Цвет оптимизма и радости

- Значит, я там работаю, - встав рядом с ним на колени, я наклонился для поцелуя, - а вы, значит, тут прохлаждаетесь. Вот оно, значит, как. - Ага, - подтвердил он радостно. - Бездельники. - Ну. - Бездельники и лентяи… А я вам еще черешню нес. - Черешню? - он вытянул шею, заинтересованно заглядывая в миску. - Черешню мы любим, правда, Уно?.. Черешню мы уважаем. Давай же нам ее скорее. И призывно разинул рот. Я усмехнулся, подцепил одну ягоду за черенок и поднес к его лицу. Он ухватил ее зубами и надавил. Налитая темно-красным, упругая кожица лопнула, и на его губы брызнул сок, мгновенно окрашивая их в бордовый. Несколько секунд я смотрел на них, не в силах отвести взгляда, а потом снова наклонился и широким мазком слизал прохладную черешневую влагу. Он быстро повернул голову, выплевывая косточки в траву, а затем притянул меня к себе, одной рукой обнимая затылок, а другой залезая под задравшуюся футболку. - Соседи, - только и смог промычать я, стремительно утопая в поцелуе, - соседи, наверное, уже вернулись домой. - Угу… Иди ко мне… Внизу живота бухнуло, как из пушки на крепости Акершхюс в день рождения кронпринца, и, как ни странно, это придало мне сил отпрянуть. - Когда-нибудь, - он облизал чуть припухшие губы и подмигнул, - когда-нибудь я трахну тебя прямо здесь, в саду… раздену и трахну, прямо посреди белого дня… и ты будешь орать так, что у них стекла повылетают. - Не имею ничего против, - поддержал я, от греха отодвигаясь на сантиметр дальше, - мы только дождемся, чтобы сюда переехал какой-нибудь козел, какой-нибудь совершенно… - я поискал подходящее слово, но так ничего и не найдя повторил: - козел. И вот тогда… - Типа того, что написал рецензию? - вдруг вспомнил он. - Типа него, да. - Как его?.. - Мортен, - я невольно скривился. - Мортен, точно. Как-то нам не везет на Мортенов… Прямо вот катастрофически не везет. - И это еще мягко сказано. Еще черешни? - Ага. Слушай, я тут подумал... Этот Мортен, твой главреж, все вот эти вот… - Козлы и уроды? - Ну. Я составлю список. - Список? - недоуменно глянул я. - Какой еще список? - Как Арья Старк. Мне понадобилась пара секунд, чтобы понять, что он имеет в виду, а потом я представил его, сидящего в трусах на ночной кухне, с ножом для сыра в руке, одно за другим повторяющего имена смертных врагов. - Ты зря смеешься, все так и будет, - он многозначительно поднял бровь. - У меня уже даже план есть. - Неужели? - Конечно. - Ну давай послушаем твой план, - по-прежнему посмеиваясь, я дал ему еще одну ягоду. - Пройдет много лет… - прожевав, начал он. - То есть это долгосрочный план, - счел необходимым уточнить я. - Да, - он коротко кивнул. - Не перебивай. - Извини. - Пройдет много лет, и… ну, например, этот Мортен… - Например, этот Мортен. - В общем, поведет он как-нибудь внуков в детский сад. - А, то есть это настолько долгосрочный план… - Так ты хочешь его знать или нет? - Очень, - я сжал губы, пытаясь не расхохотаться еще в самом начале. - Прости, я больше не буду. - Так вот, поведет он, значит, внуков в детский сад. Помашет им у ворот. - Видимо, в последний раз. - Да, но он еще этого знать не будет. Я помотал головой, мол, нет, не будет, откуда ему. - И вот, - продолжил он, - по пути домой, борясь со снегом, он остановится, чтобы прочесть желтую надпись на сугробе. - Какую? - Вот и Мортену тоже станет любопытно. В общем, полезет он в карман своей куртки… - Зачем? - За очками, конечно. Он же будет уже старый. - Логично. - Полезет, значит, он в карман своей куртки… - Дешевенькой. Он скосил на меня взгляд. - Ты что, судишь людей по одежде? - Кто - я? Конечно, нет. - Нет? - Нет. - Ну ладно, а то я уж… - Я не настолько мелочный, чтобы судить людей по одежде, - в качестве доказательства я помотал головой. - Я сужу людей по тому, насколько они знамениты и как много у них денег - это да, но чтобы по одежде… - Это в корне меняет дело, - хмыкнул он. - Именно. Но ты продолжай, что там у тебя по плану после “желтой надписи на снегу”? Ты, кстати, продумал, как будешь ее оставлять? Ты-то к тому времени тоже будешь не мальчик. - Ну... Он забавно сморщил нос. - Куплю арбуз и весь его съем. - Что, прямо весь? - я изобразил крайнюю степень удивления, одновременно протягивая ему новую черешню. - А ты не лопнешь? - Мне, конечно, будет очень тяжело... - ... держать все в себе... - Да. Но я постараюсь. Ради, - дожевывая, он сделал театральный жест рукой, - тебя. - Ну надо же. - Да. А кроме того, Уно мне поможет, правда Уно?.. Услышав свое имя, Уно немедленно застучал хвостом, выказывая полную готовность опорожнять мочевой пузырь фигурными зигзагами или азбукой Морзе, если только это доставит удовольстие любимому хозяину. - Вот видишь. - Понятно, - заключил я. - Какая-то у вас организованная преступная группировка. - А то, - горделиво сообщил он и потрепал Уно по ушам. - Да мы с Уно!.. О-го-го!.. Мы с Уно - мы банда! Мы такое... Я быстро всунул ему в рот ягоду. Он засмеялся. - Так что там с твоим идеальным планом? - В общем. Дрожащими руками Мортен достанет очки… - Почему дрожащими? - Так зима же… От холода. - И от Паркинсона. Снова на меня покосившись, он помолчал немного, а потом насмешливо заметил: - Напомни мне никогда не переходить тебе дорогу. - Ага, - я захватил еще несколько черешен, оборвал черенки и дал ему с ладони. Он прижал ее ко рту своей и мягко мазнул губами в центре. - Но давай дальше. “Дрожащей от холода и Паркинсона рукой Мортен нацепит на нос очки