Самый безнадежный случай

Чуя стоял, застыв, словно мраморная статуя, и несколько долгих секунд не моргая смотрел на пустой блистер в своей руке. Четкие круги таблеток, аккуратно вдавленные в фольгу, смотрели на него как слепые глаза. Целый блистер. Все до одной. Его собственные слова — яростные, грубые, брошенные в запале — вернулись и ударили его по затылку с ледяной ясностью. «До завтра, доктор.» Гнетущее, липкое предчувствие сдавило горло Чуи. Он резко развернулся и побежал ко входной двери, распахивая ее и выбегая на улицу. Ночной холод тут же прошиб до костей, но его это не волновало. Его взгляд метался из стороны в сторону, надеясь увидеть его, но длинной фигуры в плаще там уже не было. Осаму исчез так же быстро и бесшумно, как и появился. «Идиот», — снова мысленно прошипел Чуя, но на этот раз в этом слове не было злости. То была тревога. И та самая предательская врачебная ответственность, которая оказалась сильнее раздражения. Тишина после ухода Дазая казалась Чуе звенящей и непривычной. Он провел остаток смены в нервном, взвинченном состоянии, словно туго натянутая струна, то и дело прислушиваясь к каждому вою сирены «скорых», ожидая подвоха, нового кошмара, дурацкой выходки — да чего угодно, лишь бы снова увидеть этого придурковатого идиота… живым. И убедиться, что эта дурацкая интуиция его лишь обманывает. Но ночь прошла пугающе спокойно. Утром, сдав дежурство, Накахара почувствовал не облегчение, а тяжелое предчувствие, которое сидело где-то под рёбрами холодным камнем. Чуя не пошел в раздевалку. Он застрял в ординаторской, уставившись в темноту за окном. Лапша так и осталась нетронутой, остывшей в одноразовой чашке. Рюноскэ, заглянувший на минуту, молча поставил рядом с ним чашку горячего кофе и удалился, не задавая вопросов. Он все понимал. Чуя молча ждал, стоя на курилке с купленным Акутагавой кофе в одной руке и тонкой сигаретой в другой . Ждал знакомого гула сирены, топота ног санитаров, крика «Накахара-сан, срочно!». Но ничего не было. Никакого Дазая. «Ну и хорошо, — доказывал себе Чуя. — Значит, внял угрозам. Нашел себе другое развлечение». Он пытался убедить себя, что его грубость сработала как шоковая терапия. Что этот напыщенный идиот наконец-то оставит его в покое. Что пустой блистер но-шпы был всего лишь частью очередного спектакля. Чуя, докурив сигарету, резко швырнул окурок в мусорное ведро и нервно потер виски. «Не твое дело, — снова зазвучал внутри усталый, жёсткий голос. — Ты сделал все, что мог. Выписал. Пригрозил. Дальше — не твоя забота». Но это было вранье. И он знал это. Чуя закурил вторую сигарету, пытаясь прогнать навязчивые мысли. Получилось плохо. Следующий день был его выходным. Он проспал до обеда, пытаясь отключиться, но сон был тревожным и прерывистым, словно старый, заезженный фильм с порванной плёнкой. Во сне он снова видел ту самую книгу в потрепанном переплете. «Полное руководство по суициду». И слышал тихий, размеренный голос Дазая: «Не забудьте об этом». И Чуя в очередной раз проснулся с этим голосом в ушах и с тем же холодным камнем на душе, понимая, что убежать не удалось. Тишина была обманчива.  «И какого черта я так много думаю о нем?» — Накахара нахмурился, в очередной раз раздражаясь от собственных мыслей. Но он прекрасно знал ответ. И помнил тот глубокий шрам на запястье Осаму. К вечеру терпеть стало невозможно. Он пытался заняться делами, поиграть в приставку, убраться в квартире, приготовить поесть, но ничего не получалось, все валилось из рук. В ярости от собственной слабости Чуя схватил ключи и вышел на улицу. Он не знал, куда идет. Просто шел, пока ноги сами не привели его к больнице — к месту, где он впервые увидел Дазая. Он остановился напротив главного входа, наблюдая, как мигают огни «скорых», как мелькают в освещенных окнах фигуры в белых халатах. Здесь, в этом хаосе, он чувствовал себя на своем месте. А где чувствовал себя на своем месте тот, другой? В своем бежевом плаще, с этой нелепой улыбкой и пустотой в глазах? «Прекрати, — сурово приказал он себе, притупив взгляд в асфальт. — У тебя завтра смена в восемь утра». Чуя уже хотел было развернуться и уйти домой, но вдруг он услышал знакомый женский голос за спиной: — Накахара-сан? Вы чего тут стоите? У вас же выходной. Это была Хигучи, несущая в руках бумажный пакет с ароматной выпечкой. Видимо, выбралась в магазин, пока в отделении тихо. Она смотрела на него с легким удивлением: на ее памяти, за два года его работы здесь она ни разу не видела Чую где-то поблизости от больницы в выходной день. — Просто проходил мимо, — буркнул он, отводя взгляд. — Ищете своего назойливого поклонника? — в голосе Хигучи прозвучала осторожная насмешка, а на лице ее расплылась ехидная полуулыбка, но, увидев, как напряглось лицо Чуи, она тут же спохватилась. — Простите, не хотела... — Он не мой поклонник, — рявкнул Чуя. — И я его не ищу. Просто... сегодня подозрительно тихо. Хигучи кивнула, смяв бумажный пакет сильнее. — Да, странно. Уже почти сутки без его вызовов. Может, наконец-то понял, что надоел? — она посмотрела на Чую, и в ее глазах мелькнуло что-то вроде понимания. — Накахара-сан, вы ведь понимаете, что это ненормально? Его поведение. Это же явно крик о помощи. — Я не психотерапевт, — отрезал Чуя. — Я всего лишь терапевт, и я лечу тело. А его проблемы... они явно не в теле. — Но вы же видели то же, что и все, — тихо сказала Хигучи. — Шрамы и ту книгу… Чуя молчал. Да, он видел. И именно поэтому был так зол. Потому что он, блять, не хотел этого видеть. Не хотел взваливать на себя еще больше ответственности. — Ладно, я пошла, — вздохнула Хигучи, видя, что разговор зашел в тупик. — Завтра на смене увидимся. Она ушла, оставив Чую одного в наступающих сумерках. Он простоял еще несколько минут, непрерывно глядя на здание больницы и о чем-то думая, а затем развернулся и, наконец, пошел домой, чувствуя себя еще более раздраженным, чем прежде. Дома его ждал беспорядок — немытая посуда, разбросанная одежда, пустой холодильник, если не считать подгоревшей яичницы, которую он сегодня попытался приготовить. Чуя включил свет, и его взгляд невольно упал на вазу с теми самыми желтыми тюльпанами, которые Дазай подарил ему неделю назад. Цветы уже поникли, лепестки начали осыпаться, а вода была мутноватой. Чуя подошел к вазе, собираясь выбросить их, но почему-то остановился. Вместо этого он налил в вазу свежей воды, бережно поправил стебли. Глупо. Сентиментально. Но он сделал это. Ночь была долгой и беспокойной. Чуя ворочался в кровати, не в силах заснуть. В голове крутились обрывки фраз, образы — бледное лицо Дазая, его странная улыбка, пустой блистер но-шпы. Он снова и снова прокручивал их последний разговор, и каждый раз его собственные слова — грубые, резкие — казались ему все более неуместными. «Найди себе хобби, друзей или психотерапевта», — сказал он тогда. И тут же вспомнил ответ Дазая: «А что, если мое хобби — это изучение работы приемного покоя? А мой новый друг — злой, но очень заботливый доктор с волосами цвета заката?» «Заботливый?» — мысленно фыркнул Чуя. «Я только и делал, что орал на него». Но почему-то именно эти слова — «заботливый доктор» — отзывались в нем теплой, странной волной. И это бесило еще больше. Поздней ночью он все-таки заснул, но сон был коротким. Потому что ранним утром его на удивление разбудил не будильник, а