Цвет оптимизма и радости

Как же там?.. 458612? Да, точно. Или 456812?.. Нет?.. А если 13 на конце?.. Каждый месяц разный код - у кого вообще есть время запоминать эти чертовы цифры?! Что за глупость. У нас что, хранилище национального банка?! 4 - 5 - 8 - 6 - 1 -2 Код неверный. Пожалуйста, попробуйте… Да блять! И надо было ему менять нормальный замок на кодовый! А все эта идиотская реклама: “Вспомните, сколько раз вы теряли ключи от дома? Сколько раз вы …” Сколько-сколько… Да нисколько! Нисколько! Нормальные люди, если они в своем уме, не теряют ключи от дома! А если и теряют, то у них всегда есть запасной набор!.. Но нет же, нет. “А вдруг мы действительно их потеряем?.. А как же собаки?.. А что если это будет воскресенье, и мастера придется ждать аж до понедельника?..” А что если?.. Что если это, что если то… Конечно, теперь-то вот не в пример лучше! Прямо загляденье! Теперь-то вот… 4 - 5 - 8 - 6… Ну-ка, если попробовать наоборот… … 2 - 1… Дверь открыта. Добро пожаловать домой. Иисусе, да неужели. Да не может такого быть. Да ну что вы говорите. Да нет же, только после вас. Вот спасибо. Переступив порог, я раздраженно бросил сумку рядом с вешалкой и, держась за рукав его старой худи, в которой он в прохладные вечера выгуливал собак, стал стаскивать кроссовки. Задник прилегал туго, по-хорошему надо было наклониться и расшнуровать или хотя бы ослабить шнуровку, но я упрямо продолжал дергать ногу, с каждой секундой все более выходя из себя. Ну почему, господи ты боже мой, почему я до сих пор не могу выбросить это из головы?! Ведь если судить объективно… Никакой ведь трагедии не случилось, не так ли?.. Никакой трагедии. Разве что небольшая драма. И то, при условии, что плохую рецензию на спектакль вообще можно отнести к разряду драм. Если подумать, можно ли - действительно? В мире идут войны, люди голодают, болеют, теряют друзей и разочаровываются в футбольных кумирах. Эйрподсы перестают держать заряд, без какого бы то ни было предупреждения автобусную остановку переносят на пятьсот метров дальше, и вы вынуждены их топать в жару и холод, проклиная все на свете автобусы и все на свете службы управления остановками, нормальный сыр на пицце “Грандиоза” заменяется на какой-то сраный топпинг, по вкусу подозрительно напоминающий переработанную резину, а ваш любимый бар на соседней улице какого-то хрена меняет поставщика пива, и вместо насыщенного, ароматного и бархатного напитка вы получаете невнятное, выдохшееся пойло. И по той же цене, попрошу заметить!.. По сравнению с этими безусловными бедствиями что значит одна разгромная рецензия на ваш дебютный спектакль - да ничего особенного. Ничего особенного. Одна рецензия, одна-единственная. Но зато какая!.. Целая колонка в газете с национальным охватом, подробная и детальная, к хуям разнесшая все, над чем вы работали полтора года - все, подчистую. И после нее - ничего. Ни звука, ни скрипа. Ноль, никс, зиро. Ти-ши-на. Зато в театре шушукаются, и, уж конечно, главреж не преминул высказаться. Как же, куда без тебя. Выскочка... Бездарность. “Все мы рано или поздно падаем с пьедестала, воздвигнутого протекциями, бе-бе-бе”. Сука. Да и хер с ними. Хер с ними со всеми!.. И с главрежем в первую очередь. Тоже мне - светило. Пошел ты!.. Ты и этот козел, что написал рецензию - оба валите нахер! Какой-то неудачник, сам не сделавший ничего значительного, только и умеющий, что критиковать других. “Набор банальностей”, вы посмотрите на него! “Скучное и странное отсутствие сценичности”. В жопу себе засунь свою сценичность, понял?.. Сверни рулончиком и засунь! Блять. … может, сменить театр?... С этим главрежем мы вряд ли сработаемся, это и ежу понятно. С другой стороны, ну не сошелся же свет клином именно на этом