и…” - … и сухие губы… - Лучше “обескровленные”. - … и обескровленные губы прошепчут: “Лишенная обаяния, банальная, претенциозная пьеса”... - Еще про “странное отсутствие сценичности”, - подсказал я, закидывая черешню теперь себе в рот. - “Странное отсутствие сценичности”, да. “Хм, подождите-ка, - подумает Мортен. - Разве не это я написал в той рецензии…” - Бездарной. - “... в той бездарной…” - И лживой, - я выплюнул косточки. - “... в той бездарной и лживой рецензии? Но постойте... Что это?!” - Что? - Что-то, - он приподнялся, расширенными глазами всматриваясь куда-то в кусты, - огромное, страшное, рокочущее, что-то… - Я заинтригован. - Не перебивай. - Прости. Что-то огромное и рокочущее, я слушаю. - Какой-то знакомый звук… Но поздно, слишком поздно. Его старенький слуховой аппарат… - Допотопненький. - … его допотопненький слуховой аппарат зарегистрирует звук слишком поздно, - он горестно покачал головой. - А когда наконец зарегистрирует, Мортен все равно не сможет понять, откуда он исходит. - Из-за деменции, да?.. - Из-за деменции. Подожди, у него что, и Паркинсон, и деменция одновременно?! Я пожал плечами, мол, ну я же не придумываю. - Бедный Мортен... Ну да ладно. Значит, стоит он там, на улице. Зима, холодно, Паркинсон опять же. Не позавидуешь. Он испуган, дрожит… дрожь становится все сильнее… “О боже, что это?” - Да, Боже, - поддакнул я, - что же это? - Это, - он победно задрал подбородок, - его кара. Его наказание. Возмездие. Это… - Слушай, у меня прямо мурашки. - Монстр-трак! - О, нет! - я выпучил глаза и прижал ладонь ко рту. - Монстр-трак, который мчится прямо на него! - И что, быстро мчится? - Сто километров в час! - Ой, прямо быстро. - Ага. Пять тонн металла! Мотор - полторы тысячи литров!.. - Колеса… - Гигантские колеса! Огромная решетка спереди! И-и-и… Бум! - Что, прямо “бум”?! - Ну гигантские же колеса, - он окинул меня снисходительным взглядом. - И огромная решетка спереди. Сто километров в час. Ты сам-то как думаешь?.. - Я думаю, это эпично, - не мог не признать я. - А ты что будешь делать? - А я, - на мгновение он задумался, но тут же просиял: - А я буду тут же, продавать билеты на твою очередную постановку. Несколько секунд я молчал, делая вид, что обдумываю открывшиеся перспективы, а потом уверенно кивнул: - Мне нравится. - Я рад, - сообщил он и засмеялся. - Мы разрабатывали этот план тщательно и скурпулезно, правда, Уно? С другого его бока немедленно высунулась всклокоченная, радостная морда. Лицо обдало горячей волной собачьего дыхания. Взяв в рот ягоду, я выдавил языком косточку, а потом в пальцах протянул мякоть. Уно дрогнул носом, несколько раз с шумом втягивая воздух, лизнул и передними зубами осторожно взял истекающую соком половинку. Заметив, что поблизости раздают еду, Дуэ оставил свой блок-пост в зарослях и подполз ближе. - Тебя-то как же забыли… На. Дуэ, впрочем, черешня не понравилась: чуть пожевав для приличия, он выплюнул остатки и вернулся к патрулированию насекомых. - Спасибо, что ездишь за ней для меня, - он потянулся ко мне с поцелуем. Это правда, я специально делал круг после работы и заворачивал на рынок в Гренланд. Там она была тяжелая, крупная, почти черная - такая, как ему нравилась. - Слушай, - я вытащил за хвостики сразу несколько ягод, - а ты вообще в курсе, что у нас весь сад завален вишней? - Честно говоря, не думал, что ее будет так много, - он оглянулся. - Надо что-то с ней сделать, жалко будет, если все сгниет. - Что ты хочешь? - Не знаю, - я пожал плечами. - Заморозить?.. - Может, лучше пирог? - Против пирога мы ничего не имеем, - я предложил Уно еще черешни, тот отказываться не стал, в благодарность облизав мне руки. - А не будет слишком кисло? - Это смотря сколько добавить сахара в ванильный крем, - хитро прищурился он. - Ты-то чтобы пожалел сахара… - И сливочного масла! - И сливочного масла. Я повесил две ягоды, скрепленные черенками, ему на ухо на манер сережки - он улыбнулся и слегка помотал головой, чтобы они качнулись. Тяжелые, глянцевые ягоды, контрастирующие с нежной, тронутой солнцем кожей - жаль, что я оставил телефон в доме, получилась бы отличная заставка на дисплей. - Расскажи что-нибудь, - я лег ему на плечо. - Что? - Не знаю, что-нибудь… Как прошел твой день? - Хорошо, - он улыбнулся, а потом с какой-то неуловимой интонацией спросил: - А ты.. Как ты? - Как прошел мой день? - Нет. Как ты вообще? Как твои дела? - Все в порядке, - я пожал плечами и улыбнулся тоже. - Все в полном порядке. - Правда? Я чуть развернул голову, чтобы видеть его лицо. - Почему ты спрашиваешь? - Я же не слепой, - с легкой ноткой укоризны сказал он. - Быть может, я не так часто бываю дома, как хотелось бы, но все равно: я не слепой, и я тебя знаю. Вижу, что что-то не так. Поговори со мной, ладно?.. Расскажи, что у тебя, - он мягко дотронулся пальцем до моего лба, - здесь. - Сейчас? - Когда захочешь. Некоторое время я молчал, собирая воедино обрывки мыслей и пытаясь облечь их в слова. Потом недовольно поморщился: чего уж ходить вокруг да около. - Эта чертова рецензия… Он кивнул. - Давно пора было уже забыть об этом, - продолжил я, - но каждый раз… Каждый, блять, раз, как я вспоминаю!.. “Клишированный набор банальностей”! “Претенциозное название”! - По-моему, отличное название, - возразил он. - “С наилучшими пожеланиями, Тина Тернер”. Оригинальное, запоминающееся - отличное! - А вот этому мудаку оно показалось претенциозным! Подстегиваемый вновь поднимающимся раздражением, я сел. Он