1
27 сентября 2022 г., 14:25
«У сирот нездоровый опыт: хлев, подвал, машина, дровяной сарай, заброшенное поле, пустой класс. Оттого-то сироты так притягательны. Оттого так искалечены. Оттого так тщедушны — кожа да кости. Оттого так хрупки. Так доступны всем и каждому. Оттого так сексуальны. И оттого никто не верит ни единому их слову». (Маргарет Этвуд: «О сиротах»)
***
L, приехавший сюда на поиски серийного убийцы, ни в коей мере не соответствовал профилю его жертвы. Он самым тщательным образом изучил город и его окрестности, отметив самые опасные районы, включая те, где в последний раз видели живыми восемь из одиннадцати убитых женщин. Это была обычная экскурсия. Никаких походов по барам, экспериментов с наркотиками или хотя бы ночных прогулок. Ему было шестнадцать лет, и он наизусть знал те правила, благодаря которым люди не попадают в беду. Или он только так думал, потому что если бы действительно знал эти правила, то не лежал бы сейчас лицом вниз, прижимаемый к полу машины, увозящей его неизвестно куда. Их было трое рядом, на заднем сиденье. Нога одного из них была прямо перед его лицом, вторая давила на верхнюю часть спины. «Начнёшь дурить, — сказали ему, когда запихнули в машину, и нога в тяжёлом ботинке красноречиво поднялась и опустилась, — и я сломаю твою тощую, цыплячью шею». Впереди сидели ещё двое, громко работала магнитола. Запястья L были стянуты за спиной липкой лентой, и иногда он чувствовал, как на них давит рифлёная подошва кроссовки. В машине с него сняли ботинки, и кто-то время от времени начинал зубоскалить над его босыми ногами. Периодически кто-нибудь из них пинал его. Ковровое покрытие на полу имело самый подходящий цвет, чтобы скрывать пятна крови, и L бы не удивился, если бы это было сделано намеренно. Он лежал неподвижно, считая повороты машины, фиксируя в памяти лица. Когда они неожиданно окружили его и напали, ему некогда было их разглядывать. Но он хорошо запомнил пятого, того, кто был сейчас за рулём. Цвет волос и глаз, предполагаемый рост и вес, черты лица, то, как изгибались его губы и звучало приветливое: «Эй, ты недавно здесь?». И улыбка в его голосе, когда дуло пистолета ткнулось L в спину. Дружелюбный местный житель, охотно готовый показать туристу окрестности. И, как отметил L, аккуратный водитель. Конечно, он не хотел бы, чтобы дорожная полиция заглядывала в салон. Свет полуденного солнца резко померк, послышался металлический лязг закрываемой гаражной двери. Когда ему позволили поднять голову, он увидел полутёмное помещение и практически нулевой шанс сбежать. Его выволокли из машины, ухватили по двое за каждую руку и потащили. Их главный шёл впереди, бряцая связкой ключей, чтобы отпереть дверь в дом, и L вспомнил, что ещё на улице приметил эту связку, прицепленную к поясу его джинсов. На одном из брелков было отчеканено имя, как на бейдже. Пока его тащили по ступенькам наверх и бросали на чёрно-белый, в шахматную клетку линолеум, он запечатлевал в памяти всё, что мог разглядеть. — Нравится, что видишь, дерьмо тупорылое? Он изогнулся, уставился в окружившие его лица, запоминая оставшихся четверых. И то, что он видел, ему не нравилось. Их главный потрошил его бумажник, перебирая наличные, банковские карты, поддельные документы. — Кей, — прочёл он. В мозгу L автоматически всплыло: Кей Эллис, родился в марте 1979, проживает в Лондоне. — Кей, — заржал кто-то. — Бабское какое-то имя. Ты что, баба, Кей? Странно, но L порадовался, что имя вымышленное — оскорбление не смогло задеть его. — А мы щас проверим, — они присели рядом с ним, по двое с каждой стороны, схватили за плечи, крепко прижали ноги и принялись