Цвет оптимизма и радости

Ближе к концу января у нас обоих выдалась свободная неделя, которую решено было провести за городом. Я взял у родителей ключи от дома, оформил доставку продуктов, закупил достаточно пива. А потом, в один из вечеров, перелистывая заставки фильмов, он наткнулся на эпизод тревел-шоу, посвященный Багамам. - Ты только посмотри, как красиво, - восхищенно вздохнул он. - Было бы здорово как-нибудь туда съездить. - Давай, - ни секунды не задумываясь, сказал я. - Когда, летом? - Нет, прямо сейчас. - Сейчас?! - Почему нет? - я пожал плечами. - Ты ведь хочешь. Взяв из его рук пульт, я нажал на кнопку воспроизведения. На экране один за другим потянулись соблазнительные кадры песчаных пляжей, окруженных раскидистой зеленью вилл и бескрайнего океанского простора. - Да, но… Это же надо найти время, подыскать билеты, отель… мы же не можем… Вместо ответа я возвел глаза к потолку и процитировал по памяти: - “Во время того путешествия я понял одну важную вещь. Спасение – в странствиях. Практически с того момента, как я оказался на борту самолета, все связанное с Англией потеряло всякий смысл Загорается надпись «Пристегните ремни» – и вы отключаетесь от проблем. Разбитые подлокотники берут верх над разбитыми сердцами”*. От удивления у него поползли вверх брови. - У тебя разбито сердце? - Оно разлетелось на осколки, - медленно произнес я и вперил в него многозначительный взгляд, - когда я открыл свой рождественский подарок. - Неужели? - Ни одно сердце не выдержит сырорезку, “специально созданную для пожилых людей, с эргономичной и нескользящей ручкой”, годовой запас водостойкого пластыря и - самое печальное - килограммовую упаковку уже нарезанного сыра. По синеве врассыпную бросились озорные смешинки, он громко фыркнул. - Ну вот, а я так старался сделать твою жизнь легче и безопаснее. - Годы идут, Холм, а ума… - Иди сюда, - посмеиваясь, он потянул меня к себе. - Кстати, как твоя ладонь, больше не болит? Я вытянул вперед руку и повертел ею в воздухе, обозревая место, где прямо перед рождеством нечаянно полоснул ножом. Он взял ее в свою, осторожно и ласково потер уже затянувшийся порез. Вздохнул и тронул губами. - Мне кажется, останется шрам. - Ничего, - обнимая его, я улыбнулся. - Ерунда. *** В самолете он поклевал немного из пластикового контейнера с горячим, отщипнул и засунул в рот кусочек маффина, сделал пару глотков кофе. - Хочешь, закажем какой-то алкоголь? - предложил я. - Пиво или вино. Мы все-таки в отпуске. - Возьми ты, если хочешь, - он зевнул, только в последний момент успевая прикрыть рот рукой. - Я только на секундочку… Через пару минут он уже дышал глубоко и ровно. Я поднял откидной столик, расправил плед на его коленях, отвел со лба непослушную прядку. И в который раз усмехнулся сам себе. Люди, которые любят смотреть, как спят другие люди - как они называются?.. Влюбленные дураки, вот как. Смотреть, как другой человек сидит с закрытыми глазами, как медленно поднимается и опускается его грудь, как расслабленно лежит его рука совсем рядом с вашей. Улыбаться под нос, наблюдая, как луч заходящего солнца скользит по ободку кольца на его пальце - того самого кольца, которое, отчаянно волнуясь, надели ему вы. Смотреть, как человек спит - это ли не глупость, не самое бессмысленное времяпрепровождение из всех, какие только можно придумать? Глупость, конечно же. Сентиментальная банальщина, достойная сериального “мыла”. Или даже хуже. Но зато… Зато в эти минуты он принадлежал только мне. Не матери, не брату, не собакам и не миру - мне одному. И я был первым, что видели его глаза, когда он возвращался. *** За несколько секунд до того, как солнце окончательно скрылось за пеной из облаков по ту сторону иллюминатора, он вдруг пошевелился и рефлекторно сжал пальцы, словно оставляя свет себе. И в этом, конечно, не было ничего удивительного. *** Я разбудил его незадолго до посадки. Позевывая, синева потянулась, повела шеей, сладко похрустела косточками и заспанно улыбнулась. Изо всех сил борясь с желанием притянуть его к себе и начать целовать прямо при всех, я протянул ему поднос с завтраком и картонный стаканчик с кофе. - Доброе утро, Холм. Смотри. И кивнул на иллюминатор. Он повернул голову и изумленно вдохнул. *** Цвета здесь были нереально яркие. Настолько яркие, что каждое утро, выходя на террасу виллы, я невольно думал, что их просто-напросто не должно существовать в природе. Океан переливался всеми оттенками лазури, бирюзы и аквамарина. Какой-то неожиданно тихий и ласковый, даже кроткий, днем он с легким шелестом накатывал