Самый безнадежный случай

Термокружка оказалась чертовски хороша. Кофе в ней оставался обжигающе горячим даже через три часа, что в условиях бесконечного аврала приемного отделения было сродни чуду. Чуя не признавался себе, что каждый раз, когда его губы касались матового края, в памяти всплывало каллиграфическое «Д» на записке и хитрая искорка в карих глазах. Он злился на эту мысль, отгонял ее, но она возвращалась упрямее прежней. Вечером, уже дома, Чуя стоял под душем, пытаясь смыть с себя липкий коктейль больничных запахов и странное, назойливое беспокойство, поселившееся у него под кожей. Вода была почти обжигающе горячей, бьющей мощными, колючими струями по напряженным мышцам плеч и спины, но он все равно чувствовал легкий озноб — тот самый, что возникает, когда за тобой пристально наблюдают. Хотя он был один в своей квартире, где единственным звуком был шум воды и гул холодильника из кухни. Вытеревшись грубым полотенцем до красноты, он натянул широкие серые спортивные штаны с потертыми коленями и простую черную футболку, приятно пахнущую стиральным порошком, и плюхнулся на диван, включив телевизор для фона. На экране мелькали бессмысленные, яркие образы рекламы и пустых ток-шоу, звук он убавил до минимума. Его рука сама потянулась к телефону, лежавшему на стеклянном журнальном столике рядом с пустой пивной банкой. Он открыл историю звонков. Незнакомый номер. Всего один входящий вызов. Короткий, неприметный, но светившийся в темноте списка, словно приглашение. «Не надо, — строго, почти свирепо сказал он себе вслух, и его голос прозвучал непривычно громко в тишине гостиной — Это скользкая дорожка. Он лишь играет с тобой. Ты его «проект»». Но другой голос, тихий и упрямый, нашептывал: «А что, если нет? Что, если за всеми этими дурацкими подкатами — та же самая рана, что и у тебя? Одиночество, которое никто не видит, потому что ты скрываешь его под маской компетентности, а он — под маской клоуна?» Чуя резко встряхнул головой. Слишком много философии. Он устал. И в этот момент, будто подслушав его внутренний диалог, телефон завибрировал у него в руке, заставляя вздрогнуть. Сообщение. С того же номера. Текст был коротким: «Простите за беспокойство. Просто хотел убедиться, что вы благополучно добрались домой и не съели на ужин ту отраву в виде лапши быстрого приготовления. Вопреки распространенному мнению, я не спутник-шпион и не вижу вас через камеру. Пока что. Это просто развитая эмпатия. Спокойной ночи, доктор. Пусть ваши сны будут такими же яркими, как ваши глаза, когда вы кричите.» Чуя медленно, слово за словом, проследил глазами за строчками, и по его лицу снова против воли поползла предательская, смущенная улыбка. Он вгляделся в сообщение, как будто в тексте был скрытый смысл. «Пока что»? Угроза или шутка? С Дазаем было абсолютно невозможно понять. Он долго смотрел на светящийся экран, отбрасывавший синеватое свечение на его лицо, его пальцы замерли над клавиатурой. Ответить? Игнорировать? Ответить грубо, чтобы отвадить? Но он ведь уже пытался. И это привело к передозировке. Стиснув зубы до скрипа, Чуя набрал короткий ответ: «Дома. Не лапша. Не беспокойся. И выбрось эту свою эмпатию куда подальше.» Ответ пришел почти мгновенно, будто Дазай только и делал, что ждал заветное сообщения, держа телефон в руке: «О, он жив! И даже проявляет заботу, прикрываясь грубостью. Это прогресс. Моя эмпатия теперь в мусорном ведре. Рядом с мечтами о двойном самоубийстве. Спасибо, что спросили.» Чуя фыркнул, не сдержавшись. Звук получился коротким, хрипловатым,  похожим на смех. Этот идиот был невыносим. Он быстро напечатал: «Не спрашивал. И спать иди.» «Приказ врача? Для меня это как предложение выйти замуж. Обожаю, когда вы берете командование. Спокойной ночи, Чуя.» От этого простого, но такого дерзкого сообщения по спине врача пробежали мелкие мурашки — странная смесь раздражения и чего-то сладкого, запретного разлилась по животу, опускаясь ниже. Он больше не отвечал. Просто выключил телефон и, шлепнув его на столик и отрезав себя от этого гипнотизирующего диалога, уставился в потолок, затянутый полумраком, чувствуя, как в гробовой тишине комнаты его сердце бьется неприлично громко.

***

На следующий день Чуя заметил в себе странные изменения. Он стал чаще поглядывать на свой телефон, лежавший на столе в ординаторской среди стопок историй болезней и кучи других бумажек. Каждый раз, когда тот тихо вибрировал от служебного сообщения или звонка, что-то внутри него вздрагивало в смешанном чувстве тревоги и глупого предвкушения, завязываясь тугим узлом где-то под ложечкой. Он ловил себя на том, что, проходя мимо зеркала в раздевалке, на секунду задерживал взгляд, оценивая, не слишком ли растрепаны его волосы после десяти часов в шапочке, и тут же злился на себя, внутренне скрипя зубами за эту мимолетную слабость. Акутагава с его хирургической проницательностью заметил это первым. — Ты похож на кота, которого щекочут за ухом против его воли, — сухо заметил он, проходя мимо Чуи, который в пятый раз за час машинально проверял потухший экран телефона. — Он звонил? — Кто? — отмахнулся Чуя, слишком быстро и резко. — Твой ухажёр, — без тени стеснения уточнил Акутагава, и в его голосе прозвучала легкая, едва уловимая насмешка. — Тот, что дарит кружки и сводит с ума весь персонал своими расспросами. Хигучи сегодня утром полчаса рассказывала мне о его теории взаимосвязи между группой крови и выбором партнера. Очень… детально. Чуя застонал, потирая переносицу. Этот псих не терял времени даром, видимо, избрав тактику тотального окружения. — Не звонил. И слава богу. — Странно, — Акутагава сделал неторопливый глоток воды из бумажного стаканчика у кулера. — С его настырностью я ожидал ежечасных репортажей. Может, заболел? — Не знаю и знать не хочу, — чересчур резко огрызнулся Чуя, понимая, что нагло лжет. И это его злило даже сильнее того, что этот придурок не звонил. Отчаянно стараясь вернуть себе контроль над ситуацией, Чуя с головой погрузился в работу. Он взял двух сложных пациентов с политравмами после ДТП, завалил себя бумагами, отчетами и почти бегал между больными, пытаясь физической усталостью заглушить тот назойливый голос, что спрашивал «а почему он молчит?». Это почти сработало. На несколько часов он стал просто доктором Накахарой, а не маленькой школьницей, ждущей сообщения от парня. До самого вечера телефон молчал. Чуя, закончив смену, сидел в пустой, погруженной в полутьму ординаторской, заполняя последние эпикризы. Тишина здесь была иной, чем дома — гулкой, больничной, насыщенной запахами и остаточной энергией минувшего дня. Она давила на уши, заставляя внутреннее напряжение расти. Он отложил ручку, размяв уставшие от писанины пальцы, и уставился в окно на темнеющее небо, в котором уже зажигались первые редкие звезды. Глупая, детская обида клокотала где-то под рёбрами, кислым комом подступая к горлу. Он ждал. По-дурацки ждал. И ненавидел себя за это ожидание. «С чего я взял, что он будет писать? — злобно думал он. — Одна ночь переписки — и ты уже строишь воздушные замки. Он просто дурачился. Ему надоело. Всё». Он собрал вещи, сунув бумаги в потрепанный портфель, и, намеренно громко хлопнув дверью ординаторской, как будто хотел захлопнуть заодно и свои мысли, направился к выходу. Спускаясь по лестнице в тихий, почти безлюдный в этот час вестибюль приёмного покоя, освещенный лишь тусклыми люминесцентными лампами, он услышал негромкий смех. Знакомый до мурашек. Пронзительный и звонкий. Чуя замер на предпоследней ступеньке. Сердце, дико ёкнув, ускорило бег, с силой застучав в висках. Он, словно в замедленной съемке, спустился вниз и осторожно выглянул из-за бетонного угла лестничной клетки. У стойки медсестры, развалившись на стуле и беззаботно болтая ногой, сидел Дазай. На нём были уже не больничные штаны, а тёмные узкие джинсы и свободный свитер песочного цвета, мягко облегавший его широкие плечи. Он что-то оживлённо рассказывал дежурной медсестре, и та, покраснев и прикрыв рот ладонью, заливалась громким смехом. На стойке рядом с компьютером стоял огромный букет полевых цветов — ромашки, васильки, колокольчики, небрежно и красиво собранные в простую бумажную обёртку. «Просто зашёл проведать», — язвительно подумал Чуя, и его охватила волна такой иррациональной, белой ярости, что он едва не скрипнул зубами. Он развернулся, чтобы уйти незамеченным, сделав вид, что просто проходил мимо, но тут раздался тот самый голос, сладкий, как мед, и насмешливый, как укол булавки: — О! А вот и наш суровый доктор! Я уже начал волноваться, что вас похитила бригада с острым животом. Чуя обречённо повернулся, проронив тихое «блять». Дазай уже стоял, держа в руках тот самый букет, и смотрел на него с таким сияющим, неподдельным интересом, будто видел не измотанного врача в помятом свитере, а что-то невероятно ценное и прекрасное. Медсестра, кажется, все прекрасно понимая и стараясь скрыть улыбку, аккуратно удалилась в подсобку, оставив их наедине в полупустом холле. — Я тебя не ждал, — холодно, отрезая каждое слово, сказал Чуя, остановившись в паре метров. — А я вас ждал, — легко парировал Дазай, делая шаг вперёд и тем самым сокращая дистанцию между ними. — И даже принёс вам скромный презент. От чистого сердца, — он протянул букет.  