стаскивать джинсы, а следом и трусы. Чья-то рука ухватила его там, внизу, и L не сумел сдержать резкого вздоха, лишь стиснул зубы, и воздух с шипением прошёл сквозь них. — Не, парень всё-таки. — Ну что, Кей, — вокруг загоготали, хотя в этом не было ничего смешного, — небось дома у тебя сплошной чай с плюшками? Некогда заниматься серьёзными вещами? Это ничего. Мы тебе всё покажем. Покажем ведь? Нестройным хором зазвучали согласные голоса. — Знаешь, даже если бы ты всё-таки сломал Джошу нос… Если бы… если бы он только это сделал, то смог бы, наверно, отвлечь достаточно, чтобы успеть сбежать… — …и разбил бы Дэну коленку… Если бы, если бы только… — …они всё равно тебе не отказали бы, потому что вот такие они классные ребята. Люди не наставляют на незнакомцев огнестрельное оружие, не связывают им руки и не увозят неизвестно куда только для того, чтобы преподать житейский урок. L, полуголый, со спущенными до лодыжек штанами, хорошо помнил, зачем они это делают. — Нет… Это прозвучало так иллюзорно, едва ли громче выдоха. Снова раздался дружный смех, его перевернули на живот. Быстрый взмах ножа, и липкая лента на запястьях оказалась разрезана. Её даже не стали сдирать полностью, оставили, как есть и связали ему руки над головой тонкой верёвкой. Придавленный их весом, стреноженный собственными джинсами, он не мог пинаться и лишь извивался, бездумно, бессмысленно, как пойманное в ловушку животное, и просил их, сначала тихо, но постепенно переходя на крик: — Нет. Не трогайте меня. Не трогайте. Перестаньте. Нет. Нет! Стойте! Не надо! — словно был хоть один шанс, что они прислушаются. Чья-то ладонь зажала ему рот, дёрнула назад, заставляя сильно запрокинуть голову: — Заткнись, тупой пидор! В поле его зрения появилась продолговатая деревянная планка с тремя металлическими кольцами, закреплёнными по краям и в центре. — Ладно, перестань, не пугай его слишком сильно. — Во-во, я хочу его слышать. Опять всё испортишь, как в прошлый раз. Ему вытянули руки вперёд, продели верёвку через центральное кольцо, закрепили. Кто-то прошипел на ухо: — Можно подумать, тебя никогда ещё в задницу не драли, сука! — Да ты глянь, какой он урод! Вполне может, что и не драли. — На такую образину, поди, не встаёт ни у кого. — Ага, кроме нас. «Я могу уничтожить вас, — думал L. — Могу засадить в тюрьму на такой срок, что вы до старости оттуда не выйдете». Но если они ему не поверят, то всё это продолжится. А если вдруг поверят, у них появится лишняя причина убить его потом. Ладонь убрали, и L закусил губу. Если он выживет, у него будут идентификационные данные. Имена, лица. С него полностью стянули штаны, раздвинули ноги. Дэн, которого он пнул в колено. Джош, которому заехал локтем по носу. Реддинг, имя на брелке. Вокруг каждой лодыжки обвилась верёвка, ноги развели шире. Обстановка гаража, кухни, описание машины… жаль, что он не разглядел номерной знак. К ступням тоже прижалось жёсткое дерево и холодный металл. Но всё это будет бесполезно, если его задушат, пристрелят, выбросят тело на свалку, зароют на заднем дворе. Кто-то включил музыку, прибавил громкость. Ватари мог бы успеть найти его, но L специально сделал всё, чтобы от него улизнуть. Он думал, что несколько часов вполне способен погулять один. Его футболку стянули через голову, и она дополнительными путами обмоталась вокруг запястий. По обнажённому телу засновали жадные руки. Их действия были слаженными и отработанными, он явно был у них не первой жертвой. И их ещё ни разу не ловили. Не было даже тени шанса, что крики услышат соседи. Его лучшая возможность сбежать давно была упущена. Дальнейшее сопротивление будет бесполезным