на пляж, тут же послушно откатывая обратно, а ночью, сверкая голубым, похожим на электричество цветом биолюминесцентного планктона, убаюкивающе гудел где-то вдалеке. Пальмы, грузно увешанные кокосами, шевелил слабый бриз. В прибрежных лагунах качались на прозрачной воде, будто парили в воздухе, желтые, зеленые, красные рыбацкие лодки. Но самым главным чудом был, конечно, песок. Мельчайшие крупинки кораллов и красных раковин придавали ему насыщенный, невероятно красивый розовый цвет*. Гладкий и прохладный даже в самое жаркое время дня, шелковый и в то же время плотный, он чем-то напоминал оперение фламинго. Вилла, которую мы арендовали, пряталась в тенистой зелени кустов. К ней примыкал частный пляж, к которому от панорамных дверей вели ступени большой террасы. На террасе располагался стол с плетеными креслами, где мы завтракали, пара шезлонгов под зонтиком и большая джакузи, которую за все время пребывания на острове мы так и не опробовали: сидеть в стерильно-спокойной, ограниченной стенками воде, когда в буквально нескольких шагах шумно дышал океан, казалось совершенной глупостью. Дни проходили неспешно. Мы просыпались, с наслаждением вдыхая свежий морской воздух, пили утренний кофе - на террасе или все еще в постели, распахнув выходящие на океан огромные окна, потом купались, валялись на песке. Около полудня, когда становилось слишком жарко, возвращались на виллу, вместе принимали душ - плавно переходящий в секс, и обратно в душ, а потом кто-то из нас принимался намыливать другого со всем возможным старанием, и все снова начинало вертеться перед глазами… В какой-то из дней мы провели в ванной не меньше двух часов, и моя бы воля - я бы так никогда оттуда и не вышел, не говоря уж о том, чтобы когда-либо выпустить его. Затем, стянув на затылке влажные волосы, в шортах и распахнутой рубашке, время от времени отхлебывая из бокала белое охлажденное вино, он готовил легкие закуски из овощей, свежей рыбы и морепродуктов, которые после каждого улова доставляли прямо к дверям виллы. После обеда мы перемещались в спальню, где, раскинув руки, он падал на огромную, скрытую под полупрозрачной вуалью кровать, прямо на самую ее глубину, в прохладную пену простыней и подушек. Я целовал его спину, его сходящиеся крыльями лопатки, его шею и волосы, его загорелое, улыбающееся лицо. Он пах океанской водой, воздухом, солью, кремом от солнца. Свободой и счастьем – и это оглушало меня больше, чем его руки, его рот или член. Когда становилось прохладнее, мы поднимались, и ближе к пяти, перед тем, как отправиться в один из местных ресторанчиков, я делал нам коктейли. Ничего выдающегося или сколько-нибудь оригинального, джин-тоник или манговую Маргариту - никакого особого таланта к миксологии у меня не было, равно как и смелости экспериментировать и смешивать разнообразные ингредиенты на вкус. Впрочем, ему нравилось, что именно я делал их для нас, и это решало вопрос. Он ждал меня на террасе, расположившись в одном из шезлонгов и наблюдая за океаном из-под полей соломенной шляпы, которую пришлось купить в сувенирном киоске в аэропорту прямо по прилету, слишком уж рьяно солнце взялось нацеловывать его тогда совсем еще бледную кожу. Время от времени посматривая на него в открытые двери, я резал лайм, кидал в хайболы кубики льда, отмерял пропорции джина и думал, что определенно был бы не против остаться здесь на подольше. Теперь, когда отпускная неделя подходила к концу, я как никогда чувствовал скоротечность времени. Дома ждали дела, расписания, дедлайны, необходимость куда-то спешить и приезжать вовремя, а здесь… Здесь было вечное лето, глубокое небо, прохладный розовый песок и бирюзовые волны, а ночью - глухое рокотание бесконечной, неподвластной разуму громады океана. Здесь он смеялся сумасшедше-радостно, выныривая на поверхность с какой-нибудь раковиной, которую достал со дна, отплевываясь от воды и тут же разводя руки далеко в стороны, чтобы показать, какую огромную рыбу только что видел. Или посреди дня дремал под зонтиком, свесив с шезлонга длинные ноги. Или заказывал “на пробу” целую батарею незнакомых напитков в пляжном баре неподалеку, так что от крепкого алкоголя, обманчиво прячущегося в бокалах за невинными на первый взгляд тропическими соками, его и так невероятно яркие губы краснели еще больше. Здесь мы могли возвращаться домой затемно, оба изрядно навеселе, утопая ногами в мокром пляжном песке, периодически падая, хохоча и долго пытаясь встать. Он обнимал меня за плечи и горланил какие-то итальянские песни, и мне не нужно было, изо всех