положил руку мне на спину и стал успокаивающе поглаживать. - И даже не в ней дело, не в рецензии… В ней, конечно, тоже, но не только!.. В конце концов, это всего лишь слова. - Слова ранят, - негромко проговорил он. - Иногда сильно, а иногда почти незаметно, будто только “чиркают” по поверхности. Но ранят все равно. - После этих слов ничего не случилось, понимаешь? - я посмотрел на него через плечо. - Разгромная рецензия - и хер бы с ней, такие рецензии получали и признанные мастера, не то что я, но проблема в том, что потом - ничего, ни звука. Тишина. Полное отсутствие реакции, как будто и не было ничего! Вот это меня просто… - я бессильно покачал головой. - Задевает. Да что там задевает: бесит! Выводит из себя, понимаешь? Он сочувственно вздохнул и снова погладил меня по спине. - Конечно, понимаю. Равнодушие - в нашей профессии, да и в жизни вообще - нет ничего хуже. Многие считают, что ненависть убивает, и иногда это именно так, но чаще убивает как раз равнодушие. Через него сложнее всего пробиться. - Наверное, - я сорвал несколько травинок, покрутил их в пальцах. - Арнфинн, конечно, орал, как припадочный, но, по крайней мере, ему было не все равно. - Скучаешь по нему? - Кто - я?! Скучаю ли я по тому, чтобы кто-то на весь театр интересовался, есть ли у меня мозги?! Вот еще. - Скучаешь, - он мягко улыбнулся. - Конечно, скучаешь. У вас с ним была особенная связь. - Я не… - Иди ко мне, - он потянул меня за плечо, и тело тут же благодарно улеглось обратно в его руки. - Почему ты вдруг так далеко?.. Я уткнулся ему в шею, и внутрь полилась волна его запаха. - Ему не следовало… - Что?.. Умирать, не спросив твоего разрешения? - Да, - пробормотал я. - Да, именно. Некоторое время мы молчали, слушая шелест листьев. Потом я повернулся на спину и посмотрел на небо. У горизонта медленно плыли белые, по краю чуть подсвеченные солнцем облака, одно из которых напоминало очертаниями лошадиную голову. Я проводил ее взглядом. - Иногда мне кажется, что он вот-вот войдет в зал. - Правда? - Отодвинет занавес и выйдет на сцену, прищурится на свет, помолчит многозначительно… А потом начнется: “Почему никто не работает?.. Где, черт возьми, чертовы техники?! Какого члена здесь вообще происходит?!” И весь мир рухнет от невыплаканных слез. - Бедный Арнфинн, - он засмеялся. - Вот об этом будет моя следующая пьеса, - доверительно поведал я. - И называться она будет как-нибудь скромно, как-нибудь… не-претензиозно, ага. “Охуительная драма в театре”, как считаешь? - Чтобы показать “уровень своего отчаяния”? - он поднял вверх руку и пальцами изобразил “уши”, цитируя собственную реплику из сериала. - Вроде того. “Охуительная драма в театре и другие смешные рассказики о католической церкви”. - Еще лучше. Иронично и злободневно. - Злободневно? - Конечно, - кивнул он уверенно. - Кто же упустит случай посмеяться над католической церковью, сам посуди! - Уж точно не я. - И не я, - он хмыкнул. - Теперь, когда мы разобрались с названием, о чем все же она будет, твоя следующая пьеса? Я снова посмотрел на небо. Облака в форме лошадиной головы уже не было, вместо нее перед глазами висело какое-то бесформенное нагромождение белой ваты. Мне вдруг стало грустно. - Учитывая оглушительный успех предыдущей, не уверен, что… Он привстал, оперся на локоть, а другой рукой накрыл мое лицо. - Помнишь, что ты сказал мне, когда я собирался все бросить и устроиться в ресторан? - Что это самая идиотская из всех твоих идей? - Если перефразировать... значительно перефразировать... и убрать маты, - в глубине синевы вихрем пронеслись смешливые искорки, - то да: что это не самая удачная мысль. - Мягко говоря. - Мягко говоря, - повторил он и улыбнулся. - Не знаю... Может быть, не так уж и неправ этот Мортен. Он, конечно, козел - тут и разговора нет... Но и сломанные часы дважды в день показывают правильное время. - Послушай. Это всего лишь первый блин, да?.. Только лишь первый. Он вышел немного комом, но… Я попытался отвернуться, но он удержал меня. Мягко поглаживая большим пальцем по щеке, заглянул в глаза. - … но будут другие. И даже если комом выйдут и второй, и третий - всегда будет четвертый. Поверь мне, я знаю, о чем говорю. - А если и четвертый тоже? И пятый, и шестой? И седьмой до кучи?! Что если все они будут неудачными?.. Он покачал головой. - Неудача - это фидбэк. Это подсказка на следующий раз, понимаешь?.. Ты смотришь на что-то и думаешь: ну ладно, это так не работает, я поменяю. Подкручу, смажу, заменю деталь. Если что-то не работает, ты это просто меняешь, вот и все. Это называется рекалибровка. И да - иногда этот процесс занимает время и иногда кажется, что все напрасно, толку не будет. Но хочешь знать, что я понял после всех тех отказов? - Не очень, но ты же все равно не успокоишься, - притворно буркнул я. - Неудача никогда не бывает одной и той же. Она всегда разная. И у тебя не получается ровно до того момента, - он улыбнулся и снова меня погладил, - когда получается. - А что делать до этого момента? - Пока не получится?.. Как говорится, fake it till you make it. - То есть притворяться? - О, да. - И долго? - Пока будет необходимость. “Намылить, смыть, намылить снова”. Ты притворяешься уверенным в том, что делаешь, носишь эту маску до тех пор, пока она не срастается с твоим лицом. - Мне бабушка говорила, будешь строить рожи перед зеркалом, таким и останешься. - И она была права. Я вздохнул. - Может, попробовать что-то другое? - Например? - Другой жанр? Не