и, скорее всего, губительным для здоровья. Возможно, даже фатальным. «Если я умру здесь, — думал L, — тот убийца останется на свободе. Если я умру…» — Мне нужно вернуться к пяти, — жалобно проныл он в пол. — Мне очень нужно! Дедушка меня убьёт, если я опоздаю… — Об этом можешь не волноваться, — сказал Реддинг, прижимаясь к нему. «Потому что ты намерен сам это сделать?» — Пожалуйста, мне правда нужно! — это попытка заронить в них зерно сомнения, намекнуть, что его будут искать, что есть тот, кто поднимет шум. — Он же позвонит… позвонит в полицию или… Он придал голосу истеричные нотки, давая понять, что боится полиции так же, как и они, если не больше. Это может сработать. Он читал статистику, изучал материалы подобных случаев. — Разрешите мне хотя бы позвонить ему! — Я же сказал, не волнуйся об этом, — теперь голос Реддинга звучал снисходительно, даже с юмором. Вот и пусть, пусть они все думают, что он просто дерьмо тупорылое. Пусть лучше так, чем они сочтут его слишком умным, слишком опасным, чтобы оставлять в живых. — Успокойся ты, мы со всем разберёмся, — вступил другой голос. — И деду твоему позвоним, не переживай. — Надо будет ему сказать, чтоб кормил внучка получше, а то выглядит, как чёртов мешок с костями. — Ничего, щас я его покормлю. — Нет, — снова едва слышно, бессмысленно, — пожалуйста… — Боже, да заткнись. Он заткнулся. Какое-то время его никто не трогал. Музыка сменилась рекламой. Их шаги приближались и удалялись, слышался стук переставляемой мебели, бряцание посуды, какие-то шорохи, обрывки разговоров и смех. L ждал, смотрел в пол и пытался сфокусировать взгляд так, чтобы различить молекулы, входящие в состав линолеума. Ему казалось, что он почти увидел их, когда кто-то начал пристраиваться сзади. Ещё один уселся на стул перед ним, схватил за волосы и потянул его голову вверх, заставляя вывернуть шею и посмотреть на каждого из них по очереди — так, словно его голова была отрублена, и её несли, как военный трофей. Привязанная к рукам доска заскребла по линолеуму, когда он с трудом приподнялся, неуклюже упираясь в пол широко расставленными коленями. Когда первый протолкнулся в него, L закричал — инстинктивно, не пытаясь сдержаться; он догадывался, что нет смысла разыгрывать стоицизм. Это приведёт лишь к тому, что они причинят ему ещё больше боли в попытке заставить его оправдать их ожидания. Он должен был сделать так, чтобы вероятность травм была минимальной, а шансы на выживание — высокими. Ухмылки на их лицах становились всё шире, и он закрыл глаза. — Теперь давай ты, — голос первого перекрыл громкую музыку и крики боли. Хватка в волосах стала крепче, его ткнули лицом между ног второго. Он не открывал глаза, его голос стал приглушённым, щёки — мокрыми. Они оба по очереди насаживали его на себя, с каждым разом всё глубже, и он кричал в агонии от движений первого, только чтобы в следующее мгновение начинать давиться вторым. А потом… потом… — О, да! — Я знал, что сучке это понравится! Просто физиология. Всё это. Обычная физиология, втолкнули-вынули, и непроизвольная реакция его тела. L никогда не понимал особой стигматизации этого процесса. Он много читал об этом, он досконально всё изучил и потому знал, что нельзя позволять происходящему влиять на себя. А может, он только думал, что знает, потому что это всё равно влияло и в один безумный момент ему захотелось откусить собственный возбудившийся отросток даже больше, чем разорвать те, что проникали в него. Иррационально, да, но тогда ему казалось, что именно в этом кроется корень его столь же иррационального унижения. Он слышал собственный голос, пытающийся что-то говорить, умолять, слышал