Чуя не взял его. Он стоял, как вкопанный, сжимая ручку портфеля до побеления костяшек. Его взгляд метался то на цветы, то в карие глаза, в которых сегодня не было ни капли привычного шутовства. Была только открытость, граничащая с наглостью. — Зачем? — отчеканил Чуя и скрестил руки на груди. — О, прямо к делу! Мне нравится ваша практичность, — Дазай не сводил с Чуи глаз, в его взгляде читалось изучение, любопытство. — Ну, во-первых, я хотел извиниться. Мои предыдущие визиты были... слишком театральными. Я понимаю, что отвлекал вас от реальной работы. Виноват. — Ты не отвлекал, ты издевался, — поправил его Чуя, но без прежней злобы. Больше устало. — Может быть, — легко согласился Дазай, и его улыбка на мгновение померкла. — Но это был единственный способ привлечь внимание. Обычные люди с их обычными проблемами вас не интересуют, Накахара-сан. Вам нужен вызов. Сложный случай. Я просто... подстроился. Эти слова попали в точку. Чуя почувствовал, как сжимаются его кулаки в карманах куртки. Это было слишком близко к правде, которую он сам себе не часто признавал. — И что теперь? Ты добился внимания. Что дальше? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал холодно, хоть и внутри все трепетало. — Дальше? — Дазай оторвался от стойки и сделал пару медленных, неспешных шагов по глянцевому кафелю, его темные ботинки тихо поскрипывали. Он был похож на большую, грациозную пантеру, вышагивающую к своей жертве. — Дальше я хочу попробовать быть... обычным. Ненадолго. Просто поговорить. Без больничной койки между нами. Без диагнозов. Он остановился и посмотрел на Чую прямо, не мигая. Его карие глаза в холодном свете ламп казались бездонными, в них отражались блики и что-то еще — непрошенная, тревожащая надежда. — Например, я могу спросить, почему врач с золотыми руками и стальными нервами работает в адском приемном покое, вместо того, чтобы строить карьеру в какой-нибудь престижной частной клинике? — Голос его звучал непривычно мягко, без единой нотки насмешки. — Или почему у такого красивого мужчины, судя по отсутствию кольца на пальце и вечному запаху больницы от одежды, нет никого, кто бы ждал его дома? Чуя почувствовал, будто его ударили ниже пояса. Эти вопросы были слишком личными, слишком точными, слишком болезненными. Они вскрывали его собственные, тщательно скрываемые пустоты, о которых он предпочитал не думать. — Это не твое дело, — прошипел он сквозь стиснутые зубы, отводя взгляд в сторону, к темному окну, в котором отражалась их странная, замершая пара. — И прекрати нести этот бред про «красивого мужчину». Это не смешно. — Но это не бред, — возразил Дазай, и его голос стал тише, интимнее. Он приблизился еще на шаг, сократив дистанцию до опасно малой, на грани вторжения в личное пространство. Чуя почувствовал легкий, едва уловимый аромат его одеколона — дымный, с нотками сандала и чего-то горького, вроде полыни или темного шоколада. — Вы потрясающе выглядите, когда злитесь, Чуя. Ваши глаза вспыхивают, как молнии в грозовом небе. Это завораживает. А в спокойствии... вы похожи на статую, высеченную изо льда и огня. Я бы хотел быть скульптором, чтобы запечатлеть это, — он сделал крошечную паузу, — или хотя бы тем, кому позволено к такой статуе прикоснуться. Чуя замер. Воздух вокруг стал густым и тяжелым. Он чувствовал исходящее от другого мужчины тепло, слышал его ровное, спокойное дыхание. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, дико и неистово, словно готовое выпрыгнуть наружу. Никто и никогда не говорил с ним так. Такими словами. С таким... обожанием, лишенным всякой скромности. — Ты... — он попытался найти хоть какое-то острое, отрезающее слово, но язык заплетался. — Ты совсем больной. — Возможно, — он снова легко согласился, будто это было чем-то само собой разумеющимся, и его тонкие губы растянулись в той самой знаменитой, бесстыдной улыбке. — Но я ваш больной. Тот самый, который принес вам суши с термокружкой и этот букет. И который стоит сейчас перед вами, рискуя получить удар в лицо, просто чтобы сказать, что вы — самое интересное и настоящее, что случалось со мной за последние годы. И мне этого... ужасно мало. Он медленно протянул руку, будто собираясь коснуться пряди рыжих волос, выбившейся у Чуи на лоб, но остановился в сантиметре, давая тому возможность отпрянуть, отбить руку, крикнуть. Но Чуя не сделал ничего. Он застыл, парализованный этим пленительным взглядом, этими безумными словами, этой невероятной, обескураживающей наглостью. И тогда Дазай закрыл последний сантиметр расстояния. Его пальцы, длинные и удивительно нежные, мягко, почти невесомо откинули непослушную прядь за ухо Чуи. Прикосновение было мимолетным, легким как дуновение летнего ветра, но оно обожгло кожу, будто раскаленным железом. Чуя стоял, не в силах пошевелиться, ощущая на щеке пылающий след и жар от того нежного прикосновения, расползающийся по всему телу. В голове стояла целая неразбериха: смесь гнева, паники и какого-то странного, пьянящего восторга. Он должен был оттолкнуть его. Закричать. Ударить. Сделать что угодно, чтобы восстановить границы, которые этот человек с такой легкостью стирал одним движением. — Это все, что мне нужно было, чтобы убедиться, что я вам небезразличен, — произнес Дазай низким, бархатным голосом, и его красивые-мать-его-за-ногу губы были так близко, что Чуя чувствовал на своей коже тепло его дыхания, смешанное с горьковатым ароматом кофе. — Вы так очаровательно краснеете, доктор Накахара. Это обезоруживает. И в следующий миг Чуя словно очнулся от гипноза. Ярость, смешанная со страхом и стыдом за собственную неподвижность и слабость, накатила отрезвляющей волной, горячей и ослепляющей. Он действовал на чистом рефлексе: прорычав что-то нечленораздельное, резким движением схватил Дазая за ворот его песочного, мягкого на ощупь свитера и с силой впечатал его в ближайшую стену, рядом со стойкой регистрации. Букет полевых цветов с тихим шорохом выпал из рук Дазая и рассыпался по полу. Осаму же не сопротивлялся. Его спина с глухим, болезненным стуком ударилась о грубую бетонную поверхность, скрытую под тонким слоем побелки, но на его лице не промелькнуло ни тени испуга или протеста — только игривый огонь в глазах и какое-то почти безумное удовольствие, растянувшее его губы в полуулыбке. — О-ох, такое мне даже нравится. Я в восторге, — выдохнул он, и его дыхание, пахнущее кофе и полынью, смешалось с дыханием Чуи. В голосе зазвенела та самая игривость, но теперь приправленная ноткой металлической опасности. — Агрессия. Прямой контакт. В какой-то мере романтично, не находите? — Хватит, — прошипел Чуя, вжимая в шершавую стену это гибкое, удивительно податливое тело, чувствуя под пальцами ткань и тепло. Дазай лишь жадно облизнул губы, будто предвкушая не удар, а долгожданный подарок. Их лица были настолько близко друг к другу, что в периферийном зрении Чуи терялись контуры: он видел только эти насмешливые глаза, каждую ресницу, легкую тень под ними, мелкие шрамы на скуле. Их носы почти соприкасались. Руки Чуи слегка подрагивали, но не от слабости, а от сдерживаемой бури максимально противоречивых эмоций. — Хватит этих игр. Чего ты добиваешься?! — Чего я добиваюсь? — Дазай выдохнул, и его губы растянулись в медленной, счастливой улыбке. Он даже не попытался высвободиться. — Очевидно же. Я добиваюсь того, чтобы самый грозный и