Самый безнадежный случай

Вечерняя смена прошла для Чуи в каком-то сюрреалистичном тумане. Солнечный свет за окнами померк, сменившись оранжевыми, а затем и сиреневыми полосами заката, которые медленно утонули в чернильной темноте. Он принимал пациентов, ставил диагнозы, заполнял бумаги, даже успешно провел небольшую манипуляцию — но все это он делал на автопилоте. Его мысли были там, в третьей палате терапевтического отделения, где лежал человек, который за неделю превратился из назойливой мухи в… в кого, собственно? «Пациент. Просто сложный пациент с пограничным расстройством и маниакальной потребностью во внимании», — пытался убедить себя Чуя, в сотый раз перебирая одинаковые папки в серой картотеке у поста медсестер. Но даже внутренний голос звучал неубедительно. Обещанный визит после смены висел над ним дамокловым мечом. Он мог бы, конечно, не приходить. Сказать, что задержался, сослаться на усталость, или просто сбежать, сверкая пятками. Но какая-то неведомая сила, упрямая и тягучая, толкала его вперед. Не долг, не любопытство, а что-то иное, смутное и тревожное, что заставляло сердце биться чуть чаще при одной мысли о той палате. Купив по дороге два яблока — потому что прийти с пустыми руками казалось глупо, а с цветами откровенным идиотизмом, — он оказался у двери палаты Дазая. В коридоре, освещенном тусклыми люминесцентными лампами, царила звенящая тишина, нарушаемая лишь мерным тиканьем часов на посту. Чуя внутренне сжался и уже приготовился увидеть всё ту же мрачную картину: бледное, восковидное лицо, потухший взгляд, немое отчаяние в складках больничного белья. Он сделал глубокий вдох, будто бы собираясь нырнуть в ледяную прорубь, и вошел. И замер на пороге. Картина, открывшаяся его глазам, не имела ничего общего с его ожиданиями. Дазай, облаченный в больничный халат поверх синей пижамы в полоску, сидел в полумраке на широком подоконнике больничной палаты, поджав под себя ноги, и… играл на губной гармошке. Точнее, пытался. Звуки, издаваемые инструментом, напоминали скорее агонию раненого тюленя, перебиваемую случайными, подозрительно бодрыми мотивами. Рядом на тумбочке стояла пластмассовая тарелка с недоеденным желе, а на койке был разложен пасьянс «Косынка» из потрепанной колоды карт, явно одолженной у кого-то из медсестер. Лунный свет, пробивавшийся сквозь не до конца закрытые жалюзи, серебрил его непослушные каштановые волосы и край халата. Увидев Чую, Дазай не прекратил «музицировать», а лишь приподнял брови и сыграл что-то отдаленно напоминающее похоронный марш. — О, мой личный ангел-надзиратель! — провозгласил он, вынимая гармошку изо рта. Искра живого, почти озорного огня вспыхнула в его карих глазах, растворив в них туманную бесцветность, которую Чуя видел ранее. Теперь они были теплыми, как осенняя земля, и невыносимо живыми. — Я как раз исполнял оду твоему возвращению. Не узнал? — Узнал, — мрачно произнес Чуя, закрывая за собой дверь с глухим щелчком. — Похоже на звук, который издает кишечник после промывания. Как ты это достал? — О, у меня есть свои источники, — таинственно протянул Дазай, игриво улыбаясь и вертя гармошку в ловких, длинных пальцах. — Медсестра Мичико оказалась весьма приятной собеседницей и тонкой ценительницей искусства. Это я взял в качестве аванса за мой будущий автограф. Обещал посвятить ей сонату. Чуя раздраженно цыкнул, закатив глаза, и положил яблоки на тумбочку рядом с желе. — Уже раздаешь автографы персоналу? Здесь тебя лечат, а не на корпоративе развлекают. — Но разве лечение не должно быть комплексным? — с наигранной, почти детской серьезностью спросил Дазай, грациозно сползая с подоконника и усаживаясь на край койки. — Тело подлечили капельницами, а душу теперь нужно лечить музыкой, картами и вниманием прекрасного рыжего терапевта. Кстати, спасибо за