они так быстро поняли друг друга? — Давайте, — и Адам прошёл вглубь избы, принявшись помогать Зосии топить печь. *** Зосия рассказала, что деревушка, в которую они попали, называлась Липники. Жило здесь не больше пары сотен людей, и в большинстве своём это были женщины — старушки, мамы, отправившие своих мужей и сыновей на фронт, их дочери и дети по-младше. Как Исси и опасался, машины во дворах соседних к избушке Зосии домов принадлежали германцам, которые направлялись в Ломжу. Они насильно подселились к простым людям, угрожая, что если они не дадут им ночлег — их попросту убьют. Некоторые остались ночевать с ними под одной крышей, но бóльшая часть жителей Липников убежала пережидать ночь к соседям. Немцы приехали всего за три часа до прихода Исси и Адама, и именно поэтому, объясняла им Зосия, она так не хотела пускать их под свою крышу. Говорила, что уж лучше её застрелят, чем она отдаст свой дом фрицам. — А где же ваша семья? — спросил Исси, хлебая из миски приготовленный для них скорой рукой Зосии суп. Жидкий и совсем не наваристый, он, после целого дня на ногах, казался ему самым вкусным и сытным из всех, что он когда-либо пробовал. — Неужели вы здесь одни? — Муж сбежал еще лет пятнадцать назад, родне из-за границы я даром не сдалась, а дети... — равнодушно начала она, а затем резко замолчала, словно думая, стоит ли говорить об этом незнакомцам. — Погибли, сыночки мои единственные, родненькие мои, — неожиданно всхлипнула Зосия, и у Исси вдруг больно кольнуло под ребрами, когда она закрыла лицо дряблыми ладонями и горько заплакала. В темноте, когда они впервые повстречались на улице, Исси не мог разглядеть её как следует, но теперь, в трепечущем свете огня печи и газовой лампы на столе, он видел все. Только теперь он смог увидеть, что "старушке" на самом деле было не больше сорока пяти лет. Её волосы, редкими прядями выглядывающие из под пестрого плотка, стали белые, как снег, и в этом они с Исси были очень похожи – самому ему от природы тоже достались почти бумажного цвета волосы, не раз служившие причиной для издевок и едких шуток. Лицо Зосии осунулось и высохло, а в уголках ее тускло-серых глаз собрались пучки морщинок, переходящих в глубокие впадинки на лбу, щеках и в линию от носа до рта. Это война состарила ее на десять с лишним лет, отобрав у нее весь смысл ее жизни — ее детей. Оказалось, что оба ее ребенка, и младший, Ян, которому едва ли стукнуло восемнадцать, и старший, Гавел, которому было полных двадцать два, ушли на войну. И не вернулись. Не так давно, около года назад, ей сообщили, что их похоронили в Белястоке, но на каком именно кладбище до сих пор оставалось для нее тайной. Она даже не успела попрощаться со своими сыновьями, и теперь, скорее всего, никогда и не попрощается. Всем, что у нее отныне оставалось, был ее дом, еще хранящий в себе память о детях, и она не была готова так просто расстаться с ним. Пока Зоссия рассказывала им свою горькую историю, Исси мельком посмотрел на Мадэна, уже доевшего свою порцию супа и теперь прижимающегося спиной к теплой печи. Глядя на него, Исси вдруг отчетливо понял, что же их с Зосией все-таки объединяло; что у них было общее. Горе. Боль, которую они каким-то образом смогли разглядеть и понять друг в друге. Именно поэтому Зосия пустила их к себе; из-за сочувствия, которое она взаимно питала по отношению к Адаму. Почувствовав на себе взгляд Исси, Мадэн вдруг разомкнул веки и посмотрел на него впритык. Его янтарные глаза в дрожащих языках пламени казались почти матовыми от звенящей где-то глубоко за ними пустоты. Но не смотря на бесконечную грусть, их взгляд был колючим и неприветливым; жестким, как репейник, и совсем не терпящим к себе