Самый безнадежный случай

Кто бы из медиков ни был опрошен, каждый, не сговариваясь, подтвердит: приемное отделение городской больницы — это вечный ад из адреналина, истошных криков и брызгов крови. Ад, пропитанный едким запахом антисептика, страхом и тяжелым перегаром. Место, от которого открещивается любой, причастный к медицине, — от седого хирурга до зеленого практиканта. Но для Чуи Накахары, врача-терапевта приемного отделения, этот хаос стал стихией. Одним взглядом он оценивал тяжесть состояния, одним точным движением останавливал панику. Перед его спокойной, ледяной волей трепетали медсестры, а коллеги испытывали смесь уважения и страха. Его ценили за стальные нервы и золотые руки, его авторитет казался незыблемым.

До того самого дня

***

Дежурство обещало быть долгим и нервным. Смена у Накахары Чуи началась с трёх ДТП подряд, после поступила пожилая женщина с гипертоническим кризом, а под занавес – драка в баре с ножевыми ранениями. К двум часам ночи адреналин в крови врача сменился свинцовой усталостью, оседая тяжестью в костях. Он стоял в ординаторской, пытаясь заставить дрожащие от перенапряжения пальцы открыть банку энергетика, когда в кабинет вдруг ворвался знакомый гулкий гомон. — Накахара-сан! Срочно! Огнестрельное, правое плечо, потеря крови значительная! Чуя едва не выронил банку из рук и пулей рванул ко входу, на ходу натягивая новые перчатки. Его мозг уже переключился в режим холодного, чёткого алгоритма: вызвать хирурга и реаниматолога, если все плохо, оценить состояние по ABCDE, наложить давящую повязку, снять жгут, провести инфузионную терапию, а дальше как пойдет… В дверь вошли двое крепких мужчин — сотрудники скорой помощи. Чуя быстро переговорил с ними, узнав когда все произошло, какие препараты ему вводили, и попутно записывая все в историю болезни, пока медсестра — звали ее Хигучи — вызывала хирурга — реаниматолог, благо, не понадобился, ведь пациент был, на удивление, в сознании. Все было не так плохо, как казалось изначально. Зафиксировав переданную «скорой», информацию Накахара переключился, наконец, на пациента. На каталке лежал мужчина в нелепом для криминальной разборки наряде: бежевый плащ поверх тёмного костюма, из-под которого выглядывал белый шарф. Всё это было щедро залито тёмной, почти чёрной кровью, а на верхней трети правого плеча был наложен жгут. Но лицо пациента… Лицо было поразительно спокойным. Белое, как полотно — неясно, была ли это его природная бледность, или это было следствием большой кровопотери —, с тонкими чертами, оно выражало скорее любопытное отрешённое наблюдение, нежели страх или боль. Большие карие, практические черные глаза встретились с взглядом Чуи, и в них мелькнула странная искорка — нечто среднее между признательностью и азартом. — Ну что, доктор, — голос у мужчины был хриплым и уставшим от слабости, но в нём  звучали нотки напускной игривости, — похоже, мне сильно не повезло. Или повезло, раз я попал именно к вам? — Молчите и не двигайтесь, — холодно отрезал Чуя и даже не взглянул на него: его пальцы уже летали, оценивая рану, плечо выше места входа пули. Рана была аккуратной, локализовалась на передней поверхности правого плеча, входное отверстие маленькое, с рваными краями, но кровью была пропитана практически вся правая половина туловища. Значит, тут явно задело сосуд. В голове сразу, словно притча пронеслось: состояние - средней тяжести, сознание - вроде как ясное, если хватает сил на колкости.. положение пассивное, телосложение астеническое… — Глупо шутить, когда вы в таком плачевном