сил сдерживая смех самому, шикать на него, чтобы он наконец успокоился, пока соседи не вызвали полицию. Здесь под шум прибоя мы смотрели в ночное небо, потом он поворачивался и накрывал меня собой, так что теперь вместо звезд в черной, недосягаемой вышине я видел только его глаза. Близко, ближе невозможно, его всегда улыбающиеся мне глаза. Здесь… Позавчера мы взяли лодку и отправились на соседний остров, где вот уже бог знает сколько времени прекрасно чувствовала себя большая популяция одичавших домашних свиней*. Я знал об этом острове раньше - как-то случайно натолкнулся на видео в сети, но он, кажется, никогда о нем не слышал. Аренда лодки вышла довольно дорогой, но этот детский, непосредственный восторг на его лице, его огромные, удивленные глаза - они стоили каждого цента. Надо сказать, свиньи замечательно освоились. Как только мы подплыли ближе к островному пляжу, рядом немедленно нарисовались крайне упитанные бока, в прозрачной воде слаженно перебирающие не менее упитанными конечностями, и призывно разинутые пасти, куда он, смеясь, стал бросать фрукты. Когда свиньи поняли, что запас бананов и яблок в нашей лодке не безграничен и больше с нас поиметь ничего не удастся, они немедленно развернулись и, вращая хвостами в воде на манер маленьких пропеллеров, поплыли к берегу, где толпились сородичи всех возрастов, оттенков и весовых категорий. - Мы тоже! - он отрывисто махнул рукой в направлении быстро исчезающих свинячьих задниц. - Давай за ними! Ну же, быстрее!.. - О господи, Холм, успокойся, - я засмеялся и запустил мотор. - Не надо так орать, ты всех распугаешь. - Ты не понимаешь! - восторг бил из него, как из брандспойта. - Это же… свиньи! Они же… - Что? Живут на необитаемом острове? - Вот именно! Посреди океана! Еще скажи, что ты видишь такое каждый день!.. В тот день я сделал столько фотографий, что пришлось докупать место на Облаке. Сотни или, быть может, тысячи. И теперь, смешивая для него джин-тоник, я даже не пытался сдержать улыбку, вспоминая, как он сидел на песке, поджав по-турецки ноги, совершенно обалдевший от счастья, и держал в ладонях крохотного новорожденного поросенка. Рядом, то и дело поводя внушительным мокрым пятаком, сидела мама этого розового комочка, весом под два центнера, и внимательно следила, чтобы дитя не испугалось и не завопило. Впрочем - и в этом снова не было ничего удивительного - поросенку явно нравились его руки. Он осторожно держал юное создание под животик и почесывал совсем еще голую спинку, то и дело приговаривая: “Кто у нас такой хороший мальчик, кто такой сладенький поросеночек”. Создание сладко похрюкивало. В небольших, но, как мне показалось, крайне выразительных материнских глазах отчетливо читалось: “Одно неверное движение, только одно-единственное, и ты пожалеешь”, но в целом картинка была довольно мирная. - Посмотри на меня, - негромко сказал я, направляя на него камеру телефона. Он поднял голову и, весь в свете ослепительной улыбки, одними губами прошептал: - Я так тебя люблю. *** - Ммм… Он сделал самый первый, самый вкусный глоток и мечтательно прикрыл глаза. - Нравится?.. Осторожно, не расплескай. Льдинки мелодично звякнули о стекло, я опустился на свой шезлонг и тоже отпил немного. С удовольствием покатал по небу пахучую кислинку лайма. - Должен признать, что до сего момента находился в преступном неведении. Мне всегда казалось, что в джин-тонике нет ничего особенного, это самый простой коктейль, который только можно себе представить. А между тем выясняется, что если джин настаивать на ягодах... на клубнике, ежевике, смородине... - ... на апельсинах… - Угу. Пожалуй, на обратном пути стоит прихватить пару бутылочек. - Было бы здорово, если бы изобрели такую камеру, которая улавливает запахи, - он потянул носом у кромки бокала и с удовольствием сделал новый глоток. - В конце концов, они действительно намного более живая вещь, чем образы. Открываешь потом фотографию или видео и чувствуешь аромат того момента. - Это если хороший аромат, - я усмехнулся. - А если кто-то нашел и втихую сожрал какую-нибудь гадость на улице, и потом у этого кого-то болел живот, а робот-пылесос в это время… - Да уж, - при воспоминании он скривился, но все равно не удержался от смеха. - Это был яркий момент нашей жизни, и я не жалею, что запечатлел его в памяти смартфона. Но с другой стороны, ты прав, и далеко не все запахи стоит хранить. Мы немного помолчали. Совсем рядом океан стелился к берегу, волны мягко накатывали одна на другую, делая розовый у самой кромки еще более ярким. Через расстояние между