знаю, мюзикл?.. Или вообще убрать реплики, как в немом кино? - Конечно, можно попробовать. Все можно попробовать!.. Даже нужно! - Но это же совсем не мое… - Знаешь, что? - он пожевал губами. - Я тут на днях слушал подкаст про сафари. - Про “большую пятерку”? - Да, было очень интересно, но где-то в середине я понял, что какими бы грандиозными ни выглядели слон, носорог, буйвол, лев и леопард, им все равно далеко до самого крутого животного. - Это до какого? - До гиены. Самое крутое животное Африки - это гиена. На мой недоуменный взгляд он пояснил: - Если спросить гиену, какой у нее предпочитаемый способ выживания, она ответит: любой. - Прямо любой? - Ага. Если спросить ее, что она ест, она ответит: все. Живое, падаль, свежее, тухлое, полумертвое, больное - любое. Она охотится в стае, в одиночку, днем, ночью, в сумерках - когда угодно. - И о чем это говорит? - О том, что гиена умеет идти на компромисс. Подстраиваться под обстоятельства. Рекалибровать. А вот другие животные избирательны в еде, способах охоты, способах размножения и прочем - и соответственно, более уязвимы. Я немного подумал. - Значит, пошел ты нахрен, мистер Панда? - Типа того, - он фыркнул. - Зачем быть Пандой - вечно на грани выживания, неспособным даже размножаться в естественных условиях, если можно быть гиеной - сильной, хитрой и неуязвимой?.. Ты думаешь, какая-то там вшивая рецензия остановила бы гиену?! - Ты так говоришь, как будто гиена - это какой-то Уолтер Уайт. - Именно!.. Именно Уолтер Уайт! Я осторожно смахнул маленького муравья, перебежавшего по травинке ему футболку. Он накрыл мою руку своей. - Все получится. Ты только не сдавайся, ладно?.. Вот увидишь, все получится. - Мог бы придумать что-нибудь пооригинальнее, - пробормотал я, обнимая его за шею и притягивая к себе, - вместо того, чтобы повторять мои слова. Он улыбнулся и склонился ниже. - Спасибо. - За что? - За то, что всегда так верил в меня. Что верил за нас двоих. - Не забудь… упомянуть это на сцене, когда будешь получать… ммм… - Угу… - … свой дурацкий… - Гульрутен, да, - он скользнул языком по моим губам, кончиком погладил десны, зубы, проникая затем глубже, лаская внутри, и вкрадчиво, низко замурлыкал: - Мой дурацкий Гульрутен… представляешь… у нас на двоих будет два Гульрутена… представляешь… целых два… - Мгм… - … из которых полтора - мои… полтора из двух… не то, чтобы я хвастаюсь, просто уточняю… главное ведь участие, правда?... Не отрываясь от его рта, я провел ладонями по бокам - с нажимом, требовательно, на мгновение дезориентируя его, а затем развел в стороны руки и двумя пальцами безжалостно ткнул у поясницы. Он вздрогнул и засмеялся. В целях закрепления материала, я молча ткнул его еще раз. И еще. Он задергался и, хохоча, стал прикрывать бока ладонями. Не теряя времени, я схватил его за плечи, рывком перекатил на спину, коленом зафиксировал ноги и подмял под себя. - Ну держись. - За правду не бьют! То есть не щекочут!.. За правду не… Он выпучил глаза и сделал страшное лицо, видимо, в попытке остановить меня взглядом, однако, буквально через секунду не выдержал и расхохотался снова. - Не смей! Не… Не надо!.. Это насилие в семье! - Это правосудие. - Я все расскажу нашему психотерапевту! - У нас нет психотерапевта. - А я заведу! Вот прямо завтра же найду и… - Понятно. Уно! Уно ждать себя не заставил и от избытка любви и признательности немедленно бросился лизать ему шею, уши и лицо. - Нет, - он отпихивал собачью морду, одновременно вертя головой в разные стороны. - Нет! - Полтора Гульрутена у него, вы только посмотрите!.. Давай, Уно! Вот, так, молодец… Подожди, в ноздрях еще забыл!.. Когда он уже окончательно покраснел от натуги и был плотно и равномерно покрыт слюной, я выпустил его из захвата. - Если есть жизнь после смерти, - отплевываясь, он стал вытирать лицо ладонью, - то ты за это поплатишься. И ты, приятель, - обратился он к собаке, - тоже. Ничуть не впечатленный обещанием вечного проклятия, Уно наклонил голову и, высунув язык, радостно задышал. - Ага, как же, - ответил я за нас обоих. - Помечтай. - Даже не сомневайся. Прибудешь к дверям рая, весь такой… - Прямо сейчас предлагаю тебе задуматься о том, как важно правильно выбирать слова. Двигаясь нарочито медленно и не сводя с него взгляда, я залез пальцами ему под футболку и демонстративно остановился в сантиметре от того места, даже простое прикосновение к которому заставляло его извиваться от щекотки. - Как важен этот навык в нашей жизни, Холм. Предлагаю тебе крепко задуматься. Он хрюкнул от смеха и поспешил отодвинуться. - Так какой? - Такой весь из себя, - он быстро схватил меня за руку и обездвижил, а я сделал вид, что никак этого не ожидал. - С кофе из “Старбакса”. - Чего это из “Старбакса”?! - возмутился я, снова укладываясь рядом. - У меня что, после смерти нет возможности купить кофе получше?! - Боюсь, что нет. Так вот: подходишь ты к воротам, а там… - Пожарная бригада, да? В маленьких шортиках на голое тело?.. Поливают друг друга из брандспойтов, да?.. - А там бородатый мужик в платье. - Трансвестит, что ли? - Типа того. Ты ему: пропустите меня, дяденька. А он такой: ничего не знаю, в нашем Весткантене для вас места не предусмотрено, всего самого доброго, хорошего настроения и счастливой вечности. И ворота на ключ закрыл. - Ну хоть на ключ, - мстительно припомнил я, - а не дебильный кодовый замок. - Вот именно поэтому, - заметил он, нежно целуя меня в лоб, - таких, как ты, в рай не берут. - А таких, как