резкий, настойчивый звонок мобильного. Чуя спросонья едва не сбросил телефон на пол и, прищурившись, в полумраке спальни с трудом разобрал имя на светящемся назойливым белым экране — Хигучи. Сердце почему-то сжалось в ужасе. Обычно она ему не звонит. — Да? — Накахара-сан, — голос Хигучи звучал необычно тихо, и это напугало его еще больше. — Простите, что беспокою вас в столь поздний час, но… Ваш пациент поступил. Тот, с огнестрелом. Дазай Осаму. Чуя резко сел на кровати, едва не подпрыгнув и сжав телефон так, что пальцы побелели. — И что? — его собственный голос прозвучал сдавленно. — Снова с болями в совести? Или на этот раз застрелился от скуки? В трубке повисла звенящая, затяжная пауза. Он услышал, как Хигучи на другом конце трубки сделала тихий вдох. — Нет, Накахара-сан. Передозировка дротаверином, довольно серьезная. Принял четыреста восемьдесят миллиграмм. Его привезли полчаса назад. Волна животного ужаса прокатилась по всему телу Чуи, а сердце моментально ухнуло в пятки. Перед глазами плыли те самые пустые кружочки блистера но-шпы в его руке. «До завтра, доктор». — Жив? — напряженно выдавил он, и слово тут же застряло во внезапно пересохшем горле. — Жив, — быстро ответила Хигучи, и в этот момент Накахара неосознанно выдохнул в облегчении. — И даже в сознании, но состояние средней тяжести. Сильная тошнота, тахикардия, судороги. Промыли желудок, сейчас на инфузионной терапии. Он… он спрашивал вас. Чуя уже вскакивал с кровати, одной рукой натягивая джинсы. — Я в пути. Какая палата? — Третья, терапевтическое. Но, Накахара-сан… — Хигучи снова запнулась. — Он просил передать… что он вас не послушался. И что ему очень жаль. Чуя не ответил. Он бросил телефон на кровать и за десять минут совершил то, на что в обычное время тратил минимум полчаса: оделся, умылся ледяной водой, схватил ключи и выскочил из квартиры. По дороге в больницу в его голове стучала только одна мысль: «Жив. В сознании. Значит, не хотел до конца. Или не рассчитал?» Работа встретила его знакомым запахом антисептика и тишиной раннего утра — редкими минутами затишья между ночными и утренними поступлениями. Чуя, не заходя в ординаторскую, направился прямиком в третью палату терапевтического отделения. У двери он на мгновение замер, собираясь с духом. Что он скажет? За что будет орать? За то, что этот идиот все-таки решился? Или за то, что не довел дело до конца, снова втянув его, Чую, в эту игру? Он толкнул дверь. Палата была залита проблесками рассвета, пробивавшимися сквозь прорези в жалюзи. И в этом тусклом потоке света на больничной койке у окна покоился Дазай, бледный как простыня, на которой он лежал. На фоне белоснежного постельного белья его темные, обычно небрежно уложенные волосы, которые сейчас были растрепанны и прилипли ко лбу, казались еще темнее, были почти графитовыми. Вены на руках, куда были введены катетеры, выделялись синеватыми линиями под, казалось, практически прозрачной кожей. На лице не было ни следа привычной театральной улыбки или наигранного страдания. Только усталость. Глубокая, всепоглощающая усталость, которая делала его лицо старше и… человечнее. Увидев Чую в дверях, он медленно повернул голову. Карие глаза, обычно столь живые и насмешливые, сейчас были тусклыми, почти безжизненными. — О, — тихо произнес Дазай, натянув привычную глуповатую улыбку на лицо. Его голос был сиплым, вероятно, от промывания желудка. — Я думал, вы вломитесь с кулаками. Или с той самой смирительной рубашкой. Чуя закрыл за собой дверь, щелчок которой прозвучал невероятно громко в густой тишине палаты, и медленно подошел к койке. Он не садился. Просто стоял, глядя сверху вниз на этого человека, который за неделю умудрился стать для него больше, чем просто навязчивым пациентом. — Зачем? — спросил Чуя, и его голос прозвучал неожиданно резко. Дазай отвел взгляд в окно, где начинал розоветь рассвет.  