шезлонгами он протянул мне руку и стал большим пальцем поглаживать по тыльной стороне ладони. - Как думаешь, мы могли бы остаться здесь? - На подольше? – меня нисколько не удивило, что он только что озвучил мои собственные мысли. – В принципе... Позвонить родителям, попросить подержать собак подольше, продлить отпуск - это не должно быть так сложно. - Нет, не совсем, - он задумчиво глянул на меня. – Что если бы мы остались здесь навсегда? Нам было бы хорошо здесь… Как думаешь? - Мне хорошо с тобой везде, - ответил я просто. - Конечно, кто бы отказался просыпаться каждое утро и видеть такое, - я показал на линию горизонта, и он согласно кивнул. - Дома вечная суета, кому-то всегда куда-то надо, что-то всегда происходит… ипотека, опять же, чертовы рецензии и редакционные встречи. А здесь… Здесь совершенно не чувствуется время, наверное, в этом самая главная прелесть. С другой стороны… Он улыбнулся, будто зная заранее, что я скажу дальше, и я улыбнулся ему в ответ: - … с другой стороны, я люблю наш дом. Люблю, что нахожу тебя в нем каждый раз, как возвращаюсь. Поставив стакан на столик, он подтащил мой шезлонг ближе к своему и, перегнувшись через край, поцеловал - сначала легко, едва касаясь прохладными ото льда губами, а потом глубже, проникая языком в рот и лаская внутри. - Напомни мне по возвращении заказать садовую мебель. Какой-нибудь ротанговый диван два на два… Да, думаю, два на два должно хватить. - Зачем? - я засмеялся. - Мне надоело валяться с тобой на земле, - фыркнув, ответил он. - Я хочу валяться с тобой с комфортом. Я прошел пальцами по его позвоночнику вверх, чуть размял мускулы. Он округлил спину, с удовольствием повел плечами. - Так и скажи, что ты уже старый, - не преминул подначить я. - И не собираюсь даже. - Старый и дряхлый. - Ничего не старый и ничего не дряхлый. Просто я, - задрав подбородок, он улегся обратно, - люблю комфорт. Разве можно меня за это винить? - Действительно. Немного покачав мою ладонь, он добавил - теперь уже другим, теплым и ласковым голосом: - Я тоже люблю наш дом. Там, где он есть. - Это хорошо, - кивнул я. - Потому что рыть бассейн и запускать туда свиней я не намерен, можешь сразу зарубить это себе на носу. - Это было бы крайне нетривиально, - откинув назад голову, он расхохотался. - По крайней мере, соседи бы очень удивились. С другой стороны, мы могли бы их натренировать. - Кого? Соседей или свиней? - Свиней. Они могли бы, - на секунду он задумался, но тут же просиял: - Могли бы, например, приносить нам флип-флопы! - Боюсь, твои способности укротителя и тернировщика диких зверей не настолько выдающиеся, как тебе самому хотелось бы думать, - ехидно заметил я. - И дома у нас - два явных тому подтверждения. - Не понимаю, о чем ты говоришь. - Не понимает он, конечно. Два наглых, беспринципных и выборочно глухих чудовища. Особенно одно из них - выдающееся наглое и непревзойденно беспринципное. - Уно у нас - свободная душа, ему претят рамки и оковы. Особенно, - он хмыкнул, - когда дело касается вкусных кусочков со стола. - Да уж. Мы снова помолчали, смотря на океан и делая маленькие глотки джин-тоника. Я как раз собрался предложить чего-нибудь перекусить - в холодильнике оставалась отличная нарезка разных сортов сыра, немного прошутто и оливок, - как вдруг он поинтересовался: - А какие ты хотел бы похороны? Вопрос был, прямо скажем, не самый ожидаемый. - Что, прости? - Если бы была возможность наблюдать за собственными похоронами - ты какие бы хотел? - В смысле из несуществующего потустороннего мира? - уточнил я. - Например. Ну или отсюда, - он обвел глазами вокруг. - Все бы думали, что мы погибли при крушении, а мы на самом деле тут, живы-живехоньки, попиваем коктейли и смотрим трансляцию собственных похорон. - Какую еще трансляцию? Он бросил на меня снисходительный взгляд. - Национальную, разумеется. Какую же еще? - Ну если национальную, - усмехнулся я. – Даже не знаю... Отпевание в церкви мне как-то не очень. - И мне, - он поморщился. – Все унылые, как при подаче налоговой декларации, сидят в черном… эти жутко неудобные скамьи, от которых задница буквально сплющивается, спертый воздух, пахнет какими-то сладкими цветами, душно… орган нудно тянет одну ноту за другой... одну за другой… Я непроизвольно зевнул. Он кивнул: - Вот именно. Нет, что касается меня, я хотел бы джазовые похороны, как в Новом Орлеане. Они еще называются “Парад второй линии”. - Почему “второй линии”? - В первых рядах похоронной процессии всегда идут распорядители похорон, духовые музыканты и члены семьи покойного - это “первая линия”, - пояснил он. - А за ними следует целая толпа народу: друзья, знакомые, соседи, чуть ли не полгорода - это так называемая “вторая линия”. Когда процессия достигает здания похоронного бюро или места погребения, первая и вторая линии начинают маршировать под музыку. Сперва оркестр играет христианские гимны, но потом все более быструю и энергичную музыку, вторая линия пускается в пляс, и вскоре погребальное шествие превращается в уличное представление. Никакого уныния, никакой скуки. Все пляшут, поют, вспоминают усопшего добрым словом и размахивают зонтиками, украшенными перьями и кружевом. - Зонтиками? - я улыбнулся. - Почему? - Исторически - наверное, потому, что жарко, - ответил он, тоже улыбаясь. - Все-таки Луизиана, а похороны, особенно на юге - дело не быстрое. Ну а потом это просто стало традицией. - Что же, звучит неплохо, - облизывая после очередного глотка губы, признал я. - Мне тоже подойдет. Возьмем два по цене одного - еще и сэкономим. Глядишь, на лишний коктейль и наскребем. - Это мысль. - Но в целом, мне кажется, ты слишком много об этом думаешь. - О чем? Я пожал плечами. - О смерти и похоронах. Признаю, это довольно занимательная тема, но все же. - Ты прав, - он тепло улыбнулся. - Все это глупости. Мы никогда не умрем. *** Я проснулся посреди ночи и, еще не открывая глаз, понял, что его нет. Рука нырнула на его половину, обшарила пустую простынь и одеяло, сдвинутую к самому краю подушку. К счастью, блуждать по окрестностям не пришлось, почти сразу он обнаружился на террасе. Сидел в выключенной джакузи, спиной к дверям и, опираясь подбородком на сложенные на бортике руки, смотрел на океан. - Привет. Он обернулся, как мне показалось, немного растерянно, будто я застал его за каким-то неблаговидным занятием, но в ту же секунду овладел собой и приветственно приподнял уголки губ. Господи, он мог даже не стараться. Лгать друг другу улыбками мы разучились сто лет назад, если вообще когда-либо умели. Я спустился в воду, приблизился к нему, провел по спине рукой. - Ты не замерз? Не дожидаясь очевидного ответа, я повысил температуру на пару градусов, нажал на кнопку запуска мотора. Вода забурлила, я набрал ее в ладони и несколько раз полил ему на плечи, согревающе потер кожу. Он снова предпринял попытку благодарно улыбнуться, но довольно быстро силы покинули его, и он просто снова оперся подбородком на скрещенные предплечья. Мимолетно поцеловав его в макушку и стараясь не обращать внимания на то, каким вмиг постаревшим и изможденным казалось его лицо в голубовато-фиолетовой подсветке джакузи, я устроился на выступе и обнял его со спины, облокачивая на себя. - Я знаю, что это всего лишь сон, - после долгого молчания сказал он. - Ничего этого не было в жизни, это только лишь дурной сон, не более. Но он снится мне много лет, всегда один и тот же. Я не стал задавать ему никаких вопросов, как-то подталкивать к разговору. То, что время от времени ему снятся кошмары, я, разумеется, знал давно, но он никогда не делал попытки рассказать о них, а настаивать мне казалось неправильным. Поэтому я делал, что мог: давал ему воды и обнимал под одеялом. Секс в качестве отвлекающего маневра тоже давал неплохие результаты, вместе со спермой он будто выталкивал из себя ужас, а потом проваливался в небытие, где не было никаких снов, но и монстров тоже не было. Впрочем, сейчас, кажется, он захотел взять меня с собой в свой кошмар в надежде, что вдвоем будет не так страшно. Я крепче сжал вокруг него руки и приготовился. - В этом сне мне восемь лет, - продолжил он, - я стою на кухне и смотрю, как мама готовит вафли. Сегодня воскресенье. За окном весна. Яркая, солнечная, сквозь приоткрытое окно я вижу кусочек чистого неба, и от этого мне почему-то так весело, что я едва сдерживаюсь, чтобы не запрыгать на одной ножке. Я улыбнулся ему в волосы, потерся носом о затылок, снова поцеловал. - Входит отец и говорит, чтобы я поторапливался. “Надеюсь, ты не заставишь себя ждать”. Это значит, - в его голосе послышались радостные ноты, - мы едем куда-то. Представляешь?.. Я наспех заталкиваю в рот остатки вафли, мама кричит мне в спину, чтобы я не спешил и не подавился, но куда там!.. Я бегу вниз, перепрыгивая через две ступени. Мы с отцом - я и он, вместе! - едем в путешествие. После этого он снова замолчал, а когда продолжил, от радости не осталось и следа. - Я никогда не могу запомнить саму дорогу. Кажется, мы едем не так долго, но когда в итоге отец останавливается, солнца уже не видно. Небо серое и низкое, вдалеке темнеет лес, горы вокруг, а