состоянии, — Чуя щелкнул авторучкой. — ФИО. — Ой, доктор, а вы суровы, — с наигранной обидой прошептал пациент, закинув голову на подушку и слегка поморщившись. — Осаму Дазай. Но для вас — просто ваш самый безнадежный случай. Накахара мысленно закатил глаза. До чего же бесячий попался… — Где болит? Покажите, куда точно стреляли, — отчеканил Чуя, намеренно игнорируя сказанное пациентом. — Прямо здесь… — Дазай слабо кивнул в сторону правого плеча и драматично приложил тыльную сторону ладони ко лбу, изображая вселенское страдание. — Чувствую себя, как неправильно проколотый холст. Очень болит! Может сделаете мне укольчик, о, прекрасный доктор?… — Уколы делает медсестра, а я врач, — фыркнул Чуя, уже начиная раздражаться, и крепко сжал пальцами запястье пациента, а затем провел ногтем по его ладони, тем самым оценивая неврологический статус. — Чувствуете пальцы? Пальцы на правой руке слабо, но послушно пошевелились. — Ощущение такое, будто отлежал руку, но ваше прикосновение… о, да, прекрасно чувствую. Холодные пальцы, доктор. Вам стоит согреться. «Спасибо за заботу», — мысленно огрызнулся Чуя, аккуратно отрезая одежду вокруг ранения.  — Аллергия есть? Принимали ли что-нибудь? — Никаких аллергий. Из принятого — только разочарование в человечестве и чашечку эспрессо часов шесть назад. А вас как зовут, мой грозный спаситель? Хочу знать имя моего ангела-хранителя. В ответ Чуя лишь резко надавил на место выше раны, заставив Дазая наконец вздрогнуть и стиснуть зубы. — Накахара. И если вы не прекратите так глупо шутить, я стану вашим личным демоном-анестезиологом без анестезии. Он собирался дать указания медсестре наложить уже, наконец, давящую повязку, когда тихий шорох за спиной заставил его обернуться. В дверях, скрестив руки на груди, стоял Акутагава Рюноскэ — тот самый хирург, которого вызвала медсестра. Его темные волосы, собранные в низкий хвост, и безупречно белый халат контрастировали с полумраком коридора за спиной. Выражение лица было невозмутимым, даже несколько уставшим, но в серых глазах читалась привычная, хирургическая острота наблюдения. — Рюноскэ! — Чуя кивком указал на рану. — Огнестрельное, правое плечо. Задет, скорее всего, лучевой нерв, и, наверное, ветвь плечевой артерии, но магистральный сосуд цел. Жгут наложили вовремя, но сейчас уже можно снять. Акутагава молча подошел и, игнорируя неформальное обращение Накахары, склонился над каталкой. Его холодные пальцы повторили манипуляции Чуи — осмотр, оценка пульса, пальпация. Взгляд хирурга был безжалостно объективным, будто он рассматривал не человека, а сложный механизм со сломанной деталью. — Состояние стабильное. Подвижность пальцев есть? — спросил он тем же ровным, бесстрастным тоном. — Слабая, но есть, — отозвался Чуя. — Аллергий нет, сознание ясное, хоть и… — Он бросил раздраженный взгляд на Дазая, который наблюдал за ними с преувеличенным интересом. — …хоть и неадекватное. — Я всегда адекватен в присутствии красивых рыжих мужчин, — вздохнул Дазай, с легкой ухмылкой глядя на Чую. Акутагава проигнорировал его полностью, как будто не услышал. Он выпрямился, обращаясь к Чуе. — Нужна операция. Нерв, вероятно, контужен, нужно ревизовать, возможно, сшить. Срочно на стол. Четвертая операционная свободна? — Да, — кивнула медсестра Хигучи, уже приготовив всё необходимое для транспортировки. Акутагава бросил короткий взгляд на медсестру, затем снова на пациента. — Накахара-сан, позовите анестезиолога для премедикации. Срочно. — Он развернулся, чтобы дать указания медсестре, но на полуслове замер. Его взгляд