компетентный врач города прижал меня к стене в общественном месте. Мечта сбывается, могу вычеркивать из списка. — Заткнись, — Чуя тряхнул его за свитер, отчего их тела ненадолго соприкоснулись. Он почувствовал под тканью упругие мышцы и снова отпрянул, будто обжегшись. — Я тебя ненавижу. Ты непредсказуемый, навязчивый, опасный идиот. Но в его хриплом голосе не было настоящей ненависти. Была ярость от собственной слабости, оттого, что каждое слово этого психопата било точно в цель, оттого, что это мимолетное прикосновение заставило всё его тело сжаться в тугой, болезненный комок желания. — «Опасный»? — Дазай прищурился, и в его карих глазах вспыхнули искорки чистейшего, безумного веселья. — Для кого, доктор? Для вашего спокойного распорядка? Или для вашего сердца, которое сейчас бьется так, что, кажется, его слышно на другом этаже? Чуя хотел было ударить его. По-настоящему. Кулаком стереть с его лица эту самодовольную ухмылку, разбить это красивое лицо в кровь. Но вместо этого его пальцы лишь сильнее вцепились в ткань, не отпуская. — Почему я? — вырвалось у него сдавленно. — Почему, черт возьми, ты выбрал именно меня для своих гребаных экспериментов?! — …Потому что этом мире картонных людей вы — огонь и сталь. И я… — голос Дазая внезапно потерял всю игривость, став низким, бархатным и пугающе искренним. Он осторожно, медленно, давая Чуе время отреагировать, положил свою ладонь поверх сжатого кулака врача, всё ещё вцепившегося в его свитер. Его прикосновение было теплым и твердым. — Я всегда тянулся к огню. Даже если он обжигает. Чуя задышал тяжело, прерывисто, ловя воздух, которого не хватало. Борьба внутри него достигла пика. Он ненавидел эту близость. Ненавидел то, как его тело отзывается на эту близость. Ненавидел эту невыносимую, ослепительную искренность, прикрытую шутовством. — Отцепись, — прохрипел он, но не отдернул руку из-под ладони Дазая. — Сделайте это сами, доктор, — бросил Дазай вызов, и его пальцы слегка сжали костяшки Чуи. — Оттолкните меня. Скажите «пошел вон» и никогда не возвращайся. И я уйду. Честное слово. Я надоел вам своими дурацкими цветами, своими сообщениями, своим присутствием? Так прогоните. Докажите, что вы действительно хотите, чтобы я исчез. Они замерли в тишине, нарушаемой лишь их неровным, сбившимся с ритма дыханием. Глаза в глаза. Ярко-синие, расширенные от ярости и смятения, против карих, спокойных и бездонных. Вызов висел в воздухе густым, электрическим туманом, обволакивая их со всех сторон. И Чуя понял, что не может. Не может сказать это слово. Его кулак, медленно, против воли, как бы разочарованно, разжался. Пальцы ослабли, выпуская помятый ворот свитера. — Ты невыносим, — выдавил он, и в голосе его была лишь усталая, беззубая констатация факта. — А вы обворожительны, когда пытаетесь быть строгим. Серьезно, у вас есть лицензия на такие глаза? Это же оружие массового поражения. — Заткнись. И проваливай. — Ка-ак скажете, господин врач. Но ваши цветы, — сказал Дазай, плавно отстраняясь от стены и глядя вниз, на рассыпанный по глянцевому полу букет. Он наклонился, собрав стебли и соцветия с почтительной нежностью, и положил слегка пострадавший, но все еще живой букет на стойку регистрации, рядом с брошюрой о гриппе. — Кажется, они немного пострадали. Придется принести новые. Завтра. Если, конечно, вы не прикажете мне сгореть в аду. Чуя закрыл глаза на секунду, откинув голову. Ярость ушла, откатилась, оставив после себя опустошенную, дрожащую усталость во всех мышцах и странное, непривычное, навязчивое тепло там, где кожа запомнила прикосновение ладони Дазая и его дыхание на своем лице. — Принесешь, — услышал он свой собственный голос, хриплый и лишенный всякой агрессии, — и я лично сломаю тебе руку. — Но тогда вам придется ее лечить. Подумайте дважды, прежде чем сделаете это. Сладких снов, доктор! Не скучайте! И, весело помахав рукой, Дазай скрылся за стеклянной дверью, растворившись в сизом вечернем тумане за окном, оставив после себя лишь легкий шлейф полыни и букет полевых цветов на стойке — яркое, немое свидетельство только что произошедшего безумия. Чуя еще минуту стоял неподвижно, опираясь ладонями о холодную стойку, пытаясь привести в порядок дыхание и бешеный стук сердца. Потом, с резким, отрывистым движением, он выпрямился. Ему нужно было покурить. Прямо сейчас. Сигаретный дым должен был перебить этот запах в памяти, выжечь это странное тепло с его руки, вернуть привычную, спасительную горечь. Он резко развернулся и тяжелыми шагами направился к запасному выходу, ведущему в бетонный, заброшенный дворик, где обычно скрывался от всех. Его белый халат развевался за ним, как знамя после проигранной битвы. Завтра, — мрачно подумал он, зажимая между губами сигарету и щелкая зажигалкой. Пламя осветило его заостренные черты, тени под глазами и плотно сжатые брови. Завтра он что-нибудь придумает. Или сломает ему руку. Или… Мысль оборвалась. Он сделал глубокую, обжигающую затяжку, закрыв глаза, пытаясь не видеть в темноте насмешливый взгляд и улыбку, которые преследовали его изо дня в день.

***

Следующие несколько дней стали для Чуи проверкой на прочность всех его нервных клеток. Дазай с того вечера не появлялся в больнице лично, но его присутствие ощущалось повсюду, как запах дорогого одеколона, навязчивый и неуловимый. На второй день в ординаторскую пришла курьерская доставка: небольшая, но тяжелая коробка вместе с букетом красных роз — как и обещал, новые цветы. В посылке лежала книга в дорогом кожаном переплете — сборник стихов японских поэтов-романтиков. На первой странице было написано: «Чтобы лечили не только тела, но и души. Ваш литературный консультант и поклонник, О.Д.». На закладке, сделанной из шелковой ленты, была аккуратная пометка карандашом рядом со строчкой: «Как грозовое небо в час заката, твой взгляд пылает гневом и страстью… Кажется, автор встречал вас лично». Чуя покраснел, как маков цвет, и швырнул книгу в самый дальний ящик стола. Вечером, дома, он все же достал её и прочитал отмеченное стихотворение. И снова покраснел. На третий день его мобильный затрещал в разгар нового поступления. Сообщение. Неизвестный номер, который Чуя уже узнавал с первого взгляда: «Вид из моего окна сегодня напоминает цвет ваших глаз в тот момент, когда вы пытаетесь не кричать на старушку с гипертонией. Сурово, но безумно прекрасно. Хорошего дня, доктор.» Чуя, как раз в этот момент заполнявшему историю болезни той самой старушки, едва не сломал ручку. Он хотел было набрать ответ, полный яда и угроз, но пальцы замерли над клавиатурой. Вместо этого он просто фыркнул и сунул телефон в карман. А через десять минут, наливая себе чай в ту самую термокружку, поймал себя на улыбке. Но настоящий взрыв случился на четвертый день. Чуя возвращался после сложной ночной смены, мечтая только о горячем душе и тишине. У двери своей квартиры он замер. На полу лежала не просто коробка, а огромная, роскошная корзина. В ней были итальянская паста ручной работы, банки изысканных соусов, трюфельное масло, дорогой пармезан, бутылка изящного красного вина, и рядом записка: «Знаю, вы не пьете на работе. А вот для дома, чтобы снять стресс после таких как я…». Помимо всего этого, в корзине лежал… Огромный, пушистый плюшевый осьминог ярко-оранжевого цвета. У него были нелепо-грустные глаза и бирка на щупальце: «Увидев его в магазине, я сразу вспомнил про вас. Такой же очаровательный. Д.» Чуя стоял, глядя на это безумие, и чувствовал, как все эмоции — от ярости до неловкого умиления — ведут в нем гражданскую войну. Он в гневе пнул корзину, отчего осьминог жалобно пошатнулся, а затем все-таки поднял её и занес в квартиру. Он собирался немедленно выбросить всё это в мусорный бак, но… запах трюфелей был слишком соблазнительным. А плюшевый осьминог упал на диван и смотрел на него таким глупо-преданным взглядом, что Чуя, выругавшись, швырнул его в угол. Недолго думая, он через пять минут он уже варил пасту, а оранжевый уродец сидел на холодильнике, будто наблюдая за процессом. И когда телефон снова завибрировал, Чуя, с пачкой пармезана в руке, ответил уже почти автоматически, без прежнего огрызания: — Да? — Корзина дошла? — послышался оживленный голос Дазая. — Я очень волновался, что курьер перепутал адрес. Или что вы, увидев вино, выльете его в канализацию, что, впрочем, тоже будет символично и поэтично. — Ты совсем обнаглел, — сказал Чуя без прежней злости, больше устало. Он помешал пасту. — Это что, такая тактика у тебя? Забросать меня подарками, пока я не сдался?  — Тактика? Нет, — Дазай сделал паузу, и в его голосе вдруг прозвучала редкая, почти неуловимая нотка серьезности. — Это не тактика, Чуя. Это… инвестиция. В наше будущее сотрудничество. — Какое еще сотрудничество? — прорычал он, смущаясь. — Не неси чушь! И вообще, откуда ты, блять, знаешь мой адрес? Чуя услышал, как на том конце провода Дазай сдержанно вздохнул — не смущённо, а скорее с лёгкой досадой, будто поймал себя на оплошности. — Ах, да. Адрес. Я просто спросил у той милой медсестры с третьего этажа, которая выписывала мне лекарства в первый день. Каюсь, использовал всё своё обаяние. Но, — голос его снова стал игривым и плавным, — если вы хотите подать на меня в суд за сталкерство, я с удовольствием явлюсь на заседание. Только представьте: мы с вами в одном зале, вы — грозный истец, я — раскаивающийся, но совершенно очарованный вами ответчик. Романтика. Чуя стиснул зубы, ощущая, как возвращается знакомая смесь ярости и того странного щемящего чувства в груди. Он поставил пачку сыра на стол с таким грохотом, что со стола с грохотом упала ложка. — Ты ненормальный, — Чуя нахмурил брови, помешивая соус. — И прекрати тревожить мой персонал. Или в следующий раз я тебе не руку сломаю, а пришью твой язык к собственному лбу. — Ух, как грозно! Хорошо, доктор Накахара, больше не потревожу. Честное Дазайское, — он сделал театральную паузу, прислушиваясь. — Кстати, судя по звукам на заднем плане, вы что-то готовите. Это паста? — Да, — нехотя признался Чуя. — Спасибо. Она… хорошая. На другом конце провода воцарилось короткое, но глубокое молчание. — Вы только что поблагодарили меня. Без крика. Без угроз, — голос Дазая звучал приглушенно, почти с благоговением. — Мир определенно катится в тартарары. Я, кажется, только что стал свидетелем апокалипсиса. — Не обольщайся, — проворчал Чуя, но уже не мог сдержать улыбку. Проклятый идиот. — Паста готова, я пойду ужинать. Кладу трубку. — Приятного аппетита, доктор! Надеюсь, ужиная этой чудесной пастой, вы будете думать обо мне. Сладких снов! Проклиная себя за эту невольную уступку, Чуя отключил звонок и, закончив с готовкой, вгрызся в тарелку. Паста оказалась чертовски вкусной, а вино — бархатистым и глубоким. Плюшевый осьминог с холодильника словно подмигивал ему одним стеклянным глазом.

***

Кульминация наступила в пятницу. Сумерки за окном ординаторской были густыми, сине-фиолетовыми, окрашивая в бархатные тона знакомый пейзаж труб и огней города. Чуя заканчивал дневную смену, уже предвкушая выходные, пусть и с призрачной надеждой, что Дазай даст ему передохнуть. Но не тут-то было. Именно в тот момент, когда он уже потянулся к крючку с кожанкой, телефон Чуи завибрировал в кармане халата, отдаваясь глухим, настойчивым гулом в бедре. Не звонок, а сообщение. От того самого незнакомого номера, который он до сих пор не сохранил, но чьи цифры отпечатались в памяти. Сердце екнуло. Он открыл его с видом полнейшего безразличия, которое тут же рухнуло, едва он увидел текст. «Ваш личный диагноз на сегодня: критически низкий уровень серотонина. Прописываю одну (1) встречу после вашей смены. Место: скамейка в парке у больницы. Время: как только сбросите халат. Отказ от лечения приведет к очередному подарку под вашей дверью и возможному рецидиву моей метафизической тоски. С нетерпением жду. Ваш О.Д. P.S. Не волнуйтесь, я не принесу но-шпу. Только кофе. И, возможно, парочку комплиментов, которые вы так любите игнорировать.» Чуя закусил губу до боли, ощущая на языке медный привкус. Он хотел проигнорировать. Действительно, отчаянно хотел. Разбить экран об стену, выбросить SIM-карту, сменить город. Но его пальцы уже летали по экрану. «У меня бумажная работа до ночи.» Ответ пришел почти мгновенно. «Врете. Хигучи-чан только что сказала мне (по секрету), что у вас смена заканчивается в 19:00. Вы ведь не хотите, чтобы я мучил бедную медсестру допросами о вашем расписании дальше? Это неэтично. P.S. Извините, снова пришлось прибегнуть к старым методам. Они самые эффективные.» «Ты угрожаешь мне?» — отправил Чуя, чувствуя, как на лице снова, вопреки воле, расплывается улыбка. Сладкая, почти приятная. «Ни в коем случае! Я шантажирую. Это совсем другое. Более романтично, не находите?» Чуя не нашел ничего романтичного. Он нашел это наглым, раздражающим и совершенно невыносимым. И все же в 19:07, сменив халат на темную куртку, он вышел через боковой выход и направился к маленькому скверу напротив больницы. По пути он шепотом, сквозь стиснутые зубы, ругал себя последними словами. «Идиот. Самоубийца. Он тебя достанет, доведет и бросит, как надоевшую игрушку. У него же книга об этом, блять!» Но ноги несли его вперед. Дазай уже ждал. Он сидел на скамейке под треснувшим фонарем, и мягкий желтый свет лился на него, как прожектор на единственного актера пустой сцены. Он был закутан в тот самый бежевый плащ, длинные ноги вытянуты, а в изящных, бледных пальцах зажаты два бумажных стаканчика, от которых поднимался легкий, соблазнительный пар. Увидев Чую, его лицо озарилось улыбкой — не театрально-сияющей, а какой-то… мягкой, почти застенчивой. — Вы пришли, — сказал он просто, без привычного пафоса, и протянул стаканчик. — Капучино. С двойной порцией эспрессо и корицей. Как у настоящего трудоголика. Чуя молча, не глядя в глаза, взял стаканчик, и уселся рядом. Бумага была горячей, почти обжигающей, но приятно согревающей замерзшие пальцы. Запах корицы и качественного кофе смешивался с осенним ароматом воздуха, сырости и далекого дыма. Так просто. Так по-человечески, по-бытовому. Это отсутствие клоунады, это спокойное присутствие было страннее и опаснее любых его театральных выходок. Они сидели в тишине, нарушаемой лишь далеким, приглушенным гулом города, шуршанием опавшей листвы и биением собственных сердец. Это молчание было непривычным, звенящим, почти неловким. Оно было страшнее любых слов. — Ну? — наконец нарушил молчание Чуя, уставившись на темный силуэт больницы впереди. — Где обещанные комплименты? Уже не так смело, когда я перед тобой вживую? Дазай тихо рассмеялся. — Они никуда не делись. Просто сейчас они застряли у меня в горле. Это парадокс — когда объект обожания находится на расстоянии вытянутой руки, слова внезапно кажутся слишком грубыми, слишком примитивными. Как описать шторм, показывая на каплю дождя? — Опять за свое, — Чуя сделал глоток, и напиток оказался идеальным — крепким и сладким ровно настолько, чтобы не перебить благородную горечь. Он удивленно поднял брови. «Как он угадал?» — Не «опять». Просто констатация факта, — Дазай откинулся на спинку скамейки, его взгляд устремился на тускло светящиеся окна больницы. — Видите то окно на четвертом этаже, второе слева? Это ординаторская. Я знаю расписание дежурств. Иногда я прихожу сюда, просто чтобы посмотреть на этот свет. Зная, что вы там. От этой спокойной, лишенной пафоса исповеди у Чуи перехватило дыхание. Оно било под дых сильнее любого удара, было страшнее любого безумного подарка или наглого послания. Потому что это была не манипуляция. Это была… правда. Голая, беззащитная, выставленная напоказ, как открытая рана. Чуя почувствовал, как снова краснеет. Он сделал глоток кофе, который обжег язык, но это было кстати — отвлекло. — Зачем? — Потому что это напоминает мне, что где-то в этом безумном, хаотичном мире существует нечто... абсолютно настоящее. Якорь. Даже если этот якорь — гранитная глыба, тянущая меня ко дну. — Ты… — Чуя сглотнул ком в горле. — Ты не представляешь, что говоришь. — Напротив, — улыбнулся Дазай, и уголки его глаз чуть сморщились. — Я всегда тщательно обдумываю, что говорю прекрасным людям. Особенно когда хочу их раздразнить, смутить или заставить думать о себе. Работает? — Не говори ерунды, — буркнул Чуя, отводя взгляд на свои потертые ботинки. Его сердце колотилось уже не от злости, а от чего-то иного — острого, щемящего, похожего на страх, но не за себя. За этого странного, сломанного, безумно талантливого человека, который искал спасения в его грубости. — Это не ерунда. Это диагноз. Хронический дефицит Чуи. Прогноз — неблагоприятный, — Дазай сделал глоток кофе и сморщился. — О, мой