на них - снежные шапки. Мы выезжали из дома в Осло, но каким-то образом оказались на севере. - Такое бывает во сне, - сказал я, просто чтобы хотя бы что-нибудь сказать. - Даже во сне мне это странно. Мне хочется спросить отца, как же так получилось, но едва я раскрываю рот, как он велит перестать считать ворон, пошевеливаться и выходить. Я спохватываюсь и открываю дверцу: меньшее, чего мне хотелось бы, это разочаровать его. - Где вы? - На лесопилке. Вокруг шум и гам: визг пилы, крики рабочих, грохот падающих на землю бревен. И запах!.. Оглушительно пахнет свежеспиленным деревом. Такой, знаешь… - он втянул носом воздух, - терпкий, хвойный и одновременно теплый аромат. Невероятный. Мне кажется, я слышу его до сих пор. - Хочешь, мы купим кубометр дров, - предложил я, - или даже два кубометра. Я возьму у отца электропилу - и пили себе на здоровье, хоть упились! Будет тебе мой подарок на рождество. Хочешь?.. - Спасибо, - он покосился на меня через плечо и слабо фыркнул, - я подумаю. - Подумай. И что было потом? - Потом… Потом нас ведут смотреть какое-то новое оборудование, которым хозяин лесопилки страшно гордится. - Что еще за хозяин лесопилки? - спросил я, одной рукой продолжая удерживать его со спины, а другой опять зачерпывая теплую воду и поливая грудь и предплечья. - Не знаю. Я не помню лица, помню только приземистую фигуру в высоких сапогах, но по разговору понимаю, что они с отцом приятели. - Ну хорошо. И что происходит дальше? - “Вот, полюбуйтесь”, - говорит хозяин и показывает на огромный металлический цилиндр, в который караваном въезжают тележки, груженные распиленной древесиной, схваченной через край цепями. Отец одобрительно кивает, и я, чтобы не отставать, киваю тоже. С помощью большого рычага дверца герметично закрывается, сначала хозяин нажимает на одну кнопку - из цилиндра выкачивается весь воздух, а потом на другую, и тогда внутрь подается жидкая смесь химикатов. Она пропитывает дерево, после чего оно становится невосприимчивым к грибку, перепадам температуры, к насекомым и гниению. - То есть становится крепче. - Крепче, сильнее, служит дольше. Такой вот, - он невесело усмехнулся, - парадокс: сильная, крепкая древесина и слабый, никчемный я. Я вздохнул, разжал руки и переместился вперед, чтобы видеть его лицо. - Ты не… - Неважно, - он тряхнул головой и нахмурился. - Во сне я стою перед этим цилиндром, вернее, мы все трое - я, отец и отцов приятель, - и видим, как тележки въезжают внутрь. А дальше что-то идет не так. - В каком смысле? - Кто-то из рабочих поднимает рычаг, дверца открывается, но погрузчик не может вытянуть караван наружу: большой кусок древесины выскользнул из тележки и застрял между ней и стенкой цилиндра. Другой рабочий пытается дотянуться и протолкнуть вывалившийся кусок, но безрезультатно, тот слишком далеко. Нужно чтобы кто-то заполз туда. - Кто это - “кто-то”? Подожди, - у меня потемнело перед глазами, - ты же не имеешь в виду... - Кто-то длинный и худой, - смотря в сторону, ответил он. - Чуть более гибкий, чем рабочие лесопилки. - Нет, - забормотал я, судорожно хватая его за плечи, - нет, нет… Что за… Что ты такое говоришь?! - Я подхожу для этой роли превосходно. В конце концов я всегда был самым худым среди сверстников. Все смотрят на меня и… Он поднял на меня абсолютно больные, лихорадочные глаза, и я почувствовал, как по всему телу вниз от шеи бросились злые, колючие мурашки. - Это мой шанс, понимаешь? - Какой еще… Холм, что ты говоришь?! - Мой самый главный шанс доказать отцу, что я чего-то стою. Что и у него может найтись повод гордиться своим сыном. Театр, кино - все это ерунда! Нет уж!.. На этот раз я его не подведу, на этот раз я сделаю что-то действительно полезное и важное. Что-то чем он сможет по праву гордиться. - Господи боже… - Только я могу спасти ситуацию. Только я! И это… Это вдруг делает меня особенным, понимаешь? - он снова грустно усмехнулся. - Не таким как все. Это делает меня… Кем-то, на кого он, может, будет теперь смотреть по-другому. - Как это - “по-другому”? - едва сдерживая накатывающую ярость, сквозь зубы процедил я. - Как на сына?! Он вдруг соизволит посмотреть на тебя как на собственного сына - ты это хочешь сказать?! - Как на кого-то, достойного внимания, - поправил он мягко. Чтобы хоть как-то держать себя в руках и не сболтнуть лишнего, я сжал челюсти так, что заныло в висках, и мысленно досчитал до пяти. - Пространство, куда мне нужно протиснуться, очень узкое. У меня длинные руки и ноги, они занимают слишком много места. Ничего, решаю я во сне, не беда, я что-нибудь