упал на кисть левой руки пациента, торчавшую из-под простыни. На бледном, почти прозрачном запястье, поверх вен, зиял старый, неаккуратный, глубокий шрам. Акутагава замер на секунду, его глаза сузились. Чуя, следуя взгляду коллеги, тоже увидел шрам. Что-то внутри него ёкнуло — не профессиональный интерес, а что-то иное, темное и липкое. Знакомое. Он видел такие шрамы раньше, в других отделениях, на других запястьях. Но на этом, казалось, позитивном пациенте, с этой язвительной улыбкой, которую то и дело хотелось стереть с его красивого лица… — Интересные художества, — сухо констатировал Акутагава, прервав молчание. В его голосе не было ни осуждения, ни сочувствия. Только констатация факта, как диагноз. — Психоз? — Он задал вопрос скорее в пространство, но адресовал его, кажется, Чуе. — Не знаю, — честно ответил Чуя, отводя взгляд. Его собственная усталость навалилась с новой силой, теперь отягощенная этим неожиданным открытием. — Не спрашивал. — Справедливо, — прошептал Дазай, и его голос вдруг потерял всю игривость, став плоским и пустым, как дно колодца. — Ничего не спрашивайте. Лучше просто… сделайте свое дело, доктора. Акутагава кивнул, как будто получил все необходимые ответы. — Хигучи, везите в четвертую операционную. — О нет! Скажите, Накахара-сан, я умру? Я боюсь общей анестезии! — вдруг вскрикнул Дазай, вновь натянув на себя маску шута и изображая театральный испуг. — Не переживайте, анестезия будет местная, — за него ответил Акутагава, снимая с рыжего терапевта это тяжкое бремя. Чуя сжал челюсти. Что-то в этом пациенте — в этой неестественной бледности, контрастирующей с ядовитой игривостью, в этом взгляде, слишком проницательном для человека, теряющего кровь, — выводило его из себя. Он привык к страху, к агрессии, к истерике. Но не к этому… спектаклю.

***

Пока медсестры и санитары бережно перекладывали Дазая на каталку для транспортировки в операционную, Чуя быстро заполнял документацию. Его взгляд упал на личные вещи пациента, аккуратно сложенные в прозрачный пакет: пропитанная кровью перчатка, ключи, кошелек, телефон. И маленькая, потёртая книжечка в кожаной обложке. На корешке золотом было выгравировано: «Полное руководство по суициду». Ледяная волна прокатилась по спине Чуи. Он на мгновение замер, уставившись на книгу. Потом резко отвёл взгляд, будто обжёгшись. Не твоё дело, — сурово сказал он себе. Ты — терапевт в приемнике. Ты осмотрел рану. Остальное — не твоя забота. — Накахара сан, — окликнула его Хигучи, — вы закончили с бумагами? Чуя кивнул, отрываясь от стола. Он хотел было уйти в ординаторскую и наконец-таки дать себе отдохнуть, но почувствовал легкое прикосновение к тыльной стороне ладони. Холодные кончики пальцев пациента — Дазая — едва коснулись его кожи, заставив невольно вздрогнуть. — Доктор Накахара, — прошептал Дазай, и в его карих глазах, устремленных на Чую, снова вспыхнула та странная искра, но теперь в ней было что-то настойчивое, почти требовательное. — Вы обещали стать моим демоном. Не забудьте об этом. Прежде чем Чуя успел что-то ответить, каталку резко тронули с места. Медсестра Хигучи, бледная от напряжения, повела пациента в сторону лифтов, ведущих в операционный блок. Чуя остался стоять посреди приемной, чувствуя, как по спине пробегают мурашки. На тыльной стороне ладони, где коснулись те ледяные пальцы, будто осталось пятно холода. В ушах звенела тишина, наступившая после отбытия каталки, и эхом отдавались два голоса: ледяной, безличный тон Акутагавы и этот странный, двусмысленный шепот пациента.

«Не забудьте».