театре, есть ведь и другие… Должны же быть, ммм?.. Ты как думаешь? Некоторое время я смотрел на худи, будто в ожидании ответа, потом вздохнул и уткнулся лицом в мягкую ткань. Сделал глубокой вдох, забирая в легкие теплый миндальный запах, потерся щекой, снял волосок собачьей шерсти с рукава. Поковырял ногтем маленькое пятнышко. Вдохнул еще раз. Ну все. Все, все. Хватит. Передернуть плечами, стряхнуть это с себя, всю эту шелуху. И правда, чего я зациклился… Все будет хорошо. Сейчас войти в гостиную, найти его там, увидеть, как все его лицо освещается улыбкой. Улыбнуться в ответ. Он шагнет навстречу, обнимет, обовьет руками. И все будет хорошо. Все будет… Подождите, что это? Пальцы натолкнулись на какой-то предмет, торчащий из кармана. Ах, да, конечно: голова курицы. Резиновой курицы, которую пару месяцев назад он купил в магазине для животных и которая издавала такой громкий и пронзительный писк, что обе собаки боялись ее до умопомрачения. Бежали один в одну сторону, другой в другую, сшибая все на пути, стоило ему взять ее в руку и слегка сжать. У курицы были выпученные глаза и широко раскрытый клюв, придававшие морде выражение крайнего изумления, граничащего с каким-нибудь синдромом. Он принес ее домой и торжественно предъявил посреди гостиной, будто мамонта, забитого на охоте. Мы с собаками переглянулись. Следующие полчаса он швырял эту курицу с террасы куда-то в кусты и кричал “Апорт!”, после чего с протяжным, скрипучим визгом та шмякалась о землю, Уно и Дуэ подрывались врассыпную, и, смеясь и чертыхаясь, он лез доставать ее сам. Я наблюдал за этим представлением, облокотившись на косяк и потягивая кофе, и думал, что если взять все счастье, что выпало на мою долю - если взять его и разрезать на куски, то этих кусков с избытком хватило бы на всех официантов и всех парковщиков Норвегии, согласно последним исследованиям, наиболее страдающих от депрессии и острого чувства бессмысленности бытия. Невольно улыбаясь воспоминаниям, я поправил худи, глубже запихнул курицу в карман на тот случай, если он снова решит тренировать собак перед приходом апокалипсиса, и уже двинулся было вперед, как взгляд зацепился за яркое пятно в углу прихожей. Рядом с подставкой для ботинок валялись желтые собачьи поводки: специальный, на твердой сцепке, для коляски Дуэ и обычный для Уно. Желтый он вдруг открыл для себя прошлой весной. Я вернулся домой после театра и застал его в гостиной с малярным валиком в руках. Мебель была сдвинута в центр комнаты и накрыта пластиковой пленкой, радио орало на всю громкость, вокруг скакали собаки, оставляя на полу отпечатки лап и рисунка протектора на шинах. Увлеченно горланя какой-то итальянский шлягер, он покрывал стену широкими дорожками насыщенно-желтого, пасхально-цыплячьего, взмах за взмахом вымарывая “благородный серый”, спокойный и нейтральный, выбранный в мучениях и борьбе у стойки строительного магазина. - Это что? - спросил я, ставя пакет с продуктами на пол. - Это? - радостно блестя глазами, он обозрел стену. - Это новаторство. Свежий взгляд. И это, как его... ну… - Прогрессирующее слабоумие? - Мышление "за пределами коробки", вот. - Прости, я не расслышал, что ты сказал про мышление. - Не надо завидовать, - он фыркнул. - По крайней мере, так открыто. - Это тоже новаторство? - я показал на собачьи следы. - Я уберу. - Конечно, уберешь. - Вытру потом тряпкой. - Сразу. - Сразу, - снова фыркнул он. - Вытру тряпкой сразу. Некоторое время мы молчали, каждый с трудом удерживаясь от смеха. - Значит, желтый, - сказал я затем. - Ага. Цвет оптимизма и радости. Дарящий вдохновение. - Неужели. - В магазине сказали, что этот цвет выбирают, цитирую: "сообразительные и веселые люди, верящие в добро, развитые интеллектуально и