придумаю. Перед тем, как начать втискиваться в цилиндр, я поворачиваю голову и прошу отца… Он уставился куда-то за мою спину, будто действительно обращался к отцу. Я смотрел на него и физически чувствовал, как от макушки до пальцев ног меня заполняет липкий, ледяной ужас. - …. вернее, хочу попросить его, пожалуйста… пожалуйста-пожалуйста… только не закрывать дверцу, пока я внутри… только держать ее открытой… пожалуйста… потому что замкнутое пространство, лабиринт, из которого нет выхода, - это самое страшное, что я могу себе представить. И если он хоть чуточку любит меня… хотя бы самую малость… то не бросит меня в темноте внутри этого лабиринта… не бросит… - Это просто… уму непостижимо. - Я открываю рот, чтобы сказать ему это все, чтобы умолять, но… - он покачал головой, - но в последний момент слова затихают внутри, так и не сорвавшись с губ. Говорить такое отцу - нет, ни за что. Ни за что!.. Он просто высмеял бы меня за нелепые страхи или, того хуже, отвернулся бы, снова разочарованный тем, какого нытика вынужден растить. - Тебе же было восемь лет! - я изо всех сил ударил кулаком по борту и, уже не контролируя себя, заорал: - Ты был ребенок! Как это, блять, возможно?! Как вообще это… Сделав глубокий вдох, он продолжил, на этот раз коротко и твердо, решительно кивая между фразами: - Впрочем, все к лучшему. Теперь у меня есть шанс доказать ему, что я действительно чего-то стою. Я только прошу его не закрывать дверь. Только это. Он снисходительно улыбается и говорит, что мне о чем волноваться: разумеется, он будет держать ее открытой. Я верю ему. Поворачиваюсь к цилиндру и на коленях начинаю ползти вглубь. Темнота сгущается. Зеленая, тошнотворная слизь капает сверху на лицо. Лезет в уши, тягучими сгустками шлепается на волосы. Я терплю и не жалуюсь: отец стоит около открытой дверцы, и я не хочу поставить его в неловкое положение перед приятелем. Я справлюсь!.. Я выполню это поручение на отлично. Я стану героем, и тогда он больше никогда не посмотрит на меня как на ничтожество. Да, именно так и будет. - Холм… - Кто-то подсвечивает мне дорогу фонариком. Я хорошо вижу то место, где соскользнувший кусок блокирует ход тележки. Я почти у цели! Почти... Он вдруг словно подавился воздухом и судорожно сглотнул, а потом зачастил, лихорадочно выплевывая слова и забывая окончания. - Но кусок сидит слишком плотно, понимаешь?.. Мне не вытянуть его обратно и не протолкнуть вниз. Я слишком слаб, чтобы это сделать. Понимаешь?! Всегда слишком слаб! Древесина - и то крепче меня! И, конечно, все это видят. Теперь голос отца меняется, в нем появляются нотки недовольства и разочарования - о, я знаю их отлично!.. Я снова, опять не справляюсь, а ведь он возлагал на меня такие большие надежды. - Какие еще… - Под конец он называет меня слабаком. И в этот момент я понимаю, что произойдет дальше. - Холм, ты меня пугаешь. Посмотри на меня!.. - Развернуться не получится, слишком мало места. Я начинаю пятиться назад. Быстрее, быстрее!.. Сердце орет от ужаса, оглушающе бухает бьет в стенки цилиндра. Мне нечем дышать. Вафли, что мама сделала мне на завтрак, тошнотворным комом рвутся наружу, глаза разъедает от химической слизи. Но это ничего. Ничего, ерунда!.. Лишь бы только успеть… Лишь бы не остаться здесь навсегда! Я пячусь, пячусь… Изо всех сил, сдирая кожу на коленях… Назад, назад, скорее!.. - Посмотри на меня, - я потряс его за плечо, но он никак не отреагировал. - Эй!.. - Металлическая дверь с грохотом захлопывается. Вокруг полная темнота, и сквозь стенки цилиндра, как из-под толщи воды, я слышу приглушенный, но хорошо различимый отцовский смех. Там, на другой стороне, при свете дня, он смеется вместе с остальными надо мной, таким легковерным дурачком. Я колочу руками в стены, плачу, умоляю меня выпустить. Наконец смех стихает: видимо, им надоедает забавляться за мой счет. Я схватил его лицо в ладони и развернул к себе, пытаясь поймать взгляд. - Ну же, Холм!.. - До двери осталось совсем немного... Кошмар все никак не отпускал его, все никак не разжимал хватку, расширенными глазами он слепо смотрел перед собой, и мне ничего не оставалось, как только ждать ужасающей развязки. - ... и снова начинаю пятиться назад. Осталось совсем чуть-чуть, быть может, я смогу открыть ее сам. Наверняка отец прикрыл ее совсем неплотно, только для виду, и это просто новый тест, только и всего. Новое испытание, которое я все еще могу пройти!.. У меня все еще есть шанс порадовать его, я все еще могу заслужить его похвалу. Вдруг тишину прорезает скрежет открывающейся заслонки, сразу