Цвет оптимизма и радости

Как и в последнюю ночь на Багамах, я проснулся задолго до рассвета, словно от резкого толчка. В подсознательной тревоге, что снова не найду его рядом, что с ним снова случилось что-то плохое, чему я не в силах был помешать, вытянул руку, подсознательно же готовясь снова его не найти. Но нет, он лежал на своей половине кровати. Спокойно спал, размеренно дыша и уткнувшись лицом в подушку. Часы показывали половину третьего. В комнате было прохладно и свежо, сквозь приоткрытое окно слышались далекие раскаты грома. Осторожно, стараясь не разбудить, я снял с себя его руку и встал. В саду было мокро, капли дождя мягко шуршали по листьям, собирались в лужицы на каменной дорожке, скатывались по стеклам. Я закрыл двери террасы, выключил свет над кухонным островком, поставил забытую на столе чашку в посудомойку. Уно спал на своем месте в углу, а Дуэ свернулся клубком на полу посреди гостиной - видимо, выбился из сил на полпути и не дополз до лежанки. Я присел почесать его за ухом, он облизал мне руку и ткнулся в нее носом. - Как ты тут, приятель, не замерз? Подушечки лап у него были холодные, и все его маленькое, худое тельце смотрелось грустно и одиноко посреди темного, ночного дома. Несколько раз я провел ладонью по спине до хвоста, погладил нечувствительные задние лапы, а потом поднял его на руки. - Пойдем-ка. И ты тоже, куда без тебя, - я встретился с Уно взглядом, и дважды повторять приглашение мне не понадобилось. В спальне я положил Дуэ в изножье кровати, потом похлопал ладонью по постели, разрешая Уно запрыгнуть. Пару раз шикнул “ну-ка тихо!”, останавливая неминуемую возню и распределяя собачьи конечности и хвосты по кровати так, чтобы они не потревожили его покоя до самого утра. Наконец все перестали копошиться и улеглись. Совсем скоро вокруг снова воцарилась тишина, нарушаемая лишь приглушенными звуками дождя и уютным собачьим сопением. В какой-то момент он пошевелился, порывисто вздохнул и, не открывая глаз, нашел мою руку. Потом пробормотал что-то неясное и улыбнулся во сне. *** В середине осени он стоял на сцене в Бергенском Зале Эдварда Грига и от лица создателей проекта “Спроси меня” принимал национальную премию за достижения в области телевидения. Поминутно поправляя от волнения галстук, он зачитывал длинный список благодарностей, основную часть которого составляли герои программы, а я смотрел на него из зала и вспоминал, как в один из дней в том отпуске на Багамах, когда на закате мы бросили якорь в прибрежной бухте, он вдруг достал из-под сиденья лодки мешок, доверху наполненный чем-то легким и объемным. - Что это? - спросил я. - Сюрприз. На дно хлынул целый поток ярко-желтых, удивительно красивых тропических цветов. - О, господи, - я засмеялся. - Надо загадать желание и бросить их в воду, - он взял один из них и протянул мне. - Если ты не знал, - будто бы вскользь заметил я, принимая из его рук соцветие с нежными, будто шелковыми лепестками, - то для этого обычно используют белые цветы. Как символ обновления и избавления от всего негативного. - Белые?.. Ну уж нет. Белый - это банально. - Неужели? Он озорно подмигнул, и все его лицо осветилось яркой, солнечной улыбкой. - Ага. Желтый - вот цвет оптимизма и радости.