остыл. Как и полагается всему, чего я касаюсь. Это была шутка. Но она прозвучала как признание. И тогда Чуя совершил нечто немыслимое. Необъяснимое. Противоречащее всем его протоколам, инстинктам самосохранения и многолетнему опыту одиночки. Он взял свой еще обжигающе теплый стаканчик с капучино и, не глядя, молча поменял его на остывший, почти прохладный латте в тонких пальцах Дазая. Просто взял и подал ему. Без слов. Без объяснений. Действие было настолько простым, бытовым, и настолько сокрушительно интимным в данном контексте, что Дазай замер, глядя на новый стаканчик в своей руке, как археолог на внезапно найденный артефакт, переписывающий всю историю. Он медленно, будто боясь спугнуть мираж, поднял глаза на Чую. Маска, все защитные слои иронии и пафоса были сброшены окончательно. На его лице было одно лишь чистое, детское недоумение, смешанное с чем-то таким хрупким, что Чуя инстинктивно захотел отвернуться, чтобы не раздавить это своим тяжелым, неловким взглядом. — Это... что? — тихо спросил Дазай, и его бархатный голос вдруг сорвался на хрипоту. — Это кофе, идиот, — пробормотал Чуя, вставая. Дерево скамейки скрипнуло под ним. Его лицо пылало, уши горели. Он не мог больше здесь сидеть, это заходило слишком далеко. Гораздо дальше, чем он мог себе позволить. — И он тоже остынет, если будешь просто смотреть на него. Он сделал шаг, чтобы уйти, чувствуя, как земля уходит из-под ног от собственной наглости и этого невыносимого, щемящего чувства в груди. — Чуя. Имя, произнесенное его голосом без всяких титулов и насмешек, прозвучало как приказ. Чуя обернулся, не в силах ослушаться. Дазай все так же сидел, прижимая к груди обмененный стаканчик обеими руками, будто согревая или оберегая его. Но теперь он смотрел на Чую не с недоумением, а с таким немым, всепоглощающим вопросом во взгляде, что у того снова перехватило дыхание. В его глазах, широко раскрытых, отражался желтый свет фонаря и что-то еще — тень надежды, такая огромная, что страшно было в нее поверить. — Это... уже не протокол, да? — выдохнул Дазай, и слова были едва слышны сквозь вечерний шум. — Не часть терапии. Не обязанность. Не... игра? Глаза его были огромными, темными, почти испуганными в своей наглой, непрошеной надежде. Глаза его были огромными, почти испуганными в своей надежде. Чуя стоял, закусив губу, чувствуя, как трещина в его защитной стене превращается в пропасть. Он видел все — игру, манипуляцию, опасность в этой связи. Но видел и это — рану, такую же глубокую и настоящую, как его собственная. И этот немой вопрос. — Нет, — наконец выдохнул он, и слово прозвучало хрипло, словно его вырвали клещами. — Это... черт возьми, я не знаю, что это. Но прекрати смотреть на меня так, будто я только что подарил тебе луну. Дазай опустил взгляд. Длинные, темные ресницы отбрасывали густые, дрожащие тени на его бледные, почти прозрачные щеки. Потом он поднес стаканчик к губам и сделал маленький, почти церемонный глоток. И когда он снова поднял глаза, в них была искорка. Тихая, теплая, крошечная, как первый, неуверенный луч солнца, пробивающийся сквозь толщу долгой осенней ночи. — Он идеален, — просто сказал Дазай. — Спасибо. Чуя собрался уйти, но Дазай не стал его удерживать. Он лишь слегка коснулся его рукава кончиками пальцев. — Чуя-сан? — Что еще? — буркнул Чуя, снова остановившись. — Можно я… буду делать это еще? Встречать вас после смены? Без дурацких предлогов и вызовов скорой. Просто… так. Чуя посмотрел на него. На этого странного, невыносимого, безумно притягательного человека, который ворвался в его жизнь, как ураган, сметая все на своем пути, и теперь сидел здесь, под треснувшим фонарем, с вопросом в глазах, который был больше похож на робкую, почти неслышную просьбу о пощаде. — Делай что хочешь, — прошипел он, отводя взгляд. — Ты же все равно не послушаешься. И ушел, не оборачиваясь, чувствуя, как то легкое, почти невесомое прикосновение к рукаву жжет кожу сквозь плотную ткань куртки. С этого что-то началось. Что-то новое и пугающее. Дазай действительно стал «встречать его после смены». Иногда — со сменой сортов кофе, которые он, казалось, подбирал, изучая малейшие реакции Чуи. Иногда — с печеньем из той самой невероятно дорогой кондитерской в престижном районе, завернутую в крафтовую бумагу с глупыми рисунками. Иногда просто с улыбкой.  Их разговоры постепенно утратили характер дуэли врача и пациента. Теперь это были странные, обрывистые, иногда затяжные беседы обо всем и ни о чем — о музыке, где Чуя презрительно фыркал на его классику, а Дазай с интересом слушал про панк; о книгах, где Дазай цитировал наизусть целые страницы, а Чуя признавался, что его последней прочитанной книгой был учебник по терапии; о том, как специфически пахнет осенний дождь на больничном асфальте, и о том, почему лапша быстрого приготовления — это не еда, а преступление против человечества.  И Дазай… Дазай словно расцвел. Тень тоски в его глазах не исчезла совсем, но теперь в ней постоянно играли блики — озорные, теплые, живые. Он болтал без умолку, приносил нелепые маленькие подарки, вроде брелока в виде стетоскопа или блокнота с обложкой «Для самых грозных диагнозов», и его взгляд, постоянно ищущий Чую после смены, был настолько откровенным в своем обожании, что временами становилось неловко. Во время их перепалок-диалогов Дазай мастерски балансировал на грани. Он тонул в откровенных, почти пошлых подкатах, от которых Чуя закатывал глаза и краснел до корней волос. — Ваша походка, Чуя-сан, — говорил он, не отставая ни на шаг, его длинные ноги легко подстраивались под резкий темп, — это отдельный вид искусства. Такая целеустремленная, яростная. Прямо чувствуется, как будто вы всегда идете дать кому-то в лицо. Это невероятно сексуально. — Ты хочешь, чтобы я тебе врезал, или что? — огрызался Чуя, но улыбка предательски играла у него на губах. — О, только если это будет прелюдией, — парировал Дазай, не моргнув глазом. Или, заставая Чую за поеданием бутерброда в ординаторской в редкую минуту затишья, он мог томно вздохнуть, оперевшись об дверной косяк: — Вы даже жуете так агрессивно. Прямо представляю, как эти сильные челюсти… Нет, лучше не буду заканчивать эту мысль вслух. Врачебная этика, знаете ли. — У меня этика сейчас трещит по швам от желания запихнуть тебе этот бутерброд в глотку, — рычал Чуя, но уже не всерьез, и откусывал следующий кусок с преувеличенной злостью, чтобы скрыть смущение. Но были и другие моменты. Тихие. Когда Дазай внезапно замолкал после фразы и просто смотрел на расплывающиеся в ночной дымке городские огни, и его красивое лицо становилось печальным, отстраненным, будто на него вдруг легла тень всех прожитых им и не им веков. Или когда он, будто невзначай, обронит что-то о своем прошлом — обрывками, не называя имен или мест, — и в его обычно музыкальном голосе звучала такая леденящая, абсолютная пустота, что Чуе хотелось… он и сам не знал, чего. Обнять? Встряхнуть за плечи? Прибить, чтобы тот наконец перестал говорить таким тоном? Он и сам менялся. Перестал злиться по-настоящему. Его раздражение стало ритуалом, привычным, почти домашним жестом — как ворчание на заедающую дверцу шкафа. Он огрызался, угрожал сломать кости, но его шаги сами несли его к тому месту, где он знал, что его ждут. Чуя стал меньше кричать. Чаще просто фыркал в ответ на самые наглые выходки, но в этом фырканье уже сквозила не злоба, а привычка. Он позволял Дазаю провожать его до самого дома. Однажды, в особенно холодный вечер, когда тот явился без перчаток и с покрасневшими от холода пальцами, Чуя, бормоча под нос целую тираду проклятий на свою мягкотелость, сунул ему в руки свои запасные варежки — ярко-рыжие, уродливые и невероятно теплые. Дазай взял их, словно они были из тончайшего фарфора, потом надел и прижал к лицу, делая вид, что нюхает. — Пахнет вами. Гневом, антисептиком и… чем-то еще. Домашним. Спасибо. Чуя тогда просто толкнул его в плечо, достаточно сильно, чтобы тот пошатнулся, но не упал.  — Иди уже, дурачина. Замерзнешь тут еще, я тебя отогревать не буду. Дазай стал явлением, почти таким же постоянным в жизни Чуи, как смены в приемном покое. Он чувствовал, как граница между «проектом», «пациентом» и… кем-то еще — размывается, тает, как как первый утренний иней под дыханием. И боялся этого. Но остановиться уже не мог.