яблоки. Это символ запретного плода? Намекаете на что-то, доктор? Чуя почувствовал, как к его щекам снова подступает предательский жар. Этот неисправимый идиот умудрялся выводить его из себя даже в полуживом состоянии. — Это символ того, что нужно есть витамины и клетчатку, а не жрать таблетки горстями, — рявкнул он, скрестив руки на груди, и прислонился к холодной белой стене. Шершавость поверхности ощущалась даже сквозь одежду. — Как самочувствие? — О, намного лучше! — воскликнул Дазай с преувеличенным энтузиазмом. — Желудок, кажется, простил мне попытку избавиться от него. Голова перестала кружиться. А сердце… — он приложил руку к груди, скорчив томное лицо, — …сердце замирает только когда вы входите в комнату, Накахара-сан. — Это побочный эффект от дротаверина – обострение идиотизма, — сухо констатировал Чуя, презрительно выгнув бровь, но где-то в глубине, в самой потаенной части его сознания, шевельнулось что-то теплое и нелепое. — Ладно, вижу, ты тут обустроился. Думаю, я пойду. — Стойте, Накахара-сан! Неужели не задержитесь ненадолго? Чуя уже повернулся к двери, всем телом выражая готовность уйти, но этот фальшиво-умоляющий возглас заставил его замереть. Он сжал зубы до скрипа, почувствовав знакомое раздражение, смешанное с чем-то ещё — с любопытством? С тревогой? Он обернулся, его острый взгляд скользнул по гармошке, разбросанным картам и, наконец, упал на лицо Дазая. Тот смотрел на него с выражением, в котором теперь было меньше наигранности и больше… ожидания. «Ты же обещал зайти», — будто твердили его карие глаза, лишенные сейчас привычного насмешливого блеска. — У меня ещё бумажная работа на час, — буркнул Чуя, хотя это была откровенная ложь. Смена закончилась, и единственное, что его ждало дома — это немытая посуда в раковине и тишина, которая после недели цирка с Дазаем казалась вдруг слишком громкой. — И что ты хочешь, чтобы я тут делал? Слушал твои рулады на губной гармошке? — Может, сыграем в карты? — заговорщически предложил Дазай, тут же оживляясь как щенок, увидевший поводок. Он принялся смахивать карты с кровати на тумбочку, и несколько из них упало на пол. После он взял колоду и начал ловко тасовать её двумя руками: карты мелькали в его гибких пальцах, складываясь в аккуратные веера и снова собираясь в ровную стопку, словно живые. — На желание. В рамках разумного, конечно, — добавил он, кокетливо прищурившись.  — «В рамках разумного» от тебя звучит зловеще, — проворчал Чуя, но все же подошел и тяжело плюхнулся на стул у кровати. — Ладно, давай. Но в какую игру, по-твоему, я вообще способен играть после двенадцати часов на ногах? — В «Пьяницу»! — с энтузиазмом воскликнул Дазай, попутно раздавая карты в две стопки. — Она не требует мозговой активности. Только чистую удачу. А удача, как известно, благоволит дуракам и красивым людям. Так что у нас с вами равные шансы, доктор. Чуя посмотрел на свою стопку карт, потом на оживлённое лицо пациента. «Что я, блять, делаю?» — пронеслось у него в голове. Но он взял карты. Это было проще, чем объяснять самому себе, почему он всё ещё здесь. Игра началась. Первые несколько ходов прошли в сосредоточенном молчании, нарушаемом только шуршанием карт. Чуя, к своему удивлению, обнаружил, что игра отвлекает. Он даже позволил себе усмехнуться, когда забрал небольшую стопку карт Дазая. — О, Накахара-сан, вы отнимаете у меня даму! Как жестоко. Вы ведь знаете, что у меня слабое сердце после вчерашнего.  — Твоё слабое сердце только что забрало у меня трёх тузов подряд, — мрачно проворчал Чуя, сбрасывая карту. — Удача просто очень любит меня. А еще я стратег. Я медленно заманиваю вас в свои сети, а потом, когда вы расслабитесь... бац! И ваш последний туз будет пленен моей скромной шестеркой. — Ты о картах говоришь или о чем? — Чуя яростно швырнул на стол следующую карту, только спустя секунду осознав двусмысленность собственной фразы и многослойный смысл сказанного Дазаем. Блять. Он попался на крючок, как наивная рыбешка. Дазай рассмеялся — звонко и искренне, откинув голову назад, и этот звук был настолько неожиданным, что у Чуи на мгновение перехватило дыхание. — Доктор, какие у вас грязные мыслишки! — воскликнул он, вытирая несуществующую слезу с уголка глаза. —Ай-ай-ай, где же ваша этика?  — Заткнись, — Чуя покраснел, казалось, до самых корней волос, и очаровательно, по-юношески нахмурился, смущенно отводя взгляд. Благо, в палате царил полумрак. Игра продолжилась. Стопка карт Дазая росла, в то время как колода Чуи таяла на глазах. И пока Накахара злился, тот, напротив, он комментировал каждый ход все более театрально и абсурдно. — О, жестокая фортуна! — воскликнул он, отдавая Чуе три карты. — Она отвернулась от меня, ослепленная медной копной ваших прекрасных волос! Это нечестно, вы используете чары! Чуя лишь фыркнул, но уголки его губ снова предательски дрогнули. Этот дурак был заразен, как вирус. Наконец, наступила развязка. Дазай достал карту, и на его лице расцвела медленная, хитрая улыбка. — Ну что ж, судьба решила. Последний бой, доктор. На кону — мое скромное желание. Он положил карту рубашкой вверх на одеяло между ними. — Не тяни резину, идиот. Дазай с наслаждением протянул паузу, наблюдая, как Чуя непроизвольно напрягается, как его пальцы слегка сжимают собственную колоду. Затем, с щелчком ногтя, тот перевернул карту. Шестерка червей. Чуя раздраженно кинул сверху своего бубнового короля. — Ну, что там у тебя за желание? — спросил он, стараясь звучать безразлично и собирая все карты в одну колоду. Бумага была теплой от его рук. — Только, предупреждаю, если это что-то про двойное самоубийство или массаж стоп — я сбегу отсюда быстрее, чем ты успеешь его озвучить. Дазай откинулся на подушки, сложив руки под головой, и уставился в потолок с преувеличенно мечтательным видом. Но во взгляде, который он скосил на Чую, вспыхнул опасный огонь, который не сулил ничего хорошего, отчего по позвоночнику врача тут же пробежали мурашки. — Мое желание... — он сделал драматическую паузу, наблюдая, как Чуя напрягается. — Всего лишь ваш номер телефона. Накахара почти задохнулся от возмущения. Он так резко поднял голову, что у него хрустнула шея. — Ты хочешь что?! — Номер телефона, — невинно повторил Дазай, непонимающе хлопая длинными ресницами. — Чтобы, знаете ли, в случае рецидива или внезапного приступа прекрасного отчаяния я мог обратиться напрямую к специалисту. Это же профессиональная этика, доктор. Не бросите же вы пациента на полпути? — Моя профессиональная этика велит мне вызвать санитаров с уколом галоперидола, когда пациент начинает нести такую херню! — зашипел Чуя, с такой силой сжимая колоду, что карты жалобно погнулись. — Ты что, блять, с ума сошел?! У больницы есть единый номер! Звони туда! — Но там отвечает бабуля, у которой голос, как у вымершей птицы додо, — жалобно протянул Дазай, закутываясь в халат, будто в римскую тогу. — А мне нужен именно ваш бархатный, раздраженный голосок. Он та-ак успокаивает. Лучше любого транквилизатора. Чуя почувствовал, что его лицо пылает, как сигнальный костер. Он вскочил со стула так резко, что тот с грохотом отъехал назад и ударился о тумбочку. Тарелка с желе закачалась. — Ты что, совсем берега попутал, ублюдок проклятый?! Я тебе сейчас так глубоко эти карты запихаю, что клизма тебе покажется райским блаженством! — Его лицо было таким красным, что, казалось, вот-вот из его ушей пойдет пар, как в нелепых ситкомах. — Ти-ише, тише, Накахара-сан, — Дазай выставил ладони вперед в успокаивающем жесте, при этом ехидно улыбаясь. — Поберегите нервы, успокойтесь, выпейте чайку. Или, может, вам галоперидола уколоть? И тут ярость Чуи