ты, значит, берут? - Таких, как я - берут. - Это каких это - “таких”?! Он провел рукой в воздухе, очерчивая собственный силуэт. - Таких красивых. И умных. С отменным чувством юмора. Таких… - Скромных? - Трудно быть скромным, - пожал плечами он, - когда ты такой… - С гигантским, раздутым эго? - услужливо подсказал я. - … фантастический. Когда ты такой фантастический. И уставился на меня, раздувая ноздри и кусая от смеха губы. Я смотрел на него несколько секунд, совершенно не находя, что сказать, снова в плену его улыбки и его синевы, того самого острого чувства счастья при мысли о том, что он - да, именно: такой просто фантастический - существует. И - как будто этого мало - существует рядом со мной. Улыбка сама собой прыгнула на лицо, щекотно завозилась, растянула уголки губ в стороны. - Улыбаешься, - с удовольствием констатировал он, а потом притянул меня к себе для очередного поцелуя, - ты улыбаешься… я так люблю, когда ты улыбаешься. Ты же никогда не перестанешь это делать, правда?.. - Никогда, - пробормотал я. - Никогда-никогда? - Ммм, нет… - Даже с другой стороны райских врат?.. - Даже оттуда, - усмехнулся я. - При условии, конечно, что они есть. И жизнь после смерти тоже. - Думаешь, нет? - спросил он. - А ты думаешь - да? Повернувшись на бок, он подпер голову кулаком. - Трудно сказать. И фыркнул: - Но, наверное, стоит на всякий случай надевать хорошие трусы, когда выходишь из дома. - Хорошие трусы - это какие? - немедленно заинтересовался я. - Брендовые и дорогие? Он посмотрел на меня снисходительно. - Хорошие - это целые. Без дырок. - Понятно, - я кивнул. - С трусами разобрались. Но скажи мне тогда: если ты допускаешь, что стоит приодеться на случай внезапного перехода в загробную жизнь, значит, кто-то должен наводить в ней порядки? И бог все же существует? - Ну… - он сорвал травинку, сунул в рот, задумчиво пожевал. - Наверное, смотря кого спрашивать: пассажиров в самолете, попавшем в участок жесткой турбулентности, или туристов, спокойненько попивающих коктейли в гостиничном баре где-нибудь на Майорке. - То есть все зависит от того, насколько в безопасности ты себя чувствуешь? - В этот конкретный момент или вообще, в жизни. Чем безопаснее, тем меньше у тебя потребности полагаться на высшие силы. - Ты думаешь? - Спроси любого среднестатистического жителя Осло, - хмыкнул он, - и тебе скажут, что не только бога нет, но ты еще и попробуй найти сантехника по выходным. Я невольно засмеялся. Довольный шуткой, он улыбнулся тоже. - А если бы он был, что бы ты у него спросил? - Я бы… Задрав голову, он стал бродить взглядом по небу, словно там выискивая, чем бы удивить потенциального Вседержителя. - Вот, знаю! “Господь, спросил бы я, признайся честно: когда ты создавал утконосов, ты был под кайфом?” - При чем здесь утконосы? - Что значит причем здесь утконосы?! - он распахнул глаза в радостном изумлении. - Очень даже причем! Сам посуди, - и стал показывать пальцы, перечисляя: - Млекопитающее, которое откладывает яйца - раз. Обладает ядовитыми шпорами - два. Улавливает электрические сигналы - три. Полностью лишено зубов - четыре, но зато у него есть клюв - пять. - Однако. - Пять странностей в одном-единственном животном! Разве такое можно придумать на чистую голову, сам посуди?! - Ну если с этой стороны смотреть, то в общем-то нет, - вынужден был признать я. - На чистую голову нельзя. - Тут нужна такая дурь, - он мечтательно посмотрел в сторону горизонта, - забористая. Чтобы пробирало!.. И встреть я бога, я бы у него спросил, где такую достать. - То есть ни про смысл жизни, ни про высшую справедливость знать тебе не интересно? Он помотал головой. - Не-а. Про утконоса и еще почему комары, когда летают, издают этот ужасный писк, который совершенно невозможно игнорировать. Вот эти два момента я бы прояснил, только эти два. А, нет!.. Еще… - Разумеется, - я кивнул. - Разумеется, есть “и еще”, как же без “еще”!.. Холм, тебе же только дай волю, ты бы его завалил глупыми вопросами по самое горло. - Ну, знаешь… После того, как ты вымыл двенадцать пар ног, тебе и распятие покажется отдыхом, не то, что пара маленьких вопросиков! - Вот насчет этого - не уверен. - Нет? - Сам посуди, - пустился рассуждать я, - с тобой за столом двенадцать красивых парней - ты им то и дело подливаешь вино, они раскраснелись, смеются твоим шуткам... ловят каждое твое слово, буквально в рот заглядывают. Теплый летний вечер, зелень за окном... Смеркается. - Свечи, - фыркнув, подсказал он. - Свечи, пение сверчков, на небо выходит луна. Романтическая обстановка. И вот, значит, ты… - А кстати - почему именно красивых? Я посмотрел на него долгим, выразительным взглядом. - Ты же знаешь, что это твой последний приятный вечер, отсюда и дальше - только боль в заднице. И, - я поднял палец - совсем не по той причине! - Когда ты прав - ты прав. - Если бы я был Иисусом, - мечтательно заметил я, - я выбирал бы себе учеников исключительно по внешности. Чтобы в последние часы покоя приятно было посмотреть вокруг. - Пожарников, - понятливо кивнул он. - В коротеньких шортиках на голое тело. Я невольно уставился в пространство, в красках представляя эту сцену. Он пощелкал пальцами у меня перед носом. - Не хочу прерывать полет твоей фантазии… - “Но буду”. - Еще и как. Нечего пускать слюни на воображаемых пожарников. Так что дальше? - Дальше... Ну и вот, сидишь ты, значит, окруженный двенадцатью красавцами. С которыми ты буквально только что, - я похабно поиграл бровями, - преломил