***

Настала ночь, когда всё изменилось.

Время близилось к декабрю. Небо над городом было низким и свинцовым, предвещая не дождь, а что-то более основательное — мокрый снег или ледяную крупу. Ветер, пронизывающий до костей, гнал по пустынным улицам рваные клочья бумаги и заставлял вывески жалобно поскрипывать на своих креплениях. Дежурство Чуи сегодня было не просто адским, оно было запредельно тоскливым — бумажная волокита, пара стандартных случаев и никакого драйва, только гул флуоресцентных ламп и тиканье часов, отсчитывающих секунды до свободы. К концу смены Чуя чувствовал себя выжатым лимоном, но не от усталости, а от скуки. Он вышел из больницы, застегивая свою короткую черную куртку на все молнии, и тут же наткнулся на знакомую длинную фигуру, прислонившуюся к фонарному столбу. — Вечер в городе такой томный, — начал Дазай своим бархатным, нарочито насмешливым тоном, отталкиваясь от столба плавным движением. — Прямо просится, чтобы его скрасили компанией грозного доктора и… — он сделал паузу для драматизма, прищурив карие глаза, — его скромного спутника. — У меня планы. Спать, — буркнул Чуя, хмурясь, но, к своему же удивлению, не свернул в сторону дома, а замедлил шаг, позволяя Дазаю поравняться с ним. Бетон под ногами был серым и безликим, как его настроение. — О, смертный грех! Тратить такой вечер на сон, — возмутился Дазай, легко подстраиваясь под его ритм, его ботинки мягко постукивали по асфальту в такт шагам Чуи. — Ну ладно, тогда провожу вас до дома. В качестве телохранителя от метафизической тоски и уличных кошек. А по пути мы можем обсудить… ну, например, почему вы сегодня похожи на того самого плюшевого осьминога, которого я вам подарил? Такая же милая, чуть помятая усталостью мордашка. — У осьминога нет мордашки, у него мантия, — автоматически поправил его Чуя и тут же спохватился. — И заткнись. Или я позвоню в ту самую психушку, направление к которой ты, я уверен, уже использовал как закладку для своей книги по суициду. — Использую как талисман! — парировал Дазай, сияя. — Он напоминает мне, что кто-то в этом мире был настолько упрям, что даже мою безнадежную душу решил впихнуть в рамки приличий. Это трогательно. И, между прочим, психотерапевта я посещаю регулярно. Так они и брели — Чуя, бубня что-то под нос о надоедливых, навязчивых насекомых, появляющихся в самый неподходящий момент, и Дазай, сыплющий вокруг словесный блеск, словно конфетти, которым он пытался заполнить зияющие пропасти молчания. Его голос был тёплым контрастом холодному воздуху. Когда они подошли к подъезду Чуи — невзрачному бетонному параллелепипеду с потухшими лампочками у дверей — тот, уже доставая из кармана джинсов холодные ключи, обернулся: — Ну, проводил. Жив-здоров. Можешь идти и нести свой бред луне или первому встречному бродяге. Ему, может, повезёт меньше. Но Дазай не уходил. Он стоял, засунув длинные пальцы в карманы плаща, и смотрел на Чую с внезапной, непривычной нерешительностью, будто язык, всегда такой острый, наконец запнулся. Фонарь через дорогу, кособокий и мигающий, освещал его профиль, выхватывая из полумрака высокие скулы, прямой нос, делая черты особенно резкими, графичными и… уязвимыми, как трещина на фарфоре. — Чуя-сан… а кофе у вас есть дома? Чуя нахмурился. — Есть. Растворимый. Плохой. Зачем? — Потому что я замерз, — сказал Дазай просто, без привычного пафоса и театральных вздохов. Он даже поежился для убедительности, и Чуя не мог не заметить, как тонкие пальцы в карманах плаща слегка дрожат. — А у вас дома, судя по всему, тепло. И вы как врач просто не можете выгнать на холод бедного, замерзшего человека, у которого, между прочим, было огнестрельное ранение. Осложнения могут быть. Это был чистый, неприкрытый блеф, игра на жалость, которую Чуя презирал. Но произнесен он был с такой детской, наигранной жалобностью, что Чуя закатил глаза к небу, мысленно прощаясь со своим тихим вечером. — У тебя пять минут, — проворчал он, прикладывая ключ к домофону. — Пять. Потом — вон. И кофе мой, не трогай. Я его берегу для особо тяжелых случаев. — Я и есть особо тяжелый случай! — обрадовался Дазай, проскальзывая в подъезд за ним, как тень. Квартира Чуи была такой, какой и должна быть квартира вечно занятого врача-трудоголика: чисто, аскетично, но с легким хаосом быта. На кухонном столе из светлого дерева — стопка неразобранных медицинских журналов, на подушке дивана — скомканный плед в серую клетку, на полке — тот самый оранжевый плюшевый осьминог, смотрящий пустыми чёрными бусинами-глазами в пустоту. — Уютно, — констатировал Дазай, сбрасывая плащ на спинку стула с грацией фокусника и оглядываясь с видом искусствоведа, попавшего в минималистичную галерею. — Чувствуется твердая рука хозяина. И его полное равнодушие к декорированию интерьера. Мне нравится.  — Садись и не расплывайся, — бросил Чуя, направляясь к кухне, отгороженной узкой барной стойкой. Он налил в невзрачный электрический чайник воды, достал из шкафа две самые простые, без изысков, белые керамические кружки и банку с тем самым «плохим растворимым кофе». Руки двигались автоматически, отработанными движениями, пока мозг отчаянно, с паническим скрежетом шестерёнок, пытался осознать, что это недоразумение, этот ходячий хаос в человеческом обличье сейчас находится в его личном пространстве. Это было страшнее, чем тот вечер у больничной стены. И в какой момент все успело пойти под откос? Когда он вернулся в гостиную с двумя дымящимися кружками, Дазай не сидел, а стоял у книжной полки, внимательно изучая скудный набор литературы: толстые медицинские справочники в синих переплетах, пару детективов в потрепанных обложках и тот самый одинокий томик стихов, недавно подаренный Дазаем. — «Клиническая терапия», том третий… Захватывающее чтиво, — заметил он, принимая из рук Чуи кружку. Их пальцы ненадолго соприкоснулись. Дазай не отдернул руку. — Спасибо. За тепло и… за то, что впустили. — Не за что, — буркнул Чуя, отводя взгляд к темному окну, и устроился в глубоком кресле напротив, оставив между ними дистанцию в целый диван, как безопасную буферную зону. Он сделал глоток. Кофе и правда был невкусным. — Ну, грейся и проваливай. Напоминаю, у тебя четыре с половиной минуты. Дазай улыбнулся, но не той своей ослепительной, вымученной улыбкой, а какой-то маленькой, внутренней. Он присел на край дивана, держа кружку в обеих руках, и вдруг его взгляд упал на небольшую деревянную шкатулку, стоявшую на журнальном столике среди прочего хлама. Шкатулка была тёмной, полированной, с простой латунной застёжкой. — А что это? — спросил он с искренним любопытством. Чуя напрягся. — Так. Барахло. Не твое дело. Но Дазай уже потянулся и взял шкатулку. Она была не заперта. Лёгким движением большого пальца он откинул крышку. Внутри, на потёртой тёмно-синей бархатной подкладке, лежала… Та самая губная гармошка в металлическом корпусе, на которой он дудел в больнице.  