достигла точки кипения. — Все. Ты меня окончательно достал. Я ухожу, — он резко развернулся на пятке, взмахнув полами белого халата, и твердыми шагами направился к выходу из палаты. Он собрался уже дернуть ручкой входной двери и свалить отсюда к чертовой матери, как вдруг услышал истошный возглас за спиной: — Стойте! Накахара-сан, постойте! — Чуя услышал громкий, нелепый стук, как будто на пол шлепнулось что-то тяжелое, и следом послышался тихий, болезненный скулеж. Кажется, кто-то в порыве запутался в собственных ногах — или в одеяле, черт его знает — и упал с кровати. — Я сделаю все что угодно, клянусь, только не уходите! И Чуя замер. Его пальцы с силой впились в холодный металл ручки. Он и сам не знал, что именно заставило его остановиться — этот дурацкий звук падения или внезапная дрожь в голосе Дазая, которая прорвалась сквозь привычный фарс. И это осознание своей слабости, этой странной привязки, злило его еще больше, чем сама просьба. «Гребаный манипулятор, — мысленно прорычал он. — Чтоб его…» Долгая пауза повисла в воздухе, густая, как больничный кисель. — ...Мой номер стоит неделю мытья полов в этом отделении, — хрипло выдавил наконец Чуя, бросив строгий взгляд через плечо. — Вручную. Без швабры. Дазай, который, как оказалось, лежит на полу, все-таки запутавшись в одеяле, как гусеница в коконе — что не могло не позабавить Чую, — медленно поднял свое лицо. В глазах, широко распахнутых, вспыхнул не просто огонек, а целый фейерверк триумфа и чего-то еще, более мягкого. — Я вымою все полы в больнице! — Он тут же возбужденно зашевелился, выпутываясь из «ловушки». Голос его звенел от неподдельного восторга. — И в соседней поликлинике! И асфальт до автобусной остановки! — Заткнись, — безнадежно прошептал Чуя, чувствуя, как последние остатки здравого смысла покидают его с тихим всхлипом. Он порылся в кармане халата, нашел обрывок старого чека и короткий обкусанный карандаш. Нацарапал цифры. — Только для экстренных случаев. Только! Если позвонишь в три ночи, потому что «скучно» или «луна слишком круглая», я лично приеду и доведу твою попытку до логического завершения. Понял? Он швырнул смятый клочок бумаги на пол. Дазай поймал его на лету и, словно тот был драгоценным алмазом или священным свитком, трепетно прижал к груди. — О, понял, понял! Клянусь своей губной гармошкой! Чуя промолчал и раздраженно фыркнул, снова поворачиваясь к двери. На этот раз он её все-таки открыл. — Доктор Накахара? — Что еще?! — Спасибо за яблоки. И за компанию. Чуя не ответил. Он вышел в безлюдный коридор, чересчур громко хлопнув несчастно скрипнувшей дверью. Прислонился спиной к холодной, кафельной стене и медленно сполз по ней вниз, пока не опустился на корточки, закрывая горящее лицо прохладными ладонями. В ушах звенело. В кармане его халата лежала его та самая губная гармошка — он сам не понял как стащил её с тумбочки в отместку за выигранную партию и вымученный номер телефона. «Полный идиот», — подумал он про себя. И почему-то улыбка никак не хотела сходить с его лица, а сердце колотилось так бешено, будто он только что пробежал марафон. Не от гнева. Совсем не от гнева. А в палате Дазай, который уже успел переползти на кровать, свернулся калачиком на постели и с дурацкой улыбкой до ушей разглядывал смятый чек. Потом осторожно, почти с благоговейной нежностью, словно эта потрепанная бумажка была священной реликвией, разгладил ее на ладони, перечитал цифры, будто заклинание, и спрятал его под подушку — туда, где хранится все самое сокровенное. Он перевернулся на спину и, мечтательно глядя на потолок в палате, освещенной бледным, холодным лунным светом и мягким, теплым светом ночника, вспоминал прекрасные глаза цвета грозового неба, вспыхивающие молниями. Дазай не просто выиграл в карты. Он выиграл нечто гораздо более ценное.