Операция прошла успешно. Спустя трое суток Осаму Дазая выписали, ведь заживало на нем все, как на собаке. Чуя, благо, не был его лечащим врачом, и поэтому и не пересекался с ним от слова совсем. В целом, он и забыть-то забыл об этом, так скажем… неординарном пациенте, списав все на очередной криминальный инцидент, которых в их районе хватало. Пока спустя неделю не произошло новое поступление. — Накахара-сан! Скорая на подходе, третий въезд! — крикнула медсестра Хигучи, проносясь мимо с пачкой стерильных бинтов. — Принял, — устало бросил Чуя, не отрываясь от монитора. Шестнадцать непрерывных часов дежурства с полной запарой дают о себе знать свинцовой тяжестью в висках. — Что везут? — Мужчина, около тридцати. Жалобы на острую, невыносимую боль в области… совести. Чуя резко замер и с нескрываемым раздражением медленно повернулся, уставившись на Хигучи пустыми, выгоревшими за тяжелую смену глазами. — В области чего? — Совести… — без тени улыбки повторила медсестра. — Диспетчер так передала. И пациент просил передать лично вам: «Скажите рыжему ангелу-хранителю, что его любимый пациент возвращается». По лицу Чуи пробежала судорога раздражения. В голове моментально всплыл образ кареглазого брюнета в окровавленном плаще с нахальной улыбкой на лице, который четко запечатлелся в подкорках его памяти, а в глазах застыло лишь одно имя… Осаму Дазай. Когда каталку внесли, Чуя сначала подумал, что это чья-то неудачная шутка. На носилках, накрытый до подбородка простыней, лежал он, мужчина с каштановыми волосами и печальными карими глазами. Мужчина по имени Осаму. Он был бледен, губы его слегка подрагивали, а одна рука изящно покоилась на груди, прямо над сердцем. Ни следов травмы, ни крови, ни явных признаков страданий, кроме этой театральной позы. — Не может быть… — сквозь зубы процедил Чуя, чувствуя, как в нем с геометрической прогрессией вскипает неконтролируемая агрессия. Какого хера он тратит его драгоценное время на подобные выходки?! — О, доктор Накахара, вы меня помните! — радостно выдохнул Дазай, тут же меняясь в лице. — Какая честь! А я думал, я для вас просто один из многих. — Вы для меня — статистика, которая портит мои показатели по числу повторных госпитализаций, — раздраженно бросил Чуя, чувствуя, что его терпение вот-вот лопнет. — Говорите, что на самом деле случилось? Томный вздох сорвался с губ Дазая. Подняв к потолку тоскливый, почти щенячий взгляд, он безвольно уронил руку на лоб. Пальцы вцепились в пряди волос и, будто с усилием, драматично откинули челку назад.   — Боль пронзает меня насквозь. Накахара-са-а-ан, — он простонал это, по ощущениям, почти плача. — Я, кажется, умираю от экзистенциальной тоски. В воздухе повисла напряженная пауза. Санитары переглядывались. Хигучи нервно прикусила губу. Чуя медленно, с устрашающим спокойствием, подошел к каталке. Он всем своим нутром излучал ауру всепоглощающей ярости. Казалось, сама тень за его спиной сгустилась и потянулась к неподвижному телу на каталке. Воздух стал таким густым, что, казалось, его можно было резать ножом. Даже отдаленный гул города за окном будто стих, затаив дыхание вместе со всеми в этой комнате. Взгляд Чуи, холодный и острый как лезвие, скользнул по бледному лицу напротив. — Жалобы? — спросил он ледяным тоном, и эта фраза прозвучала невероятно громко в поглощающей, давящей тишине. — О, с чего же начать… — мужчина приподнялся на локте, и его взгляд внезапно стал живым, насмешливым. Кажется, он совсем не замечал недоброжелательного настроя врача. — Тошнота от бессмысленности бытия. Головокружение от одиночества. И острая, колющая боль здесь, — он ткнул пальцем в грудь, — когда я осознаю, как мало в мире по-настоящему искренних людей. Например, врачей. — Соматику, — не моргнув глазом, потребовал Чуя. — Давление, температура, где именно болит, характер боли. — Давление, наверное, низкое. От безнадеги. Температура души — абсолютный ноль. А болит… везде и нигде. Только ваш профессиональный взгляд может локализовать эту агонию. Чуя щелкнул