Его пальцы, свободные от катетера, слабо пошевелились на одеяле. — Вы же сами сказали: острая форма одиночества. Оказывается, у нее бывают рецидивы. И они… довольно болезненны. — Не неси чушь, — резко оборвал его Чуя и свел брови к переносице, но без прежней злости. — Ты сожрал половину блистера но-шпы, болван. Это, очевидно, было давно спланировано.  Дазай медленно перевел взгляд обратно на него. В его глазах что-то дрогнуло. — План? Нет, Накахара-сан. Просто стало слишком тихо и пусто. Вы сказали уйти, и я ушел. И тишина стала громкой. А пустота… очень тяжелой. Чуя сжал кулаки так, что ногти впились в ладони. В его груди вскипал гнев, он хотел кричать, рвать и метать, трясти этого глупого человека, спрашивать, какого черта, почему он, Чуя, должен чувствовать за это ответственность? Но вместо этого он тяжело, словно на его плечах был непосильный груз, опустился на стул у койки и провел рукой по лицу, устало поморщившись. — Ты позвонил в скорую сам? — спросил он после долгой паузы. Дазай кивнул, едва заметно. — Инстинкт самосохранения — противная штука. Срабатывает в самый неподходящий момент. Как раз когда ты уже почти… свободен. — Свободен? — Чуя уже не смог сдержать явного раздражения, фыркнув. — Свободен лежать в собственной блевоте, с раздутым животом и дикой болью? Отличная свобода, просто космос. В следующий раз думай своей тупой башкой, прежде чем вытворять такую херню и лишний раз мучить медсестер в стационаре. На губах Дазая дрогнуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку, прежде чем Чуя успел осознать сказанное. — Вы все еще злитесь. Я рад. Это гораздо лучше, чем равнодушие. Эти слова повисли в воздухе, тяжелые и неловкие. Чуя почувствовал, как краснеет — от злости, от стыда, от чего-то еще. Он не стал ничего отвечать на это и отвел взгляд на монитор рядом с койкой: ритм сердца неровный, но стабильный, давление низковатое, но не критическое. Физически он будет в порядке. А вот что творится у него в голове… — Слушай, — начал Чуя, выбирая слова с непривычной для себя осторожностью. — Я терапевт, и я лечу тела. Сердце, легкие, желудок. А то, что у тебя внутри… Это не кость, которую можно вправить. И не сердце, которое можно завести. Я не умею лечить тишину. Дазай смотрел на него, не мигая. — Но вы же попробовали. Все эти дни. Чуя отвернулся. Эти слова задели что-то глубокое и уязвимое в нем самом. — Я делал свою работу. — Нет, — тихо возразил Дазай. — Вы делали больше. И я подсел на это, как на наркотик. Ваше внимание, ваша злость, даже ваше желание придушить меня — это все было реальным. А остальное — нет. В палате воцарилась тишина, нарушаемая только тихим пиканием аппаратуры. За окном окончательно рассвело, и первые солнечные лучи упали на белую простыню, осветив бледное лицо Дазая. — Что было в той книге? — неожиданно спросил Чуя, не глядя на него. — В «Руководстве по суициду»? Дазай не удивился вопросу. — Много всего. Технические подробности, философские рассуждения. Но главная мысль, что смерть — это не выход. Это просто конец. Без катарсиса, без смысла, без освобождения… Очень скучная книга, если честно. — Зачем тогда ее носить с собой? Дазай ненадолго задумался, прежде чем ответить. — Она служит мне напоминанием, что даже самый продуманный план может оказаться скучным. Как и жизнь, впрочем. Чуя встал и подошел к окну, оперевшись ладонями об подоконник. Город просыпался. Люди шли на работу, открывались магазины, жизнь продолжалась