***

Следующие два дня больница для Чуи превратилась в странный, непривычный режим. Его смены теперь делились не только на «до» и «после», но и на «до и после визита в третью палату». И этот факт раздражал его не меньше, чем первоначальные вызовы скорой. Дазай, как и обещал, действительно взялся за мытье полов в отделении. Молодая санитарка была в жутком смятении, когда высокий пациент в больничной пижаме — да еще какой, раз о нем шептался весь стационар! — настойчиво отобрал у нее половую тряпку и ведро со словами «я поклялся жизнью! если не дадите мне их, я умру!» и принялся намывать палаты до скрипа. Чуя, честно говоря, думал, что этот клоун отшутится и забудет о своем обещании к утру. Но он его сдержал.  В остальном Дазай вел себя спокойно. Он лежал тихо, безропотно ел больничную кашу и покорно протягивал руку для уколов и капельниц. Но эта покорность была какой-то... подозрительной. Особенно на фоне его внезапной, почти маниакальной общительности с медперсоналом. Он сыпал комплиментами Хигучи, называя ее «сияющей звездой в ночном небе этого гнусного стационара». Задавал Акутагаве, зашедшему по делу, настолько точные и провокационные вопросы о хирургических техниках, что тот впервые за много лет потерял дар речи на целых три минуты, просто уставившись на пациента. Даже пожилому санитару, прибиравшему палату, Дазай с самым искренним видом посоветовал инвестировать в акции одной малоизвестной биотех-компании, назвав такую конкретику, что у мужчины загорелись глаза, и он потом долго просиживал в ординаторской, листая финансовые сайты на больничном компьютере. Все это Чуя наблюдал из коридора, стоя в тени, или слышал от коллег за обедом. Сам он во время коротких визитов вел себя сдержанно, почти холодно, выстраивая вокруг себя невидимую стену из профессионализма. Проверял показатели, задавал дежурные вопросы в духе «дышится нормально?», «тошнит еще?», делал короткие записи в истории болезни и уходил, чувствуя на себе пристальный, изучающий взгляд. «Это новый спектакль, — пытался убедить себя Чуя, листая в ординаторской очередную стопку бумаг. — Более изощренный. Он понял, что истерики не работают, и теперь пытается втереться в доверие». Но что-то внутри настойчиво шептало, что это не так. В той самой пустоте, которую Чуя видел в его глазах в первую ночь после передоза, появились искорки — острые, живые, любопытные. Как будто Дазай нашел новый объект для изучения. И этим объектом, к ужасу и смутному трепету Чуи, был он сам. На третий день, под вечер, Чуя зашел в палату для оформления выписки. Дазай уже был одет в свой фирменный бежевый плащ, постиранный и отглаженный усилиями все той же смущенной Хигучи, и с невинным видом пытался запихнуть в карман украденный откуда-то стетоскоп. — Это что? — рявкнул Чуя, застыв на пороге с папкой выписки в руках.  — Сувенир! — без тени раскаяния ответил Дазай, быстро суя предмет поглубже. — На память о лучших днях моей жизни. Ну, почти лучших. Если не считать промывания желудка. Чуя вздохнул, поймав себя на мысли, что уже не злится, а скорее устало раздражается. Как на проказливого, но милого кота, который вечно роняет вазы. — Выкладывай. Это больничное имущество. — А если я откажусь? Вызовете санитаров? — Дазай приподнял бровь, и в его глазах снова заиграл тот самый опасный, игривый огонек. — Нет, — Чуя подошел ближе и протянул руку, не моргая. — Я сам тебя перевяжу этим шлангом и выведу как собаку на поводке. Давай сюда. Дазай рассмеялся — коротко, искренне — и с театральным поклоном вручил стетоскоп. — Как прикажете, доктор. Вам, кстати, очень идет этот синий свитер. Прямо сердце замирает. — У тебя оно и так еле бьется, не надо его добивать, — буркнул Чуя, откладывая стетоскоп в сторону. Он взял со столика выписку и протянул ее вместе с маленьким рецептурным бланком. — Вот. Все чисто. На бумаге ты здоров, как космонавт. Полы можешь больше не мыть, прощаю. А это, — он постучал пальцем по бланку, — направление к хорошему психотерапевту. Моя бывшая однокурсница. Не вздумай его выбросить. Дазай взял