Чуя аж подскочил в кресле. Кровь бросилась в лицо, смешавшись с яростью и диким, всепоглощающим стыдом. — Положи на место! — рявкнул он, но было уже поздно. Дазай вынул гармошку из шкатулки, повертел в длинных пальцах, и на его лице расцвела медленная, понимающая, до безумия довольная улыбка. В его карих глазах вспыхнули искорки чистого, беспримесного торжества. — О-о-о, так вот где она запропастилась! Я искал ее повсюду! — Он прижал гармошку к груди с театральным укором. — Это воровство. У больного человека. Стыд и срам, Накахара-сан. — Я просто подобрал ее и забыл выбросить! — выпалил Чуя, чувствуя, как горит не только лицо, но и шея под воротником, и уши, и, кажется, даже корни волос. Он сам не мог объяснить, почему не выбросил или не вернул эту дурацкую вещицу, а запер ее в шкатулку, как какую-то драгоценность,а не дешёвый духовой инструмент. Чуя вскочил, чтобы выхватить похищенное, но Дазай, поднявшись на ноги, ловко отклонился, вознес инструмент над головой. — Отдай! Сейчас же! — «Подобрал» и спрятал в личную шкатулку? Как трогательно, — вздохнул Дазай, качая головой. В его голосе звучала сладкая, ядовитая насмешка. — Я тронут. Значит, я и мое неумелое музицирование запали вам в душу? Или просто в сердце? — В печенку! — поправил его Чуя, делая резкий выпад, чтобы обойти диван и выхватить гармошку. — Отдай и проваливай уже наконец! Она же моя теперь, трофей! Я ее в картах выиграл! — В картах? — бровь Дазая изящно поползла вверх. — Ах да, та самая партия… Но мы же играли на желание, а не на материальные ценности. Мое желание, если вы помните, было куда приятнее. Чуя, не слушая этот словесный поток, снова попытался дотянуться. Дазай, смеясь тихим, счастливым смехом, отскочил за диван, держа инструмент за спиной.  — Нет-нет, доктор, так не честно! Если это трофей, то его нужно заслужить! Попробуйте отобрать силой. Как в тот раз у стойки регистрации. Мне, знаете ли, нравится, когда вы применяете физическую силу, — он подмигнул, и его тон стал низким, дразнящим. — Это так заводит. Это было последней каплей. Все накопившееся за день раздражение, весь клубок странных, противоречивых чувств, вся эта невыносимая, изматывающая игра выплеснулись наружу. Чуя с глухим рычанием ринулся за диван. Дазай, хихикая, попытался увернуться, но пространство между диваном и стеллажом было тесным. Чуя настиг его возле полок с книгами. Он схватил Дазая за запястье с гармошкой — кость под кожей показалась хрупкой — и с силой прижал его к деревянным полкам. Тот ахнул, но не от боли, а скорее от неожиданности и дикого, вспыхнувшего азарта. Книги задрожали на полках, угрожая лавиной. — Отдай! — прошипел Чуя в самое лицо, чувствуя, как его тело всем весом давит на гибкую, податливую фигуру, зажав ее между собой и стеллажом. Он чувствовал тепло, исходящее сквозь тонкую ткань свитера, слышал учащенное дыхание и чувствовал, как бешено бьется сердце где-то совсем рядом. Запах полыни и кофе смешался с его собственным — резким, пороховым, от больничного антисептика. — А если не отдам? — выдохнул Дазай, и его голос, обычно такой уверенный, дрогнул, стал тише, приглушеннее. Он не сопротивлялся. Его карие глаза, огромные и тёмные в полумраке уголка, пристально, не мигая, смотрели на Чую, ловя каждый мускул на его разгневанном, покрасневшем лице, каждый проблеск эмоций в синих глазах. — Что вы сделаете, доктор? Примените смирительную рубашку? Чуя попытался вывернуть ему руку, чтобы наконец забрать гармошку. В какой-то миг они оба потеряли равновесие. Чуя потянул на себя, Дазай попытался выскользнуть, изогнувшись, — и они оба, запутавшись в ногах, с глухим, мягким грохотом рухнули на густой ворсистый ковер. Удар выбил воздух из легких Чуи. На мгновение мир поплыл, звёзды заплясали перед глазами. А когда зрение прояснилось, он осознал всю картину. Он лежал на спине, а Дазай, свалившись сверху, оказался прямо на нем, опираясь локтями по обе стороны от его головы. Их тела соприкоснулись по всей длине — грудью, бедрами, ногами. Гармошка с глухим стуком откатилась куда-то в тень под диван. В комнате воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая только их тяжёлым, сбившимся с ритма, хрипловатым дыханием. Чуя смотрел снизу вверх в лицо, нависшее над ним, заслоняющее свет лампы и создающее своё собственное, интимное пространство. В глазах Дазая не осталось ни следа от прежней насмешки или игры. Они были широко раскрыты, в них плескалось чистое, неподдельное изумление, замешательство и что-то ещё — дикое, голодное, почти пугающее в своей наглости. Его губы, обычно складывающиеся в игривую ухмылку, были слегка приоткрыты. Расстояние между их лицами составляло сантиметры. Чуя чувствовал тепло его дыхания на своих губах. Он видел каждую ресницу, мельчайшую щербинку на скуле, каждую пору на этой бледной, прекрасной коже. Видел, как карие глаза, обычно такие насмешливые, стали темными, глубокими, почти черными от расширившихся зрачков. Видел, как этот взгляд, тяжёлый и пристальный, скользнул с его глаз на губы и обратно. Его собственное сердце колотилось где-то в горле, так громко и отчаянно, будто хотело вырваться из груди и прильнуть к тому, что било так же бешено где-то там, сверху, за тонкой стенкой рёбер и свитера. Время остановилось. Вечность длилась в этом взгляде, в этом невыносимо близком соприкосновении, в этом гуле крови в ушах. — Чуя… — прошептал Дазай, и это было не игрой, не маской. Это было его настоящее, голое, сорванное с себя имя, звучавшее как признание и мольба одновременно. — Я… Он не закончил. Его взгляд снова, не в силах сопротивляться, упал на губы Чуи, и в нем читался немой, отчаянный вопрос. И Чуя… ответил. Не словом. Действием. Он не знал, кто сократил последний сантиметр. Возможно, они оба. Но внезапно между ними не осталось расстояния. Не осталось воздуха. Не осталось прошлого, больницы, имён, масок. Первый поцелуй был робким, почти нерешительным, будто они оба проверяли, не мираж ли это. Просто прикосновение губ к губам — сухих, теплых от недавнего кофе. Это был вопрос и ответ одновременно. Потом — второй. Уже более уверенный, нежный и в то же время отчаянный, полный всего, что они не смогли, не посмели сказать словами за все это время. В нем была ярость их споров, горечь одиночества, сладость подаренного кофе в бумажном стаканчике, тепло нелепых варежек и ледяной ужас пустого блистера таблеток. В нем была вся эта нелепая, болезненная, затягивающая, как трясина, история. Дазай целовал с таким трепетом, такой обреченной нежностью, которая заставила Чую обмякнуть, сдаться и тихо застонать прямо в его губы. Он отвечал, забыв обо всем — о больнице, о прошлом, о том, что это, возможно, самая плохая идея в его жизни. Было только это — пьянящее, головокружительно смешение дыхания, теплота тел, дрожь, пробегающая по коже, и огонь, разливающийся по жилам, жгучий, сладкий и запретный. В момент, когда они оторвались друг от друга, чтобы перевести дух, мир вернулся с резким, почти болезненным щелчком. Они лежали на полу, все так же сплетенные, и смотрели друг на друга распахнутыми, потрясенными глазами. Губы Дазая были влажными, растянутыми в немой, ошеломленной улыбке, в которой не было ни капли привычного пафоса. Только чистое, беззащитное изумление. — Вот это… — начал он хрипло, но не закончил. Чуя не дал ему договорить. Он резко, почти грубо, притянул его голову вниз и снова поймал его губы своими, глуша любые слова, любые мысли. Потому что думать было страшно. Думать — значит анализировать. Анализировать — значит понимать, во что они ввязались. А понимать этого он сейчас не хотел. Хотел только чувствовать — тепло, вкус, эту безумную, головокружительную реальность происходящего. Следующий поцелуй был уже не исследованием и не нежностью. Это было столкновение. Схватка. Чуя вцепился пальцами в мягкую шерсть свитера Дазая, притягивая его еще ближе, а Дазай ответил с такой же яростью и такой же жадностью, обхватив его лицо ладонями и проводя большими пальцами по острым скулам. Это был поцелуй, в котором сплелись недели злости, дни странного напряжения, минуты нежности и годы