ручкой. — Осмотр показал явные признаки острого придуривания, — отчеканил Чуя, записывая. — Лечение: выпить стакан воды, взять себя в руки и освободить место для реальных больных. Выписан. Он развернулся, чтобы уйти, но голос Дазая остановил его, потеряв всю театральность и став на удивление тихим и плоским: — А что, если я не притворяюсь? Чуя обернулся. Их взгляды встретились. И на секунду в этих карих глазах он увидел не шута, а пустоту — ту самую, про которую тот говорил. Ту самую, которая бывает у людей на краю. Та, которую Чуя, к своему ужасу, научился распознавать с первого взгляда. Накахаре невольно вспомнился шрам на запястье и маленькая книга в кровавом целлофановом пакете его личных вещей. Он стиснул зубы. Проклятая врачебная этика. Проклятое чутье. — Хигучи, — рявкнул он. — Уложите пациента в третью палату. Снимите ЭКГ, возьмите стандартные анализы. Полный осмотр. — О, доктор! — лицо Дазая снова озарилось сияющей, фальшивой улыбкой. — Я знал, что вы спасете меня! Он думал, что на этом всё и закончится. Ошибался. На следующий день Дазая выписали, но в ту же ночь привезли с «подозрением на провал в четвертое измерение», потому что он «потерял три часа из памяти, а когда пришел в себя, в руке уже был букет желтых тюльпанов». Букет, к слову, он вручил Накахаре со словами «не пропадать же добру!». Чуе очень хотелось избить его этими же цветами. Но он не стал. Этика. На третий день — «ощущение, будто желудок пытается спрятаться в пятом грудном позвонке». Осмотр, естественно, ничего не показал. На четвертый — «звон в ушах, похожий на звук разбивающегося одиночества». К пятому дню Чуя узнавал скорую, которая привозила Дазая, по звуку сирены. К шестому — медсестры начинали хихикать, как только видели его в дверях. А к седьмому, сегодняшнему, рыжий терапевт был готов сам вызвать «скорую», но уже для себя, с диагнозом «острое желание придушить навязчивого пациента». Каждый раз — вызов скорой. Каждый раз — требование лично к Накахаре. И каждый раз Дазай приезжал к нему с нелепой, вычурной жалобой, а потом, пока врач, краснея от ярости, тыкал в него стетоскопом, вел разговоры ни о чем. Расспрашивал о работе, о музыке, о том, почему Чуя выбрал медицину. И каждый раз за этим абсурдом, будто за глянцевой ширмой, Чуя улавливал тот самый проблеск настоящей, немой тоски. И это бесило его еще больше, потому что вынуждало быть профессиональным. Проводить осмотры. Исключать реальные, хоть и маловероятные, патологии. А Дазай этим пользовался, наслаждаясь всецелым вниманием и доводя Чую до белого каления. Каждый раз, после того как Чуя, скрепя сердце, выписывал его с чистейшей картой, он выносил один и тот же вердикт: «Здоров. Уходите». И каждый раз Дазай уходил с театрально-скорбным видом, бросая на прощание какую-нибудь дурацкую фразу: «До завтра, доктор! Надеюсь, моя печень не взбунтуется против несправедливости этого мира!» «Берегите свои чудесные руки, Чуя-сан! Мир нуждается в их исцеляющей силе!» «Вы сегодня особенно прекрасны, когда злитесь! Прямо как разъяренный рыжий карлик!» А Чуя в ответ только мрачнел. Его знаменитое спокойствие явно давало трещину. Он ловил себя на том, что в перерывах нервно смотрит на вход, ожидая появления длинной фигуры в песочно-бежевом пальто. Эта назойливая муха довела его до точки кипения. Неделя этого цирка истощила терпение Чуи до предела. Его нервы были натянуты, как струны, а образ этого навязчивого, красивого идиота в плаще преследовал его даже во сне. Он поклялся, что в следующий раз вышвырнет Дазая физически. И вот наступил тот самый день, седьмой по счету. Чуя не спал нормально две ночи, разрываясь между сложным дежурством и бумажной работой. Единственной светлой точкой в этом аду был предстоящий обед — первая за сегодня возможность что-то запихнуть в желудок. Он уже видел перед собой спасительную чашку с лапшой, ощущал ее скудный, но такой желанный аромат… И тут в дверях появился Акутагава. — Опять твоего на скорой привезли. Ждет тебя. Говорит, если не придешь прямо