хлеб. - Насколько я знаю, потом там странный кусок про “ешьте мое тело и пейте мою кровь”, - хмыкнул он. - Слушай, мне тут пришло в голову, - я повернулся к нему лицом, изображая научный интерес, - вот эти пресные вафли, которые дают в церкви… - Они называются облатки, сын мой, - изрек он покровительственно. - Если каждая из них - это “Тело Господне”... - То… - … то сколько их нужно, чтобы съесть целого Иисуса? Он засмеялся. - Самое забавное, что это не так уж трудно высчитать. Взять толщину этой облатки, средний рост человека в те времена - и вуаля. - Неплохая тема для застольной беседы, ты не считаешь? - Думаешь, именно об этом они и говорили? Во время Тайной Вечери? - Не исключено, - я пожал плечами. - По-моему, весьма неплохой айсбрейкер для вечеринки. Ну и вот, вы, значит, поели, выпили вина... А потом ты - такой весь из себя Джаред Лето… - Ого! - воскликнул он. - А ты думал, - со знанием дела подтвердил я. - И ты, значит, опускаешься на колени… - … снимаешь с них обувь... - Угу, снимаешь обувь, льешь теплую водичку… Я закружил пальцем ему по груди, сквозь футболку легко царапнул сосок. - ... и моешь… пробираешься между пальцами, гладишь косточку на щиколотке... массируешь... всем по очереди… а кому-то и по два раза… - ... а они все такие… - Такие, - я закатил глаза и стал выстанывать: “О, Господи!.. О, боже мой! О, Господи!” - А ты им… - А ты им: “Иди скорее к папочке, дитя мое”. Отсмеявшись, он признал, что против такой религии ничего не имеет. - В отличие от всех остальных, в ней есть хоть какой-то смысл и хоть какая-то радость. - А в остальных радости нет, ты это хочешь сказать? - Все религии в мире построены на чувстве вины, - немного подумав, ответил он. - Вины и страха - каждая из них. Только праздники другие, вот и вся разница. - То есть, - уточнил я, - религия - это плохо. - Смотря для кого. И вообще, знаешь… Какой-то очень короткий период… ммм, юности… мне хотелось стать священником. Я уставился на него в совершенном изумлении, невольно проигнорировав привычную шутку на тему возраста. - Тебе?! - Ну да, - он шмыгнул носом. - Одеваться в разные странные одежды, выступать перед публикой… Это же самый настоящий средневековый шоубиз!.. Вытянув вперед руку, он набрал побольше воздуха в грудь, свел брови к переносице и прогудел: - “Покайтесь, грешники, ибо грядет Царствие Божие!” - Впечатляет. - Думаешь? - А как же, - я покивал. - И что же пошло не так в твоей мечте стать священнослужителем? - В итоге я решил, что это все же не для меня. - Нет? Он цокнул языком и развел руками. - Я просто не нахожу детей настолько привлекательными. - О, господи, - я расхохотался. - Так, не успев начаться, и закончилась моя карьера в религии, - громко фыркнув, он засмеялся тоже. Потом продолжил: - А если серьезно, то для общества религия как раз хороша: она держит людей в узде и позволяет управлять ими. Как овец в загоне. - Для общества, но не для каждого конкретного человека - ты это имеешь в виду? - Именно. По крайней мере потому, что религия полностью лишает тебя чувства юмора. - Думаешь? - Посмотри на религиозных людей: они вечно ходят с обиженным видом и готовы оскорбляться по любому самому ничтожному поводу. Кроме того, они безнадежно скучные. - Насчет этого - совершенно согласен, - я кивнул. - Мне кажется, Иисуса и распяли-то в итоге потому, что он оказался редкостно благодушным и благонравным, а еще поучал всех подряд. И, конечно, через два дня знакомства его уже никто не мог выносить: людей охватывало раздражение, как какой-нибудь унылый зуд, когда они его видели. - Ну, кроме апостолов, конечно, - ухмыльнулся он. - У них были другие интересы. - Это да. - И кроме того, - подумав, он продолжил, - религия всегда пугает тебя чем-то: проклятием, вечным наказанием, отлучением от круга тебе подобных. “Веди себя хорошо, будь хорошим человеком, а то попадешь в ад”. Если тебе нужна угроза вечного наказания, чтобы быть хорошим, то у меня, приятель, для тебя плохие новости. - С этим трудно спорить, - признал я. - Но что насчет того, что религия объединяет людей? - Это кто такое говорит? Религиозные люди - сами о себе?.. - Ну вроде как да. - А, ну тогда нам, конечно, следует доверять их экспертному мнению, - саркастически протянул он. - Но вот какой момент: если ты прав насчет бога и Иисуса, значит, все остальные, у кого другое мнение, неправы, так? - Тут явно есть подвох, - я усмехнулся, - но да: получается так. - Типа как: “Вы слышали благую весть?.. Все праведные отправятся на небо!” А, нет, подождите: вас, Исмаил, Мойше, Мохаммед и Азис, это не касается. “Упс”. И каким, простите, образом это объединяет? - “Объединяет внутри группы” - наверное, это имеется в виду. - Хреновое это тогда объединение, вот что я скажу. Значит, все верящие в Иисуса, отправятся на небо, а остальные - в ад? Так, что ли? - Ну… - То есть что - вся Индия?.. Весь Китай? Все эти миллиарды человек - все в ад?.. Только потому, что они и слыхом не слыхивали, кто вообще такой этот Иисус?! Это и есть идея, которая объединяет?! Разговор явно выходил за рамки веселой и непринужденной беседы. По синеве забегали колючие белые искры: он начал злиться. - Каждая религия считает себя особенной, самой правильной и достоверной. Я как-то читал про саентологию и думал: какая чушь, это же просто высосано из пальца! Просто придумано!.. Но если рассуждать логически, все религии придуманы. Все, абсолютно. Они держатся только на том, что какая-то группа людей, выпучив