эмоционально". - Сообразительные, угу. - И интеллектуально-развитые, - повторил он громче и по слогам, как для слабослышащего, а потом, лыбясь от уха до уха, ткнул себя в грудь пальцем: - Как я. - Это тебе сказали в магазине. В строительном. - Ну. - И ты поверил. - Да. А теперь быстро иди сюда. - И не подумаю, - я сделал шаг назад, уже, впрочем, зная, что произойдет дальше. - Ты весь в краске! - Ага. - Холм, не подходи!.. Не подходи, кому говорю!.. Ты меня перемажешь!.. - С ног до головы, - хохоча, он отбросил валик в сторону. - С ног до головы! Потом я цеплялся за свежеокрашенную стену, оставляя на ней смазанные отпечатки ладоней и только каким-то чудом удерживая себя от того, чтобы, когда волна оргазма начала понемногу сдавать назад, не уткнуться в нее еще и лбом: колени дрожали, и я инстинктивно искал хоть какой-то опоры. Он обнял меня поперек груди и, по-прежнему оставаясь внутри, потянул назад, облокачивая на себя. Рукой, измазанной в желтом, я схватился за его предплечье и держал, пытаясь восстановить дыхание и перестать хватать ртом воздух. - Знаешь, что я думаю? - Что? - Я думаю, - он потерся кончиком носа о мой затылок, легко подул в волосы, - придется перекрашивать. Я усмехнулся. - Или все же оставить, как есть?.. Стену мы действительно перекрасили. Вполне предсказуемо, через пару месяцев этот яркий оттенок ему надоел, и мы сошлись на другом, более холодном, приглушенном и лучше гармонирующим с остальными поверхностями и мебелью. Мама купила нам пару декоративных подушек в тон, а Сив подарила плед и большой подсвечник для обеденного стола. Получилось неплохо. Рядом с этим подсвечником сейчас лежали его часы и исходила тонкой струйкой пара чашка с недопитым кофе. Дверь на террасу была приоткрыта, белая полупрозрачная занавеска слегка раздувалась от ветра. Обнаружив в холодильнике металлическую миску, доверху наполненную черешней, я подхватил ее, скинул у порога обувь и спустился в сад. В прошлом году он положил новый газон с каким-то особым сортом травы. До сего момента я и понятия не имел о том, что газонная трава бывает разных сортов. Как, впрочем, и о том, что для того, чтобы заплатить за нее, придется разбивать счет на несколько месяцев. Каждый раз, просматривая банковскую выписку, я непроизвольно морщился, словно от зубной боли, но делать было нечего. Во-первых, результат действительно превзошел все ожидания: шелковистая и пышная, прохладная даже в жару, трава приятно щекотала ноги, и ходить по ней было ни с чем не сравнимым удовольствием. А во-вторых, она ему нравилась, и это безоговорочно решало вопрос. Несколько раз я предлагал ее скосить, даже купил по случаю подержанную, но еще вполне резвую косилку, однако раз за разом он просил немного подождать. “Пусть подрастет еще чуть-чуть, она такая гладкая на ощупь. Совсем немного, я состригу потом сам” - он улыбался такой трогательной, застенчивой, какой-то беззащитной улыбкой, что я без дальнейших разговоров запер косилку в кладовой и перестал напоминать ему об этом. Ему нравилась эта высокая трава, нравился ее свежий, горьковато-сладкий запах, нравилось лежать в ней и смотреть в небо, обрывая пальцами ног тонкие зеленые ниточки. Иногда я представлял, как она становится еще выше, еще пышнее, разрастается буйно и неуправляемо и в какой-то момент поглощает весь дом, покрывает его шерстью, словно огромное животное, прячущееся в глуши. И дом, и нас с ним - его и меня, накрывает с головой пахучим зеленым одеялом, перепутывает наши ноги, наши руки и волосы, неразрывно связывая воедино, так чтобы потом, через много, очень много лет, наши скелеты случайно обнаружили при каких-нибудь археологических раскопках: кости, переплетенные с костями, череп к черепу, глазницы, устремленные друг