жалости. Кроссман виновато отвернул голову в сторону, стараясь не смотреть на Адама, и тут же наткнулся на Зосию, ссутулившись плачущую на старой шатающейся табуретке, которую уже некому было починить. С двух сторон его окружали разбитые горем сердца и навсегда сломанные утратой судьбы, помочь которым он не мог. Какой от него, как от медика, тогда был толк, если все его старания в конечном итоге все равно не имели никакого смысла? *** Успокоившись, Зосия вытерла слезы, встала из-за стола и пошла подготавливать им места для сна. Исси и Адам сидели в тишине до тех пор, пока она не вернулась и не позвала их за собой. Проведя их через узкий темный коридор, освещяемый одной единственной свечей у нее в руке, она привела своих гостей в небольшую комнатку с двумя кроватями по углам. — Это комната Яна и Гавела, — прошептала она, опустив глаза в пол. Ей было тяжело смотреть на опустевшую комнату ее детей. — Мне очень жаль... — наконец произнес Исси, не в силах смотреть на её мучения. Покачав головой, Зосия лишь тихо пожелала им спокойной ночи и ушла. Сев на приготовленную ему постель, Исси ещё долго смотрел в пустоту. Ему было не по себе. Всё напоминало ему о утрате — пустые кровати сыновей Зосии, шкаф, в котором, словно ожидая возвращения, висели их парадные рубашки, их домашняя обувь под кроватями. И Адам. Исси видел, как он колебался, перед тем как войти в комнату детей Зосии. Всего секунду. Но этого оказалось достаточно, чтобы понять, что для него это было почти таким же испытанием, как и для самой Зосии, потому что ее горе напоминало ему о его собственном. Даже царапина на его лице, пускай уже и немного затянувшаяся, напоминала Исси о боли потери. О том дне, когда обстреляли лазарет в Ломже. О Леславе, погибшем под его обломками. О солдатах, не раз погибающих прямо у Кроссмана на руках. Чтобы не сойти с ума, Исси попытался перестать об этом думать и начал готовиться ко сну. Стянув грязную форму, он с облегчением сел на мягкий матрас и сунул ноги под огромное пуховое одеяло. Как же ему этого не хватало! Одной ночи практически под открытым небом в самом начале весны и прогулки длинной в полсуток ему было достаточно. Вытянув ноги, Исси устало вздохнул. Причесывая волосы, он невольно посмотрел на переодевающегося в другом углу комнаты Адама. Обычно Исси не любил пялиться, но сейчас он просто не смог отвезти взгляда от жутких шрамов вдоль всей его спины, тянувшихся от лопаток и скрывавшихся где-то аж под поясом его брюк. Переливаясь на его смуглой коже светло-розовыми пятнами, эти огромные рубцы были похожи на след от падения. После той встречи у озера между собой они практически не разговаривали, и только он хотел спросить, что это за следы, как Адам, не поворачиваясь к нему лицом, произнес: — Прекрати пялиться. — Прости, — на автомате протараторил Исси и отвернулся. А когда Адам лег и уже собирался затушить свечу, он попробовал заговорить снова. Скорее потому, что ему самому просто не давала покоя эта мысль: — Жалко её. И ему правда было просто невыносимо из-за судьбы Зосии. Он даже выразить не мог, как горестно ему было и как бы он хотел ей помочь. Адам в ответ на это лишь пожал плечами, задувая свечу, но Исси знал, что он чувствовал то же самое. В конце концов, он видел выражение его лица во время ее рассказа, видел, как он замирал каждый раз, когда ему на глаза поподалось что-то такое, что будило в нем какие-то воспоминания. И Исси не знал, что именно это были за воспоминания, да и, скорее всего, никогда и не узнает. Он знал только одно — Адаму от них было больно настолько, что он уже даже не мог это скрывать, как делал это раньше. — Спокойной ночи, — сказал Исси. И его пожелание снова осталось без ответа.