их глумливый смех, сопровождающий все его бесполезные попытки. «Я их уничтожу. У них будут максимальные сроки, и они на своей шкуре проверят все жуткие слухи о тюрьмах. А потом их казнят где-нибудь в пустыне, через повешение, и верёвка будет слишком коротка для того, чтобы они свернули шеи. Они долго будут задыхаться, и обгадятся, и… и…» «Если только я проживу так долго». Кто-то дотронулся до его лица, провёл большим пальцем по закрытым векам, размазывая влагу. L услышал свой всхлип, родившийся где-то глубоко в горле, там, куда они ещё не добрались. «Не доставляй им такого удовольствия. Нет. Доставь им удовольствие. Дай им то, чего они хотят. И тогда я тоже получу то, что хочу. Все останутся в выигрыше», — сказал он себе. Но в этот момент выигрывали только они. Любой достаточно крупный преступник, не задумываясь, убил бы тысячу раз за одну только возможность сделать то, что делали сейчас они — поймать его, схватить L и заполучить в свою полную власть. «Нет», — подумал он, когда первый из них эякулировал и отодвинулся. Нет, неправда. У них был только Кей Эллис, нескладный, растяпистый британский турист, чей день рождения в марте, и, следовательно, ему сейчас семнадцать лет, чей дедушка прибьёт его, если он опоздает. У них был только Кей Эллис, связанный и испуганный, в слезах, со спермой в горле и с ещё большим её количеством, стекающим по бёдрам и, вероятно, окрашенным кровью. Кей Эллис не хотел умирать, но если бы умер, никто бы по нему особенно не горевал. Просто так уж вышло, что выживание детектива L оказалось напрямую связано с выживанием этого мальчика с цыплячьей шеей, тощим телом и дерьмом вместо мозгов. Кей Эллис был бы раздавлен. Он хранил бы в себе архаичные, благоговейные представления о потере девственности и решил бы, что всё это случилось из-за какого-то его недостатка, его ошибки, его слабости. Кей Эллис стыдился бы, он думал бы, что лучше кастрирует себя, чем ещё хоть раз позволит себе возбудиться. Кей Эллис, презирая себя за кажущуюся трусость, подчинялся бы их липким рукам и поцелуям, впитывал бы их смех и издёвки, и они оседали бы в нём гораздо глубже, чем ему бы хотелось. Кей Эллис безвольно лежал бы на спине, когда его переворачивали, позволял бы задирать и сгибать свои ноги, словно сделанный из податливой белой глины, и оставался бы неподвижным, пока другие занимали свои места. Он сбился со счёта, сколько раз это было, но определённо больше пяти. Ни один из них не удовлетворился быстро. Его брали на кухонном столе, наклоняли над барной стойкой, уносили в спальню и вжимали лицом в матрас, едва не удушив простынями, а потом скидывали на пол и он, стоя на коленях, отсасывал следующему, сидящему на краю кровати. Ему освобождали запястья и лодыжки только затем, чтобы связать снова, но уже по-другому, и в какой-то момент футболка пропала с его рук. Кусок липкой ленты то заклеивал ему рот, то снова отдирался, в зависимости от того, сколько криков и стонов они хотели от него во время каждого раза. И когда скотч убирали, он умолял их, умолял, чувствуя жгучий стыд, но вытесняя его из себя до более подходящего времени, когда можно будет спокойно позволить ему себя поглотить. Кей Эллис продолжал хранить в себе крупицу надежды на то, что сумеет воззвать к некоей их эфемерной человечности. Ответом ему был лишь издевательский смех, но, возможно, его попытки были не такими уж бесплодными, потому что, когда всё закончилось, он всё ещё дышал. Его скомканные, сваленные в кучу вещи придвинули к нему, и он неуклюже, механически принялся натягивать на себя футболку, джинсы и ботинки, стараясь не думать о том, как они