за которым… И тут он наконец перевел на меня взгляд. Но то, что я увидел в нем, заставило меня содрогнуться. - Сразу за которым следует однотонный и равномерный шум. Он нарастает, и я понимаю, что смесь химикатов под давлением начинает переливаться из внешнего резервуара в цилиндр. Постепенно она поднимается выше, до коленей, до пояса, до груди... Мне ничего не остаётся делать, кроме как ждать. Вязкая, вонючая жидкость подступает к горлу, и тогда... Я рванул его на себя и обхватил так, что у него чуть не треснули ребра. Несмотря на довольно высокую температуру воды, он был совершенно холодный, будто вымороженный изнутри. Его конвульсивно трясло, сердце стучало так, что я слышал его в собственной груди. Он едва дышал, часто и поверхностно, с хрипом забирая воздух, и я с ужасом подумал, что не помню, где с вечера бросил мобильный - вдруг пришлось бы звонить в службу спасения. Но, к счастью, обошлось без этого. Через какое-то время волна адреналина схлынула, он постепенно затих и обмяк у меня в руках, навалился всем весом, словно бы ноги перестали его держать. Я аккуратно посадил его на ступеньку и, чтобы не тревожить гудением, выключил мотор джакузи. - Это вода, - сам не знаю зачем приговаривал я, принимаясь поливать ему спину и плечи. В горле жгло, и в глазах будто насыпали песку, но я снова и снова набирал в руки воду и лил на него, я просто не мог остановиться. Мне казалось, что если я остановлюсь хоть на секунду, то тут же потеряю контроль, и какой тогда от меня будет толк. - Только лишь теплая вода, ничего страшного… Вот так… А то ты совсем замерз… Теплая вода, только вода… Он сидел, опустив голову и сгорбившись, будто столетний старик, не в силах ни пошевелиться, ни вымолвить ни слова - эта страшная история, в которой, как и в любом сне, было больше правды, чем вымысла, полностью истощила его. - Вот и хорошо… Сейчас мы тебя вытрем, - я дотянулся до брошенного неподалеку полотенца и накинул ему на плечи, - вот так… теперь пойдем в дом, хватит здесь сидеть… давай. Уже потом, в кровати, когда его лицо перестало сливаться с подушкой и приобрело нормальный цвет, он нашел под одеялом мою руку. Поцеловал запястье и уткнулся носом в середину ладони. - Прости. - Ну что ты такое говоришь, - я погладил его пальцем по щеке. - Мне не стоило вываливать на тебя все это дерьмо и портить наш последний вечер в отпуске, - виновато прошептал он. - Пожалуйста, не обижайся. Вместо ответа я придвинулся ближе и обнял его. Он уткнулся мне в шею и в свою очередь тоже обвил руками. - Почему ты раньше не рассказывал об этом? - спросил я. - Это всего лишь сон, - пробормотал он. - Глупость. - Не "всего лишь" и не "глупость". - Ты сердишься? - Конечно, нет, - я плотнее укрыл его одеялом. - Ты совсем не обязан мне о чем-то рассказывать, если не хочешь. Несколько секунд он молчал, то ли решая, говорить мне или все же нет, то ли подбирая правильные слова. Потом вздохнул - я почувствовал тепло его дыхания на коже - и поднял лицо. - Меня это… злит. - Злит? “Злит” - это еще мягко сказано. Каждый раз, когда ты рассказываешь что-то о своем детстве… о том, что твой отец так с тобой обращался, я… Я чувствую такую ярость, что темнеет в глазах. Он покачал головой. - Нет, другое. - Нет? - Я злюсь на себя, - он снова вздохнул. - На себя? - изумлённо переспросил я. - При чем здесь ты?! Ты был ребенком, ты просто хотел, чтобы тебя любили!.. Как можно было, - горло непроизвольно сжало, и я закончил сиплым, будто простуженным голосом, - как вообще можно тебя не любить?.. Улыбка тронула его губы, синева наконец ожила, зажглась глубоким, благодарным светом. - Ты слишком добр ко мне. - Обычно - да… Реагируя на шутку, он тихо фыркнул, и этот знакомый, мягкий звук отозвался у меня в груди уютным, расслабляющим теплом. - … обычно - да, но не сейчас. Сейчас я говорю правду. У тебя нет никакой - слышишь?.. Я погладил его по щеке, тронул поцелуем губы. - ... ни одной-единственной причины на себя злиться. Он вздохнул. - Как тебе объяснить... Я взрослый человек. У меня есть семья, любимое дело, какая-никакая карьера. Многие знают мое имя, кто-то даже уважает. Я стою на ногах и у меня есть ты - чего еще желать, правда?.. И тем не менее, каждый раз, как речь заходит об отце, все мои успехи словно не имеют никакого значения, я снова превращаюсь в ребенка. В слабого ребенка. Временами я ненавижу себя за это, но, как ни стараюсь, поделать ничего не могу. - А что об этом говорит твой психолог? - Что это дело времени. Времени и терапии. Но, если честно, мне не очень-то в это верится.