на друга. Но это потом, а сейчас ему нравилась трава, и от этой мысли мнимая зубная боль при оплате ежемесячного счета проходила мгновенно и без следа. Господи, да что там говорить!.. Я купил бы тропические лианы, папоротники и пальмы в натуральную величину вместе с кокосами и горланящими обезьянами, если бы он только вскользь упомянул, что всегда мечтал их иметь. Я сделал бы все, что угодно, лишь бы он был счастлив - абсолютно все. Думать об этом было страшно и упоительно одновременно. Впрочем, он любил весь сад, действительно любил, если не больше, то уж совершенно ничуть не меньше, чем сам дом. Быть может, потому, что они с Сив все время жили в квартирах, и удовольствие походить босыми ногами по траве было для него редким и оттого особенно ценным, или потому что именно там ему больше всего нравилось обдумывать новые идеи для своего шоу, и где мне для работы были нужны стены, крыша, удобное кресло и лэптоп, ему требовалось открытое пространство и воздух, шелест листвы на ветру или стук капель по деревянному настилу террасы. Или он чувствовал какую-то особенную связь с этим садом, как я чувствовал ее с театром, совершенно необъяснимую и притягательную - как знать. Лично я не находил ничего экстраординарного в том, чтобы иметь сад, никакого повода для особого восторга. Сад был у родителей, каждое лето отец косил траву на просторном газоне, наносил противопаразитарные смеси на яблони, подрезал ветви. Сад - и сад. Трава - и трава. Но это - обычный сад. Обычная трава. Обычные деревья. В них действительно не было ничего сверхъестественного. В отличие от этого - его сада. Его травы. Его деревьев. Несколько лет назад, когда мы оба наконец получили более или менее постоянную работу и начали подбирать квартиру, объявления о продаже недвижимости, подобной этому дому, мы даже не рассматривали: слишком уж далеко цена выбивалась за рамки нашего бюджета. В один из выходных, от нечего делать, мы решили прокатиться по городу и в одном из спальных районов наткнулись на объявление о показе. - Давай хотя бы посмотрим, где никогда не будем жить, - со смехом предложил он, и я со смехом согласился. Это была просто игра. Мы оба это прекрасно понимали, записывая свои имена в книгу посещений, здороваясь с риэлтором, придирчиво рассматривая ручки навесных шкафчиков на кухне и интересуясь, когда именно в последний раз осуществлялось сервисное обслуживание системы нагревания воды. Когда шутка поднадоела, и, делая вид, что спешим на следующий показ, мы направились к выходу, риэлтор распахнула большие стеклянные двери гостиной и вывела нас сначала на просторную террасу, а потом в сад. В этот момент, едва мы оказались там и я увидел его лицо - распахнутые глаза, приоткрытые губы, чистый, детский восторг, будто бы он вдруг попал в сказочный лес, о котором Нана читала ему, когда он был совсем маленьким - в этот самый момент я понял, что именно здесь хочу, чтобы он жил со мной. Именно здесь я хочу жить с ним. И черт возьми, каких же трудов мне стоило его убедить!.. Сначала он, разумеется, и слышать ничего не желал: спорил, отнекивался, выходил из себя и раздраженно повторял, что если я совершенно рехнулся, то он еще пока не потерял остатки разума и уж точно не позволит нам ввязаться в такую авантюру. Раз за разом делал, а потом совал мне под нос какие-то расчеты, призванные демонстрировать, что этот дом, да еще и с садом - совершенно провальная затея для людей, только-только выходящих на рынок недвижимости с первой покупкой. Как будто я не знал этого без него, господи боже мой!.. В какой-то момент, чтобы положить конец препирательствам, я взял его лицо в ладони - он тут же затих и настороженно нахмурился - и спросил: - Тебе он нравится? - Дом? Да, конечно, но мы не