бумаги, внимательно изучил направление. Его лицо вдруг стало серьезным, вдумчивым. — Вы правда так переживаете? — Я переживаю за статистику повторных госпитализаций своего отделения, — отрезал Чуя почти машинально, прячась за циничную маску, но тут же, увидев, как легкая тень пробежала по лицу Дазая, пожалел о своей резкости и прикусил язык. «Черт, опять сорвался». — Слушай... Осаму. — Он с трудом выдавил имя, чувствуя, как оно непривычно тяжело, почти интимно ложится на язык. — Ты умный. Слишком умный для таких дешевых трюков с таблетками. Иди к специалисту. Займись этой... пустотой. Профессионально. Дазай долго смотрел на него, и в его взгляде было что-то невыносимо тяжелое и благодарное одновременно. Он видел в Чуе не просто врача, а человека, который, несмотря на все свои крики и отвращение, увидел. Увидел самое дно и не отвернулся. А теперь давал ему инструмент, а не просто прогонял. — Хорошо, — наконец сказал он. — Обещаю подумать. А еще я обещал не приходить сюда как пациент. — И слава богу, — Чуя отвернулся, якобы поправляя что-то на тумбочке, чтобы скрыть непонятное облегчение, разлившееся по груди теплой волной. — Но я не обещал не приходить сюда вообще, — добавил Дазай уже своим обычным, легким тоном, подмигивая и оборачивая вокруг шеи белый шарф. Чуя резко обернулся. — Что? — Ну знаете, как посетитель. Принести вам нормальный обед вместо той ядовитой лапши, которой вы травитесь. Или, может, просто поболтать. Вы же сказали — найти друзей. Вот я и нашел. Правда, он пока не в курсе, что мы друзья. Но это дело времени. Чуя стоял с открытым ртом, не в силах подобрать слова. Его мозг отчаянно пытался нарисовать картину будущего, в которой этот несносный, непредсказуемый человек в длинном плаще будет регулярно, как по расписанию, появляться в его приемной, ставить на стол контейнеры с домашней едой, болтать с медсестрами, сводить с ума Акутагаву своими вопросами. Картина была одновременно ужасающей и... забавной. — Ты с ума сошел, — констатировал он наконец. — Это больница, а не кафе для знакомств. — Все лучшие романы начинаются в местах с повышенным уровнем адреналина, — философски заметил Дазай, затягивая узел шарфа. — Ну что, проводите вашего самого сложного пациента до выхода? На прощанье? Чуя хотел отказаться. У него были дела. Но ноги, предательские и непослушные, сами понесли его за длинной фигурой, выходящей из палаты. Они шли по длинным больничным коридорам молча. Мимо них проносились медсестры с каталками, мелькали белые халаты, звучали отрывки разговоров, звенели телефоны. Обычный хаос стационара. Но для Чуи в этот момент он казался приглушенным, как будто кто-то выкрутил громкость мира. Он чувствовал лишь легкую поступь Дазая рядом и странную, щемящую тишину между ними. У главного выхода,где стеклянные двери отражали темноту вечернего города и блики фонарей, Дазай остановился. Уличный свет, желтый и резкий, падал на его лицо, высвечивая его резкие скулы и красивый профиль, и Чуя снова увидел в его глазах ту самую смесь — острую насмешку и глубокую усталость. — Ну вот и всё, — сказал Дазай. — Финита ля комедия. Спасибо, Чуя. За всё. Даже за крики. Они были... самыми честными вещами, что я слышал за последние годы. — Не за что, — пробормотал Чуя, чувствуя неловкость. — И... звони в скорую, если что. Только по-настоящему. Ладно? — Обещаю, — Дазай улыбнулся, и на этот раз улыбка показалась Чуе почти настоящей. Он повернулся и сделал шаг в сторону ночного города, но тут же обернулся, будто вспомнив что-то важное. — О, и да! Почти забыл. Загляните завтра в шкафчик в ординаторской. Там будет небольшой сюрприз. В знак примирения и глубокой признательности. — Что за сюрприз? — насторожился Чуя. — Это же сюрприз! — воскликнул Дазай, прикладывая палец к губам. — Если рассказать, он перестанет быть сюрпризом. До свидания, доктор Накахара! И он растворился в темноте, распахнув стеклянную дверь, впустив внутрь порыв холодного, влажного воздуха и шум города, и оставив Чую стоять на пороге с глупым чувством тревоги и странного, щемящего ожидания.