запачкаются, осквернятся от соприкосновения с его кожей. В автомобиле, на полу возле переднего сиденья валялись полотенца, и он скорчился на них жалким комочком. Реддинг швырнул ему бумажник и спросил, где живёт его дед. L назвал отель. — Эй, я, пожалуй, приеду в Лондон, — сказал Реддинг. — На летние каникулы. Разыщу тебя. L услышал собственное жалобное хныканье. Реддинг хмыкнул, помолчал несколько минут. — Знаешь, — снова заговорил он, ведя машину по очередному кругу, — на случай, если у тебя возникнет дурацкая мысль обратиться в полицию, тебе всё равно никто не поверит. Ты же это понимаешь? L молча качнул головой, соглашаясь, что да, конечно же, никто ему не поверит. Реддинг высадил его в двух кварталах от отеля. На мгновение L испугался, что сейчас рухнет на землю без сознания, но сумел удержаться на ногах, привалился к фонарному столбу и запомнил номер уезжающей машины. Ещё раз перебрав в памяти все черты этого улыбающегося, лживого лица, он повернулся и медленно побрёл прочь. Он представлял, что с каждым шагом сбрасывает с себя опоганенный слой кожи, как линяющая змея, и тот сухой шелухой остаётся на тротуаре. Он старательно убеждал себя, что ему поверят, потому что он L, только L и никто другой.***
Когда L сдал полиции искомого убийцу, он также предоставил им информацию о пяти насильниках в возрасте от семнадцати до двадцати лет. Они действовали группой и за последние два года уже несколько раз совершали нападения. Среди их жертв числились: заикающаяся девушка, подросток, плохо говорящий по-английски, ещё одна девушка, славящаяся некоторой неразборчивостью в связях, парнишка в инвалидной коляске и, наконец, юный турист из Англии, приехавший со своим дедушкой на каникулы. L объяснил, что решил заняться этим делом на досуге, пока нет чего-то более масштабного, тем более что, по его мнению, полиции не помешает помощь в сборе информации. Он полунамёками упомянул абстрактных богатеньких родителей и некоторых сотрудников полиции, сидящих у них на прикорме. Он задавался вопросом, не придётся ли перекупать их, чтобы заставить действовать, но оказалось, что для этого достаточно было высказать им завуалированный упрёк. Кей Эллис, к сожалению, повесился через неделю после возвращения домой (и обвинение, и защита играли на этом факте, как могли), но большинство других жертв удалось убедить дать показания. Дело не получило широкой огласки и было слишком низкопрофильным для того, чтобы L мог позволить себе выступать в суде или проявлять пристальный интерес к процессу, не привлекая внимания, но Ватари присылал ему все бумажные и видео материалы, исправно снабжал сладостями и часто спрашивал, всё ли у него в порядке. L неизменно отвечал: «Да». Процесс вышел долгим и запутанным, но в конце концов все пятеро получили максимальные сроки. Не смертный приговор, конечно, но хоть что-то. Дело было закрыто и убрано в архив. L не видел смысла зацикливаться на раскрытом деле, к тому же таком незначительном. L не касались такие вопросы. Он не позволял им касаться себя. Семь с лишним лет спустя, лёжа в постели рядом с Лайтом Ягами, глядя на его невинное лицо и ясную улыбку, чувствуя металл на запястье, он вдруг подумал, что вместо того, чтобы сбросить с себя грязную кожу, он нарастил поверх неё новую, ещё более толстую. Но, какой бы толстой она ни была, она не могла защитить его от того, что уже находилось под ней. Скорее даже, толщина этого внешнего слоя лишь усугубляла его внутреннее состояние. «Но, — подумал L, разглядывая парня, который был таким же великим притворщиком, как и он сам, — едва ли сейчас подходящее время вскрывать всё это, чтобы подпустить кого-то к себе».