можем… - Мне он нравится тоже, - я вложил в голос всю убедительность, на которую был способен. - Честное слово, он мне очень нравится. Я хочу, чтобы мы жили в нем. Мы все: ты, я и наши бородатые чудовища. Лежащие рядом бородатые чудовища навострили уши, а Уно в знак одобрения пару раз хлопнул хвостом по полу. - А что если что-то пойдет не так? - упрямо продолжил настаивать он. - Вдруг я потеряю работу? Или ты? Или даже мы оба?.. Вдруг что-то случится и… Я крепче сжал пальцы, прерывая его на полуслове. - Все будет хорошо. Все будет в порядке, я тебе обещаю. - Откуда ты знаешь? - буркнул он сердито. - Вот откуда?! Что если… - Если что-то случится, мы всегда можем его продать. Правда же? - я заглянул ему в глаза. - Если вдруг не потянем - продадим и переедем обратно в квартиру. Как знать, быть может, даже выиграем на этом. Продадим этот дом, этот сад. Я вижу, как он тебе понравился, вижу, как непроизвольно загораются твои глаза, как только вся эта зелень приходит тебе на ум, вижу… Но ничего. Мы избавимся от него, и от дома, и переедем в квартиру. Поставим пару горшков на подоконнике, а поваляться на траве можно и в парке. Подумаешь, делов-то. - Посмотрим, может, нам повезет, и получится присмотреть что-то с балконом?.. Делов-то. Эта мысль, похоже, ему в голову не приходила. Неотрывно глядя на него, улыбаясь обманчиво легко и безмятежно, я ждал. Секунда, другая… И вот мой коварный, стопроцентно манипулятивный план сработал: у него еще не было никакого дома, а он уже ощущал подспудное разочарование от его потери. - Правда же?.. Классический психологический прием - дайте человеку что-то, потом отнимите, а потом дайте снова, и он будет счастливейшим из смертных. Признаю, манипулировать, да еще так грубо, “напролом”, было нечестно, но я очень быстро оправдал себя тем, что действую исключительно в его интересах. В конце концов, дом мы и правда могли продать. Впрочем, до сих пор все шло по плану, и теперь он лежал в напоенном теплым воздухом летнем саду - нашем саду, - закинув одну руку за голову, а другой рассеянно почесывая приткнувшегося рядом Уно. Неподалеку копошился Дуэ, то и дело подтягиваясь на передних лапах и выискивая насекомых между травинок. Отстегнутая коляска с желтыми ремнями валялась перевернутой у деревянного настила террасы. Этой весной он бросил в землю несколько семян подсолнухов, особенно ни на что не надеясь, но на удивление они принялись, бодро полезли вверх, день за днем набирая силу, и в конце концов вымахали почти в человеческий рост. По утрам он выходил к ним с чашкой кофе и в сопровождении собак “осматривал войска”, обращаясь к каждому поименно. Да, он дал подсолнухам имена - и не просто имена, а еще и военные звания. Один, самый рослый, звался полковником Кэткартом, другой, чуть пониже - майором Майором Майором, а третий носил имя Майло Миндербиндера и - как будто этого было мало - звание начальника столовой. - Серьезно? - я приподнял брови. - Ты дал имена садовым цветам? - Ага. В честь героев “Уловки-22”, - пояснил он и тут же расплылся в широкой улыбке. - Это, наверное, самая забавная книга, которую я когда-либо читал. - И ты считаешь, это достаточный повод, чтобы каждое утро воображать себя фельдмаршалом? Ты вообще в курсе, что у нас есть соседи?! Вместо ответа он набрал в грудь побольше воздуха и, не сводя с меня сверкающих от смеха глаз, что есть силы гаркнул: - “Равнение нале-е-во! Сми-и-и-р-на! На кр-р-р-аул!” От неожиданно резкого звука Дуэ припал на передние лапы, а Уно сел, где стоял. Я окинул всех троих медленным взглядом, нарочито устало вздохнул и покачал головой. Он расхохотался и дернул меня к себе, тут же сгребая в объятия. Подсолнухи исправно простояли все лето, только Майло Миндербиндера пришлось