своим чередом. А здесь, в этой палате, время будто застыло. — Знаешь, Осаму, — начал Чуя, даже не повернувшись к собеседнику. Он, кажется, впервые за все время назвал Дазая по имени, что не осталось незамеченным. Пациент, приподнявшись на локтях, заинтересованно повернул голову в сторону терапевта. — Меня очень бесят люди, которые не ценят свою жизнь. Пока мы, врачи, гробим свое здоровье, чтобы спасать вас, самоубийц, вы и в грош не ставите нашу работу. Вы и понятия не имеете, насколько это тяжело, — Чуя сжал кулаки до побелевших костяшек. — Так что, если не хочешь жить ради себя, придурок, то живи хотя бы ради других! Чуя резко развернулся в порыве очередной волны раздражения, ожидая снова увидеть этот пустой, совершенно безжизненный взгляд, обращенный на него, но он увидел нечто, заставившее его пораженно замереть… Дазай улыбался. Искренне. И взгляд его, казалось, неожиданно просиял. — Хорошо, Накахара-сан. Спасибо. В этот раз постараюсь прислушаться к вам. Чуя ничего не ответил. Он еще раз взглянул на показатели на мониторе и направился к выходу. — Мне нужно идти, — бросил он напоследок. — У меня смена через час. А ты останешься здесь на пару дней под моим личным наблюдением. Потом… — Он замолчал, не зная, как закончить фразу. — Потом я выпишусь, и больше не буду доставать вас звонками в скорую, — закончил за него Дазай своим новым, более громким голосом, подозрительно повеселев. Он поднял руку, свободную от катетера, в капитулирующем жесте. — Клянусь! Больше ни ногой сюда как пациент. Чуя слабо в это верил, но кивнул. Его очень насторожила эта резкая смена настроения пациента. Неужели это его речь так повлияла? — Я зайду вечером, после смены, — неожиданно для себя сказал Накахара. — Зачем? — Потому что я твой лечащий врач, пока ты здесь, идиот. И потому что… — Чуя с трудом подбирал слова, а затем, плюнув на все, просто фыркнул. — Просто потому что. Не задавай дурацких вопросов. Он вышел из палаты, хлопнув дверью чуть громче, чем нужно. В коридоре, прислонившись к стене, его ждал Акутагава с двумя бумажными стаканчиками кофе в руках. — Задержишься на пять минут — опоздаешь на планерку, — ровным тоном констатировал хирург, протягивая один стаканчик. Чуя взял кофе, чувствуя, как дрожат его пальцы. После посещения палаты у него были смешанные чувства. — Ты знал, что он здесь? — Я дежурил ночью, когда его привезли, — кивнул Акутагава. — Сам вызвал скорую, смог назвать адрес и что принял. Сохранял сознание. Это был не крик о помощи, это была демонстрация. Себе самому, наверное. — Демонстрация чего? — хрипло спросил Чуя. Акутагава сделал глоток кофе, его серые глаза были непроницаемы. — Что он все еще может что-то чувствовать. Даже если это боль. Или что он все еще кому-то небезразличен. Даже если это врач, который его ненавидит. — Я его не ненавижу, — автоматически возразил Чуя и сам ужаснулся со своих же слов. С каких пор он так считает?.. Акутагава только поднял бровь. — Псих консультант будет у него после обеда. Оформили по ОМС. Но я сомневаюсь, что это поможет. — Почему? — Потому что ему нужен не психолог, Чуя. Ему нужна причина. Чтобы встать утром. Чтобы пережить день. Чтобы не взять в руки еще один блистер таблеток. И эта причина… — Акутагава посмотрел на него прямо, с немой мольбой в глазах. — …не должна быть тобой. Это непосильная ноша. И для него, и для тебя. Чуя ничего не ответил. Он просто стоял, сжимая в руках стаканчик с кофе, который уже начинал остывать, и понимал, что Рюноскэ прав. Абсолютно прав. Но когда вечером, после изматывающей двенадцатичасовой смены, ноги Чуи сами привели его к палате Дазая, он понял, что уже слишком поздно что-то менять.