***

На следующее утро, едва начав смену и накинув халат, Чуя вспомнил про шкафчик. Он долго колебался, подходя к нему, ожидая найти внутри что-то нелепое: живую лягушку, гору конфетти или, того хуже, новую книгу о самоубийствах. Вместо этого, на самой верхней полке, аккуратно лежали два предмета. Первый — дорогая, матовая термокружка из нержавеющей стали, такая, которая действительно держит температуру часами. Вторая — небольшая, изящная коробочка из темного дерева ручной работы, с легким резным узором. Сердце Чуи невольно екнуло. Он взял коробочку. Она была легкой. Внутри, на аккуратно сложенной льняной салфетке, лежали идеальные, ровные, аппетитные суши-роллы с лососем и авокадо, явно не из ближайшего супермаркета, а из хорошего дорогого ресторана. И под ними — записка, написанная каллиграфическим почерком: «Дорогому доктору Накахаре. 1. Чтобы пить кофе горячим. 2. Чтобы наконец-то поесть что-то полезное.     С наилучшими пожеланиями, ваш бывший пациент и будущая головная боль — О.Д. P.S. Палочки в комплекте. Кидать в стену не рекомендуется — они бамбуковые, могут сломаться. Лучше направьте гнев на более достойные цели. Например. на меня. Всегда к вашим услугам.» Чуя долго стоял, держа в одной руке прохладную кружку, а в другой — деревянную коробочку, от которой исходил тонкий, соблазнительный аромат. А по его лицу, против его воли, медленно пробивалась непрошенная, смущенная улыбка. «Головная боль, — мысленно повторил он, и слова эти отдались в нем не раздражением, а чем-то теплым. — Да уж, точнее не скажешь.» В этот момент в ординаторскую, скрипя дверью, зашел Акутагава, мрачный и бледный, как всегда после ночной смены. Он остановился неподалеку от Чуи, застывшего у открытого шкафчика с этим трогательным грузом в руках, и медленно окинул его скептическим взглядом, который был красноречивее любых слов. — Подарок от поклонника? — сухо, без интонации спросил он, направляясь к чайнику. — Заткнись, Рюноскэ, — беззлобно буркнул Чуя, пряча кружку в шкафчик и ставя коробку с суши на стол. Голод все-таки брал свое. — Знаешь, — сказал Акутагава, заваривая себе крепкий чай. — Он мне вчера звонил. Чуя чуть не подавился рисом. — Кто? Дазай? Тебе? С какого перепугу? — С того, что я оставил ему свою визитку после того разговора о хирургии. Так, на всякий случай. Он сказал, что это профессиональный интерес, — Акутагава сделал глоток чая, его лицо оставалось каменной маской, но в глазах мелькнула искра чего-то похожего на уважение. — Спрашивал о тонкостях послеоперационной реабилитации при огнестрельных ранениях. Очень грамотные вопросы задавал. Потом плавно перешел к обсуждению работ Ницше и их влиянии на современную психотерапию. Полчаса проговорили. У него... необычный ум. Чуя просто смотрел на него, пережевывая ролл. — И? — И я подумал, — Акутагава сделал глоток чая, его лицо оставалось невозмутимым. — Может, он и правда не совсем сумасшедший. Может, он просто очень одинокий и очень скучающий человек, который наконец-то нашел себе... интересный проект. — Проект? — переспросил Чуя, чувствуя, как у него холодеют кончики пальцев. — Тебя, Чуя. Он решил тебя... исследовать. — Он отвел взгляд серых глаз в сторону, на секунду задумавшись. — Только будь с ним осторожен. Я тебя уже предупреждал. Ты не должен быть его спасательным кругом. С этими словами Акутагава вышел, оставив Чую наедине с полупустой коробкой суши, ароматным паром от кружки и нахлынувшими мыслями. «Проект». Слово звучало холодно и отстраненно. Как обозначение подопытного кролика или интересного клинического случая. Но почему-то Чуя не чувствовал себя объектом исследования. Он чувствовал... внимание. То самое внимание, которого так отчаянно, пусть и идиотскими методами, добивался Дазай. И теперь, получив отпор и реальную помощь, он пытался его вернуть. Не как пациент. А как... кто? Звонок мобильного вывел его из раздумий. Незнакомый номер. Чуя нахмурился, чувствуя, как тот самый узел в животе затягивается туже, и ответил, стараясь, чтобы голос звучал