привязать к опоре, уж больно он стал заваливаться на сторону. Иногда мне казалось, что все они, все три, поворачиваются ему навстречу, стоит ему только приблизиться и улыбнуться им, заговорить. И в те дни, когда он отсутствовал дома, их тяжелые головки так и клонились к земле, а тонкие, собранные в корзинку лепестки словно выцветали, становились блеклыми и безжизненными. Разумеется, это было неправдой, и я смеялся над собой за такую банальную сентиментальщину, но в какой-то момент, в тот раз, когда его командировка неожиданно затянулась на неделю, я и сам не заметил, как оказался в дальнем углу сада. Убедившись, что никто - совершенно никто, включая собак, потому что уж кто-то, а они-то точно ему бы все разболтали!.. - никто меня не видит и не слышит, я осторожно прочистил горло. - Полковник Кэткарт, доложите обстановку. И я клянусь!.. Клянусь, цветок будто вытянулся, приподнял головку и… Да! Посмотрел прямо на меня, честное слово!.. Несколько секунд мы глазели друг на друга. Затем я кивнул, “принимая доклад”. - Так держать. Продолжайте наблюдение. У двери в дом меня встретил ехидный взгляд Уно. - Проболтаешься - отправишься обратно в свой Неаполь, - заметил я вполголоса. - Будешь там блох кормить. - “Ага, как же. Держи карман шире”, - отчетливо отразилось на ухмыляющейся, бородатой морде. Теперь я стоял, держа в руках миску черешни, и завороженный, заколдованный, будто впервые, его золотым на солнце лицом, смотрел, как, лежа на траве и закрыв глаза, он мягко улыбался своим мыслям. Легкий ветерок слегка шевелил ему волосы, вплетая в них траву и мелкие цветы. Вечерний свет, проникая сквозь листья вишни, подрагивал кружевными пятнами на лбу и щеках, на длинной, открытой шее. Неужели это правда? Неужели… Он, с пушинкой от одуванчика, запутавшейся в тонкой прядке волос, с ползущей по краю рукава футболки божьей коровкой, с загорелыми руками, с расчесанной ранкой на искусанной мошками ноге - здесь и сейчас, неужели это действительно он?.. И я не сплю, не пробыл все это время в забытьи, в какой-нибудь глубокой коме, просто воображая жизнь с ним?.. Не придумал его однажды в остром шизофреническом бреду - не придумал и не поверил в эту самую прекрасную, самую волшебную, самую упоительную галлюцинацию, без которой мне и даром не нужна никакая реальность?.. Неужели он действительно существует? Прошло уже достаточно лет с тех пор, как он снова появился в моей вселенной, в моей ванной и моей постели. Мы завели двух собак и купили дом, и давно - очень давно! - пора было перестать вести себя, как сбитый с толку подросток, так в буквальном смысле заглядываться на него, так столбенеть, заслышав его голос, так искренне поражаться самому факту его существования. Ради бога, мы даже уже не были молодоженами!.. И разумеется, такую реакцию, такое парализующее счастье со всем правом можно было - следовало бы! - назвать неуместными, нелепыми и даже смешными, однако факт оставался фактом: стоило мне увидеть его, и сердце словно срывалось с поводка, стучало оглушительно и сумасшедше-радостно. На минуту, на пару секунд, на мгновение - но неизменно каждый раз его вид сбивал меня с толку, оглушал, дезориентировал, и я застывал, словно контуженный посреди поля боя, не имея возможности ни говорить, ни двигаться, ни даже дышать. Он замечал меня, теплел глазами и улыбался, весь светился этой своей удивительной улыбкой, протягивал руку: “Иди ко мне”. Иди ко мне. Эти три простые слова действовали сродни гипнозу, какому-то наваждению, бесконечно прекрасному трансу, которого я не испытывал никогда в жизни. “Иди ко мне”, - шептал он одними губами, и я буквально задыхался от счастья. Месяцы сменяли один другой, за рождеством шла пасха, за ней снова рождество, снег переходил