сейчас, нажрется ношпы, — констатирует Рюноскэ, облокотившись плечом об дверной проем со сложенными на груди руками, а Накахара на это только раздраженно цыкает. И почему этого придурка притащило сюда именно сейчас? — Дайте ему аскорбинок, у меня обед, — Чуя, фыркнув, машет рукой, мол, делайте что хотите, только меня не трогайте, и заливает кипятком лапшу быстрого приготовления. Собственные нервные клетки и уже сворачивающийся в трубочку от голода желудок ему гораздо дороже какого-то там больного на голову идиота. Акутагава даже не сдвигается с места, и Накахара всем своим нутром ощущает, как тот сверлит его спину тяжелым взглядом. — Чуя. — Что? — У тебя обед только через пятнадцать минут. — И что с того?! — мгновенно вскипает Чуя, стукнув обеими ладонями по столу и вскочив с места, — Ты предлагаешь мне пойти к этому ублюдку, чтобы он мне снова пожаловался на то, как ему хреново и в сотый раз попросил его осмотреть? Ну уж нет, лучше потрачу свое драгоценное время с пользой и поем наконец! — Накахара садится за стол так же резко, как из-за него встал, и раздраженно хватает палочки, проронив тихое «блять», когда вспоминает, что забыл снять халат. Рюноске вздыхает. — Я прекрасно понимаю что Дазай весьма… Сложный пациент, но ты, Чуя, должен помнить о таком понятии, как врачебная этика. — Да срать мне хотелось на эту этику! — Он рычит и с размаху кидает несчастные палочки куда-то в стену, — Рюноскэ, он меня уже неделю изводит! Неделю! Будь ты на моем месте, оставался бы ты столь спокоен?! — К сожалению, абсолютно с любым пациентом нужно сохранять спокойствие. Это наша работа, Чуя, — невозмутимо отвечает Акутагава, подбирая брошенные палочки с пола. — На твоем опыте и не такие будут, поверь мне, поэтому прямо сейчас ты идешь к нему и максимально доходчиво объясняешь, что осмотр ему больше не требуется. Акутагава быстро всполоснул палочки под струей воды из-под крана, после чего положил их обратно на стол перед Чуей. Тот тяжело выдохнул, сгреб пальцами ярко-рыжие волосы и, бормоча проклятия под нос, с силой оттолкнулся от стола. — Ладно! Ладно! Но если он снова начнет свое «ай, доктор, у меня здесь колет», я не ручаюсь за себя! Он сорвал халат и швырнул его на спинку стула, после чего маршем направился к приемному покою. По дороге Чуя мысленно перебирал аргументы, как выставить этого Дазая за дверь раз и навсегда. Сердечных патологий нет. Хирургических — ноль, не считая недавнего огнестрела. Неврология после трех обследований — идеальна. Оставался только один диагноз: «синдром хронической придурковатости с острым дефицитом внимания». Лечению не подлежит. За ширмой в третьей палате он и застал «пациента». Дазай Осаму, вопреки драматическим сообщениям о но-шпе, сидел на кушетке, свесив ноги, и с видом полнейшего блаженства пил яблочный сок через трубочку. На нем были чьи-то чужие, явно не по размеру, бумажные тапочки, а больничный халат был наброшен поверх его собственного плаща. Увидев Чую, его лицо моментально просияло и озарилось театрально-радостной улыбкой. — Чуя-сан! Вы пришли! А я уже начал терять надежду и думал, что придется прибегнуть к крайним мерам, — он потряс почти полным блистером но-шпы, который держал в другой руке. — Отдай! — рявкнул Накахара, выхватывая упаковку. — И что на этот раз? Опять «загадочная боль в левом мизинце, отдающая в пятку»? Или, может, «ощущение, будто желудок хочет сбежать через пищевод»? — О, сегодня кое-что новенькое, — Дазай положил сок на тумбочку и приложил ладонь к груди с трагическим видом. — Здесь, в области сердца… Пустота. Просто ледяная, всепоглощающая пустота. И только когда я вижу ваше разъяренное, но такое прекрасное лицо, доктор, она на миг заполняется теплом. Чуя замер, сжимая в кулаке блистер таблеток так, что пластмасса хрустнула. Он сделал шаг вперед, его голубые глаза сверкали холодным яростным огнем. — Слушай сюда, мумия. У меня есть реальные пациенты. С реальными кровотечениями, инфарктами и аппендицитами. Им нужна моя помощь, а каждый божий день ты воруешь мое драгоценное время вот уже неделю. Ты здоров. Здоров как бык. Понимаешь? Дазай не смутился. Наоборот, его карие глаза заиграли любопытством. — А как вы можете быть так уверены, милый доктор? Может, это редкая, неизученная болезнь? Она проявляется только в вашем присутствии. Возможно, вам стоит… наблюдать за мной чаще. Ну, для чистоты эксперимента. После вашей смены, например, за ужином. Это было уже слишком. Чуя наклонился, уперся руками в кушетку по обе стороны от Дазая, заключив того в ловушку. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. — Вот мой окончательный диагноз, Осаму, — прошипел Накахара, и имя, сорвавшееся с его языка, прозвучало как личное оскорбление. — У тебя острая форма одиночества, осложненная маниакальной потребностью привлекать внимание. Лечится просто: найди себе хобби, друзей или психотерапевта. Но перестань ездить на «скорой»! В следующий раз я лично выпишу направление в психиатрическое отделение. И поверь, их смирительные рубашки тебе очень не понравятся. Вдруг Чуя почувствовал укол стыда за брошенные в порыве агрессии слова. Ну и какой черт его дернул сказать это, зная, что на самом деле у Дазая на душе? Он нервно отстранился, надеясь  на ответную издевку, смущение или новый спектакль, ну хоть что-нибудь... Но Дазай лишь замолчал. Его насмешливый взгляд потух, уступив место чему-то более пристальному и… уязвимому? Уголки его губ дрогнули, но не сложились в улыбку. Он просто смотрел на Чую, и этот внезапно серьезный, почти обнаженный взгляд заставил врача пристыдиться еще больше. — Хобби… друзья… — тихо, почти задумчиво повторил Дазай. Потом его взгляд снова стал игривым, но теперь в этой игривости чувствовалась какая-то вымученность. — А что, если мое хобби — это изучение работы приемного покоя? А мой новый друг — злой, но очень заботливый доктор с волосами цвета заката? Чуя зажмурился. Чувство вины — тупая, неприятная тяжесть — начало шевелиться у него под ложечкой, отбирая аппетит. Он отвернулся и грубо швырнул в сторону Дазая его собственные ботинки, которые валялись под кушеткой. — Одевайся. Выписываю. И если завтра ты снова здесь появишься — неважно, на «скорой», такси или приползешь на четвереньках — я вылью тебе на голову весь запас йода из аптечки и лично передам твои координаты санитарам. Ясно? — Как прозрачный весенний лед, — покорно ответил Дазай, начиная обуваться. Но когда Чуя уже собирался уходить, он снова услышал его голос, на этот раз без привычной слащавости: — Накахара-сан? Чуя обернулся, не в силах подавить раздражающее любопытство. — Что еще? — А что вы едите на обед? Тот, что у вас сейчас сорвался. Чуя аж подпрыгнул от возмущения. — Да какая тебе, блять, разница?! — Просто интересно. Доктор, который кричит на пациентов и кидается палочками, наверное, питается чистым адреналином, — Дазай встал, поправил плащ. Его улыбка стала чуть менее натянутой. — Лапша быстрого приготовления — ужасный выбор. Она убьет вас раньше, чем какой-нибудь недовольный пациент. — Убирайся! — прогремел Чуя, указывая пальцем на выход. Дазай послушно зашагал к двери, но на пороге задержался. — До завтра, доктор. — Не до завтра! Не смей сюда больше соваться, ясно?! Дверь закрылась. В приемном покое воцарилась тишина, нарушаемая только привычным гудением аппаратуры. Чуя тяжело опустился на стул возле пустой кушетки. Он выдохнул, чувствуя себя так, будто только что провел сложнейшую операцию. А на душе скребло странное, непонятное чувство. Не просто облегчение. Скорее… досадливое беспокойство. «Идиот, — мысленно прошипел он, глядя на дверь. — Просто идиот». Но почему-то в этот раз предостережение о плохом обеде звучало в его ушах не как насмешка, а как... забота? Чуя тряхнул головой, отгоняя дурацкие навязчивые мысли. Он встал и пошел в сторону своего кабинета, к своей остывшей лапше. По дороге его взгляд случайно упал на блистер но-шпы, который он все еще сжимал в руке. С пластика на него смотрели аккуратно выдавленные таблетки. Все до одной. Ледяная волна прокатилась по спине Чуи.