от натуги глаза и потрясая кулаками, кричит, что это не так! - Типа как феечки в “Питере Пэне”? Если ты в них не веришь, они умирают?.. - Именно! Отличие саентологии только в том, что она придумана недавно, поэтому ее идиотизм виднее. Все религии выдуманы людьми, что бы там ни говорилось в этих священных текстах, которые - тоже - выдуманы людьми. - Судя по некоторым выдержкам, - заметил я, - либо эти люди были под действием тяжелых психотропных веществ… - … либо просто-напросто выжили из ума, - подхватил он. - По крайней мере, половина из них точно была шизофрениками: все эти галлюцинации, навязчивые идеи, все эти религиозные ритуалы… Это же точь-в-точь ритуалы при обсессивно-компульсивном расстройстве! “Если я не вымою руки ровно десять раз, случится что-то плохое” - это тот же самый ритуал, только без религиозной составляющей. “Если я не сделаю так-то и так-то, бог обидится, разозлится и пошлет на меня все десять египетских казней еще до второго завтрака!..” И вот так - в каждой религии, абсолютно в каждой. - Но при этом каждая считает себя особенной. - О, да. Очень особенной. А именно ее народ - избранным. Как евреи, например: те просто объявили себя Избранным народом. Сами вырезали из картона и сами вручили себе эту медаль: “Мы избранные, а все остальные - нет”. А христиане такие: “Не-е-ет, это мы особенные, это нас выбрал бог, это чтобы спасти нас он послал на землю своего сына!..Это нам уготовано Царствие Небесное, нам!..” Мы-мы-мы, нам-нам-нам. Но если каждая религия считает свой народ избранным, если все - избранные, то что тут такого особенного?.. Он сорвал еще одну травинку и тут же раздраженно отбросил ее в сторону. - Кроме того, раз уж мы все - дети божьи, как твердит нам религия, то что такого особенного в Иисусе? Почему его страдания важнее и “страдательнее”, - он сделал пальцами кавычки, - чем страдания каждого из нас?.. Чем он лучше нас? Чем вообще кто-то лучше кого-то еще?! Я переплел наши пальцы и большим стал мягко гладить тыльную сторону его ладони. - Что ты имеешь в виду? - Вот мы, например. - Ты и я? - Да, ты и я - мы. Нет никакой логической причины, почему мы с тобой здесь находимся. - Здесь - это где? - Здесь, - он похлопал по пледу, - в нашем саду нашего дома. Валяемся вместе с собаками на нашем собственном газоне. - Напоминание об этой самой причине, - я не удержался от подколки, - приходит мне каждый месяц из банка, знаешь ли. И называется неприятным словом “ипотека”. - Это чертовски неприятно, тут я согласен, - он мимолетно улыбнулся, однако сразу снова посерьезнел. - Но если подумать… Чем мы заслужили привилегию иметь эту ипотеку? Получить ее? Быть в состоянии оплачивать? Мы с тобой живем в одной из самых богатых стран мира - почему именно мы? - Ну… - Есть ли причина - настоящая причина - тому, что ты и я имеем возможность любить друг друга и жить вместе? Лежать на траве и планировать на завтра пирог с вишнями и ванильным кремом? - Ты имеешь в виду, что мы ничем особенным этого не заслуживаем? - осторожно спросил я. - Именно, - он кивнул. - Мы заслуживаем этого ровно настолько же, насколько и все остальные люди, но ничем не больше их. Мы ничем не лучше, не умнее, не добрее тех, кто, например, теряет близких… или борется со страшными болезнями… кто прямо сейчас умирает на войне или видит, как умирают их дети, родители, друзья, любимые… или сидит на корточках в воронке, закрывая руками голову, пока рядом взрывается и дрожит земля… или работает по двадцать часов в сутки - их миллионы!.. Не имея ничего возразить на это, я только вздохнул. Не сговариваясь, мы снова легли, я - головой на его плече, обнимая его через грудь. Он помолчал немного, посмотрел на чуть покачивающиеся на ветерке листья вишни. - Будучи детьми, мы ходили в школу и в кино, ели мороженое и мечтали получить на рождество новую видеоигру. - Я, между прочим, хотел черепаху, - негромко заметил я. - Держу пари, это потому, что все самые крутые видеоигры тебе покупали просто так. Вместо ответа сделал жест рукой, мол, что было, то было. Он усмехнулся и поцеловал меня в макушку. - Вот, а всем нам остальным, нормальным детям, не живущим на Весткантен, приходилось ждать до дня рождения или Рождества, да и то, если повезет. Но даже такой расклад все равно был привилегией. - Ты думаешь? - Конечно. У нас было детство, мы не тренировались в лагерях для детей-солдат, не становились смертниками. Мы не гибли от пуль и противопехотных мин, нас не заставляли совершать теракты и участвовать в казнях, по вине взрослых мы не сталкивались с чудовищным насилием, которое - если раньше не убили пули - которое убивало бы нас все равно: и физически, и психологически. - Но подожди, - возразил я, - война - это ведь крайний случай… - Какая разница, - он коротко дернул плечом, - она идет прямо сейчас. Прямо сейчас гибнут люди - взрослые и дети. Чем мы лучше их?.. Почему одни дети ходят на парад на 17-е мая, катаются на лыжах и едят по воскресеньям шоколадный торт, а другие сортируют мусор на гигантских свалках, выбирая из огромных смрадных куч хоть что-то, что можно продать, зарабатывая в лучшие дни по паре долларов?.. У этих детей нет ни воскресений, ни дней рождения, ни рождества - многие из них вынуждены не только обеспечивать себя, но и содержать младших братьев и сестер. Почему какие-то дети могут ходить в школу, рисовать и играть, дружить с другими детьми, а какие-то вынуждены продавать себя на улицах, чтобы купить миску риса на ужин?.. Почему