в дождь, дождь в солнце, на полке теснились переплетами наши ежегодные фотоальбомы, появлялись и исчезали упаковки фильтров для кофе, время неумолимо бежало вперед, но счастье… Счастье все никак не кончалось, все било, будто из садового шланга, оставленного на летней траве, заливало рот, нос и уши. Счастье было во всем: в открытых настежь окнах, в свете ночника, в позднем возвращении домой и обнаруженных в кровати спящих его и собаках, по одной под каждым его боком, в отпечатках мокрых лап по полу, в дождевике на вешалке, в засунутых в ботинки сушилках, в еде, которую он готовил и ставил передо мной в тарелке, в брошенном на диван пледе, которым мы накрывались зимой, когда смотрели очередную серию какого-нибудь сериала, и под которым я грел его вечно холодные ступни своими, в горшках со съедобной зеленью, которую он выращивал на кухонном островке, а потом, потерев между пальцами и принюхавшись, жестом фокусника бросал в кастрюлю или на сковороду, в сладком и терпком, дурманящем запахе глинтвейна, в кожуре клементинов на рождество и апельсинов на пасху, в его сердитых “che cazzo?!”*, если что-то не ладилось… … в том, как, подхватив простуду, он гундосил “я, кадецца, умидаю” и бесконечно сморкался, натирая покрасневшие, шелушащиеся крылья носа... в чае, который он пил, страдальчески морщась... в одеяле, под которым я находил его, будто вялую ящерицу, впавшую в спячку, с головой засыпанного бумажными платками… в нацарапанном на одном из этих платков завещании, где он отписывал мне самое дорогое: собак и "эксклюзивную, дизайнерскую, ни-у-кого-такой-нет" коллекцию кухонных лопаток, каждую из которых он выбирал в магазине никак не меньше получаса... … в том, как, снова превращаясь из ребенка во взрослого, он пробирался пальцами за ворот моего свитера и тихонько гладил там, и от этой нехитрой ласки мне хотелось закрыть глаза и скулить от восторга… … иногда ему снились кошмары, и он просыпался, вздрагивая, долго лежал с открытыми глазами и смотрел в потолок - одеревенелый, вытянувшийся в струну и поглощенный ужасом, почти не дыша и не в состоянии пошевелиться. Тогда я давал ему воды, укладывал себе на грудь и обнимал, чувствуя, как заходится его сердце, как судорожно сжаты все его внутренности. И тот момент, когда он наконец расслаблялся, выдыхал и благодарно обнимал меня в ответ - в этом тоже было счастье… … или когда он будил меня посреди ночи - губами, пальцами, языком, когда он вылизывал меня с ног до головы, а потом, смотря неотрывно и напряженно, буквально всасывая внутрь каждый мой стон, каждое движение изнемогающего под его ласками тела, доводил до оргазма рукой, в одну секунду шепча что-нибудь грязное и порнушное, а в другую - настолько оглушительно нежное, что от этой нежности я кончал чуть ли не ярче, чем от приказов… … в уголках его манящего рта, в сонной, тихой синеве, в том, как простынь скользила по его груди, когда он потягивался и хрустел косточками, в уютном, мурлыкающем голосе, в жарком шепоте мне на ухо, в чуть колючем от мелкой, еле заметной щетины подбородке, в яркой, слепяще-яркой улыбке… … в его красивых, крупных ладонях, от которых, когда он дотрагивался до меня, по всему телу шло восхитительное, пронизывающее тепло… Мне всегда хотелось ощущать его на себе - чтобы он касался меня или касаться его самому. Касаться, трогать, кусать, целовать, стискивать пальцами, чувствовать полные руки его тела. Счастье было в прикосновениях, в звуках, в предметах, которыми он заполнял мою жизнь, будто складывал в банку один за другим глянцевые, отполированные морем камешки. В каждой мелочи, в каждой на первый взгляд ничего не значащей детали, в… В вишне. В цветении вишни по весне!.. Само дерево трудно было назвать красивым, скорее