одиночества с обеих сторон. Он был соленым от смущения, горьковатым от кофе и бесконечно сладким от того, что, наконец, случилось. Чуя думал, что взорвется от этого. От ощущения чужих, но таких уверенных губ на своих, от языка, который не спрашивал разрешения, а просто требовал, от рук, которые держали его так крепко, словно боялись, что он рассыплется или оттолкнет. Он ответил тем же — яростно, неумело, отчаянно, кусая губы в отместку за все насмешки и за всю ту боль, которую он видел в этих карих глазах. Первым оторвался Чуя, потому что в лёгких, казалось, не осталось воздуха, а в голове — мыслей, только белый шум. В комнате повисла густая тишина, нарушаемая только их прерывистым, сбившимся дыханием. Лоб Дазая, горячий и немного влажный, уткнулся в лоб Чуи, их носы соприкасались, дыхание смешивалось в одном маленьком, горячем пространстве. Чуя не мог отдышаться. В ушах гудело, кровь стучала в висках, а губы горели — обожженные, чужие, но теперь уже навсегда свои. Тепло и вес Дазая, прижимающего его к полу, было одновременно невыносимым и единственно желанным якорем в этом внезапно опрокинувшемся мире. — Если это сон, — прошептал Дазай, улыбаясь, и голос его сорвался на хрип, — я убью того, кто меня разбудит. — Заткнись, — выдохнул Чуя, и слово прозвучало хрипло, лишенным всякой злости. Оно было просто констатацией, просьбой остановить поток мыслей, восторга и паники, который вот-вот начнет крушить все изнутри. — Просто… заткнись на минуту. Дазай повиновался. Он замолчал, и лишь его губы дрогнули в тени улыбки, которая уже не была ни насмешкой, ни маской. Это была просто улыбка — беззащитная, почти растерянная, настоящая. Та, которую, возможно, никто никогда не видел. Он медленно, будто боясь спугнуть, опустил голову и коснулся губами сначала острого угла челюсти Чуи, где пульсировала жилка, а затем за слегка покрасневшим, горячим ухом, задержавшись там губами чуть дольше, вдыхая его запах. Накахара застонал, чувствуя, как все его тело отзывается на это простейшее прикосновение — мурашками по спине, дрожью в пальцах, теплой волной, растекающейся из центра груди вниз, к животу. Он поднял руку, запустил пальцы в густые каштановые волосы, мягкие и шелковистые на ощупь, и слегка их оттянув, нехотя отстранил его.  — Слезь с меня, идиот. Пол жесткий. И ты не легкий. Но Дазай не слезал. Он лишь перекатился набок, увлекая Чую за собой, и теперь они лежали лицом к лицу на боку, все еще сплетенные, на мягком, чуть колючем ковре в гостиной. Чуя же, к своему удивлению, не отстранился. Осаму смотрел на него с расстояния в несколько сантиметров, и в его взгляде не было ни привычной насмешки, ни игривости. Была только тихая, благоговейная растерянность, словно он случайно нашел в темноте сокровище и теперь боялся, что оно рассыплется в прах от одного неловкого движения.  — Боже, — прошептал Дазай так тихо, что это было больше похоже на выдох. Он опустил голову ему на плечо, и его дыхание горячими, неровными волнами касалось обнажённой шеи Чуи. — Это… я не рассчитывал на такой поворот событий. Даже в самых смелых своих фантазиях. — Осаму, помолчи уже наконец. Успокойся. Дай мозгу проветриться. Он замолчал. Но воцарившаяся тишина оказалась громче любых слов. В ней вибрировало все: стук двух сердец, пытающихся найти общий ритм, шум города за окном, ставший далеким и совершенно неважным, шелест собственных мыслей, которые Чуя отчаянно пытался заглушить, закрыв глаза. В голове у Чуи с бешеной скоростью проносились обрывки: «Акутагава узнает — убьет. Хигучи будет хихикать. В больнице начнутся сплетни. Ты — профессионал. Он — бывший пациент, психически нестабильный, черт возьми…» Хаос. Полный, абсолютный хаос. Но тяжелая, теплая рука Дазая, которая медленно, почти нерешительно поднялась и начала перебирать короткие пряди волос Чуи на затылке, странным, необъяснимым образом перевешивала все эти трезвые, ужасные доводы разума. Это прикосновение успокаивало пульс, заставляло веки тяжелеть. Он устал. Устал от внутреннего сражения, от одиночества, которое сам же и выстроил вокруг себя, как крепость. — Я, наверное, должен идти, — нарушил тишину Дазай, но не сделал ни малейшей попытки пошевелиться. — Да, — согласился Чуя. — Должен. — А я не хочу. Чуя открыл глаза, чтобы увидеть его лицо. Дазай смотрел на него прямо, без уловок и масок. В этом взгляде была такая простая, детская незащищенность, что у Чуи сжалось сердце. — Тогда не иди, — сказал он, и сам удивился своим словам. Улыбка, медленная, как восход солнца, тронула губы Дазая. Не насмешливая, не игривая. Искренняя. — Приказ врача? — спросил он шепотом. — Приказ того, кто только что заставил тебя замолчать поцелуем, — парировал Чуя, чувствуя, как снова краснеет. — Идиот. Дазай рассмеялся — тихо, счастливо. Потом приподнялся на локте и мягко, почти благоговейно, поцеловал Чую в уголок рта. — Ладно. Я остаюсь. Но только потому, что ты так грубо настоял. А где мне спать? На диване? На полу возле твоих ног, как верный пес? Тебе решать. Чуя толкнул его плечом, чувствуя, как непривычно и странно-приятно слышать от Дазая это неформальное «ты», звучащее теперь по-новому, интимно. — На диване. И ни звука. Я завтра в семь на смене. Если разбудишь — выкину в окно вместе с твоей гармошкой. Они поднялись с пола. Неловкость вернулась, но теперь она была другой — не колючей и тяжёлой, а тёплой, стыдливой. Чуя прошёл в спальню, принес оттуда запасное одеяло и подушку, пахнущие свежестью и швырнул их на диван. — Ванная там. Полотенца чистые. — Спасибо, — сказал Дазай просто, принимая вещи. Его пальцы снова, намеренно или случайно, коснулись пальцев Чуи. И снова — эта молния, тихая, яркая, пробежавшая по коже и ушедшая где-то глубоко внутрь, прямо под рёбра. Чуя быстро отвернулся и направился в спальню. У порога обернулся. Дазай стоял посреди гостиной, освещённой теперь только светом из приоткрытой двери спальни, держа подушку перед собой, как щит, и смотрел на него. В этом мягком, рассеянном свете он казался не хитрым манипулятором, а просто молодым, почти потерянным человеком, забредшим в чужую жизнь и не знающим, что делать дальше. — Спи, Осаму, — сказал Чуя, и имя прозвучало странно и удивительно правильно на его языке. — Спи, Чуя. Чуя закрыл дверь спальни, прислонился к ней спиной, всей тяжестью тела, и выдохнул, будто выпуская из себя весь воздух, скопившийся за последний час. В тишине комнаты, нарушаемой лишь тиканьем будильника на тумбочке, билось его сердце — уже не в панике, не в ярости, а в каком-то странном, тревожном предвкушении. В страхе. В надежде. В полной, абсолютной растерянности. Он разделся, не включая свет, и лег в холодную, нетронутую постель, уставившись в потолок, где дрожали отблески уличных фонарей. Из-за двери доносились тихие, приглушённые шорохи — Дазай устраивался на диване, взбивал подушку. Потом тишина. И в этой тишине, под кровлей его собственной, всегда такой пустой и молчаливой квартиры, где теперь спал тот, кто ворвался в его жизнь как торнадо, Чуя впервые за долгие годы почувствовал не одиночество, а странное, щемящее чувство… присутствия. Кто-то был рядом. Дышал. Существовал. Не за стеной в больничной палате, не на другом конце города. Здесь. Это было страшно. Это было не по протоколу. Это могло быть самой большой ошибкой в его жизни. Но когда он, наконец, закрыл глаза, на его губах все еще чувствовался вкус кофе, полыни и чего-то безмерно сладкого. И он заснул с этим вкусом, и с тихим звуком чужого, ровного дыхания за тонкой дверью.