одним - любящие родители, безопасная жизнь, перспективы и возможности, а другим - ВИЧ, жестокость взрослых, насилие и ранняя смерть?.. - Ну… - Потому, что они не верят в бога? В правильного бога? Почему - может быть, просто потому, что там, где они живут, у людей другие боги, и о правильном они и слыхом не слыхивали?.. Или, может, они как-то недостаточно молились, все эти взрослые и дети, когда просили избавить их или их близких от ужаса, от боли, от смерти?.. Как-то не так, как следовало бы?.. И этим заслужили такую ужасную жизнь и еще более ужасную смерть?! - Ну… Он замолчал, сердито покусал губы, а потом спросил: - Ты знаешь, сколько стоит первый секс с ребенком в Индонезии? - Догадываюсь, - вздохнул я. - Двести долларов. Представь только, - повторил он с нажимом, - какие-то сраные двести долларов за совсем маленьких мальчика или девочку - и можешь делать с ними все что захочешь. Двести, блять, долларов!.. И это происходит сейчас, а не когда у бога не было доступа в интернет и новостной рассылки - если уж он не совсем такой всеведущий, каким его представляет религия. Двести долларов, ты только подумай!.. Он вдруг дрогнул голосом, сморщился и отвернулся. Я погладил его по лицу - невесть какое утешение, но что тут сделаешь. Машинально потеревшись щекой о мою ладонь, он поцеловал в центре, а потом, когда смог, продолжил: - И уж конечно, сами дети не видят и десятой доли этих денег. Какое там!.. Их держат как зверей, в крохотных, темных комнатках-клетушках, где день за днем богатые белые мужчины воплощают в жизнь все свои самые грязные, самые уродские желания. И чем дальше - тем, разумеется, быстрее падает цена. Насилие, венерические заболевания, бесконечные беременности и аборты - все это часть их каждодневной жизни. - И нет совсем никакого шанса вырваться? - Зачастую нет. Или это, или работа на свалке, или улица. Кто-то из неравнодушных старается помочь, опять же, есть разные фонды, но детей слишком много, и большинство взрослых просто разводят руками: такая судьба. Он снова замолчал, шевельнул губами, будто пробуя последнее слово на вкус. И уже другим тоном, издевательски передразнивая некий стереотипный голос, повторил: - "Такая судьба", "Ужасно, но что же сделаешь", "На все воля Божья". Божья воля… А почему она такая - его воля?! - издевка в его голосе исчезла, уступая место вновь разгорающемуся гневу. - Почему кто-то получает все, а кто-то - ничего? По какому признаку распределяются блага? Если бог такой справедливый и всеблагой… То какого хрена?! Какого хрена в мире происходит все то дерьмо, что в нем происходит?! Ответь мне!.. - Знаешь, - осторожно заметил я, - мне кажется, очень тяжело не верить в бога и одновременно злиться на него. Повернув голову, он посмотрел на меня. Несколько секунд - и мутная взвесь в глубине его глаз улеглась, встревоженная синева успокоилась и перестала рваться через край, взгляд потеплел. Я осторожно провел пальцем по его переносице, разглаживая острую, напряженную складку. - Тяжело, - повторил он и улыбнулся, - но не невозможно. Я потянулся к нему, к его алым, припухшим, израненным укусами - но, господи, как привлекательным! - губам. - Если нет… никакой причины, - в перерывах между поцелуями пробормотал я, - тому, что кто-то… живет счастливо, а кто-то нет… значит, нет никакой причины тому, что происходит сейчас… - Никакой, - откликнулся он, не отрываясь от моего рта и принимаясь бродить руками по телу. - Совершенно никакой логичной причины… только огромное, практически нереальное, безумное везение… - Ты правда так думаешь? - Да, - он посмотрел на меня и снова улыбнулся. - Мне повезло. Я никогда не думал, что повезет настолько, не надеялся даже, но вот - ты здесь, со мной. - Не говори так, - кровь резко прилила к лицу, я почувствовал, что горю. - Как? - Как будто все это - только лишь случай. - Все, что произошло после нашей встречи - все это наших рук дело, - неотрывно глядя мне в глаза сказал он. - Все хорошее и все плохое. И тот момент, когда мы встретились - он тоже не был “всего лишь случаем”. - А чем же тогда? - Он был везением. Подумай сам: больше семи с половиной миллиардов людей на планете, а мы нашли друг друга в одном городе. На одной сцене. И - как будто этого мало, - он тихонько хмыкнул, - мы оба говорим на одном языке. Ты представляешь, какое это невероятное совпадение?! - Или, может, все же судьба? - Не знаю… Но если она и правда есть, эта судьба, то выдается без всякого смысла, только по принципу “повезло - не повезло”. И если бог все же существует, то, судя по всему, он просто играет в дартс с завязанными глазами. Куда попадет - туда и попадет. Нет никакой справедливости, никакого наказания или вознаграждения за наши поступки, ничего такого. Есть только везение, и его нужно ценить. Вздохнув, я сомкнул руки у него за спиной и положил подбородок на плечо. - Надеюсь, ты не об этом собрался говорить на студенческом форуме? Как все случайно и от нас нихера не зависит?.. - Вообще-то не собирался, но теперь думаю, что, может быть, стоило бы, - хмыкнул он. - По крайней мере, это было бы более честно, чем вещать на голубом глазу что-нибудь вроде “перед вами открыты все дороги, вы можете добиться всего, чего бы ни пожелали”. Как думаешь? - Ну… - я глубоко вдохнул, набирая в легкие его теплый миндальный запах. - Ты начни с Иисуса, а там посмотришь, как пойдет. Он тихо хмыкнул и потерся об меня щекой. - Если честно, я до сих пор понятия не имею, почему меня туда пригласили.