наоборот, оно было довольно корявым, с мелкой и невзрачной листвой. Но когда приходила пора цвести, буквально за ночь оно полностью преображалось, вспыхивало насыщенно-розовым, покрываясь густой пеной нежных цветов. Неделю вишня словно полыхала, роскошная и величественная, будто дива на сцене, а потом, медленно вальсируя в воздухе, лепестки начинали опадать - один, за ним другой, плавно и грациозно, сначала неторопливо, а затем быстрее, непрерывным каскадом, со временем так плотно укрывая траву, что под этим причудливым покрывалом зелень была почти не видна. Еще немного - и в листве появлялись алые бусины ягод. Наливаясь, они блестели на солнце, качались, подхватываемые теплым воздухом, пока не приходило и их время: тогда трава горела яркими огнями, и нельзя было ступить ни шагу, чтобы не обжечься их густым соком. Когда вишня цвела, он ложился под ней, закинув руки за голову, и лежал так, улыбаясь краешком губ и наблюдая, как вокруг кружатся розовые цветы. Они падали ему на лицо, скользили по лбу, забирались в волосы, так что потом я находил на подушке нежные перламутровые лепестки и невольно улыбался сам, и думал, что на следующий день рождения обязательно подарю ему еще одно дерево, на этот раз с белым цветом. Когда наступал черед ягод, он брал в рот одну-две самых первых, и в этот момент на его лице появлялось детское ожидание сказки, какого-то удивительного рождественского чуда. Однако чуда не происходило: надкусив тонкую кожицу, он тут же кривился, передергивал плечами и выплевывал все в траву. Громко чмокал, стараясь слюной смыть кислоту и смеялся: “Ну и гадость!” Вишня оказалась действительно очень кислой, почти до горечи, но зато удивительно душистой: весь день и всю ночь потом ее аромат был в его поцелуях, дурманя смесью свежести ягод и горьковатой сладости миндаля. Он не любил ягоды на вкус, но находил бесконечное удовольствие в том, чтобы на них смотреть. Он смотрел на эту вишню, как на изысканное произведение искусства, смотрел и не мог насмотреться, а я… Я смотрел на него. И, наверное, давным-давно следовало перестать это делать. Наверное - да, скорее всего. Перестать так обмирать при его виде, под его взглядом, так сгорать от нетерпения и жадности, хватая каждое мгновение рядом с ним, как манну небесную, наверное, но… Но я совершенно не мог остановиться. Я смотрел на него, смотрел, смотрел… Смотрел. Впитывая каждую деталь, каждую мелочь, становящуюся для меня буквально открытием, запоминая его привычки, его жесты и его улыбки, словно вклеивая их в воображаемый альбом с фотографиями. Каждый день, каждый раз, в коротких перерывах между осенними дождями, с благодарностью набирая в грудь сырой весенний воздух или щурясь на зимнее солнце, разбирая посудомойку, запихивая наши носки в мешок для стирки, листая сценарий, вчитываясь в заметки режиссера, вытирая нечаянную лужу, оставленную Дуэ, раскладывая продукты по полкам холодильника… … осторожно стряхивая нежные соцветия, опавшие на его плечи, держа его в объятиях, чувствуя тепло и вдыхая один с ним воздух… Я смотрел, как он смотрит на вишню, и это наполняло меня счастьем. И если со стороны это казалось сентиментальным… Я был с ним счастлив, невозможно, невероятно, бесконечно счастлив и - сентиментально это или нет - сделал бы все, что угодно, только чтобы быть рядом с ним всегда. Быть счастливым с ним. И чтобы он был счастлив со мной. Внезапно налетевший порыв воздуха, должно быть, донес мой запах до Уно: тот поднял голову и приветственно застучал хвостом. Сжав в руках миску, я наконец сделал шаг вперед. - А я смотрю, вы здесь хорошо устроились. Он приподнял голову, приложил ладонь к лицу, защищая глаза от солнца, и встретился со мной взглядом. Улыбнулся и похлопал рукой по пледу.