профессионально-равнодушно: — Алло? — Доктор Накахара! — в трубке прозвучал веселый, знакомый голос, в котором звенела улыбка. — Это Осаму Дазай. Я просто хотел убедиться, что вы не выбросили суши и не отдали кружку санитарам. И спросить, считаются ли консультации по телефону нарушением клятвы «не появляться в больнице»? Чуя зажмурился. Головная боль. Настоящая, физическая, начала пульсировать у виска. Но в углу рта снова заплясала та самая, предательская, неконтролируемая улыбка. — Дазай... — Да? — У меня через пять минут начинается смена. — О, прекрасно! Значит, у вас есть ровно четыре минуты, чтобы выслушать мой новый симптом! — голос в трубке был подобен густому меду — сладкому, вязкому и намертво прилипающему. Чуя мысленно представил себе эту вечную, глумливую усмешку, и его пальцы непроизвольно сжались. — Чувствую легкое головокружение от мыслей о том, что вы, возможно, носите сегодня тот темно-синий свитер, который так выгодно подчеркивает ваши прекрасные глаза. Это опасно? — Головокружение — частый симптом после передозировки, — автоматически, сухим профессиональным тоном ответил Чуя, стараясь игнорировать комплимент, от которого кончики ушей предательски загорелись. — Или от нехватки мозговой активности. Займись чем-нибудь полезным. — Я и занимаюсь! Собираюсь на консультацию к тому самому психотерапевту. Вашей бывшей однокурснице, — в голосе Дазая послышалась довольная улыбка. — Записался на десять утра. Представляете, у неё в приемной стоит чучело ворона. Жутковато и безумно интригующе. Прямо как моя душа. «Хорошо, что пошел», — пронеслось в голове у Чуи, и он почувствовал странное облегчение, смешанное с тревогой. Он не хотел, чтобы Дазай снова стал его проблемой. Но мысль о том, что этот человек будет обсуждать свои демонов с кем-то другим, вызвала в нем необъяснимый укол ревности. Он тут же отогнал эту дурацкую мысль. — Молодец. Там тебе и помогут с головокружением от… мыслей, — Чуя с трудом выдавил последнее слово, чувствуя, как глупо это звучит. — О, я сомневаюсь. Потому что моя главная болезнь теперь называется «синдром Накахары Чуи», — игриво парировал Дазай. Его голос стал тише, интимнее, словно он придвинулся ближе к микрофону. Казалось, что его горячее дыхание вот-вот коснется раскрасневшегося уха Чуи сквозь трубку телефона. — Характеризуется острым желанием видеть определенного рыжего доктора чаще, чем это предписано медицинскими протоколами. Как вы думаете, это лечится? В паузе, последовавшей за этим вопросом, Чуя услышал собственное учащенное сердцебиение. Оно гулко стучало в ушах, заглушая далекий гул больничного коридора. Он на стуле придвинулся к окну и прислонился к прохладному стеклу, чувствуя, как у него подкашиваются ноги. Не от усталости. От этого наглого, обволакивающего тона. — Дазай, скажи честно, ты с какими наркотиками этот дротаверин смешивал? — прохрипел он. — Только с эндорфинами от созерцания вашей ярости, — беззастенчиво парировал Дазай. — Значит, сегодня свитер всё-таки синий? Я угадал? На мне, кстати, тоже синее. Как ночное небо в районе моей квартиры. Очень поэтично и наводит на философские размышления о вечности и бренности бытия. Впрочем, одно ваше «алло» способно разогнать любые тучи экзистенциальной тоски. Чуя почувствовал, как жар растекается от щек к ушам и ниже, к шее. Этот идиот… Он говорил такие вещи с такой легкостью, будто обсуждал погоду. И самое пугающее было то, что от этих слов не хотелось рвать и метать. Хотелось… Чуя резко тряхнул головой, отгоняя крамольную мысль. — У меня через три минуты пациент с реальной аритмией, а не с той, что ты себе придумал, — процедил он сквозь зубы, хоть это и было ложью. — Пока. — Подождите! Последнее! — вскрикнул Дазай, и Чуя, к собственному ужасу, не бросил трубку. — Ваш завтрак. Суши. Вы их… попробовали? Чуя бросил взгляд на открытую коробку, на идеальные, аппетитные роллы. Его предательский желудок тихо заурчал. — …Попробовал, — нехотя выдавил он. — И? — в голосе Дазая прозвучало такое неподдельное, почти детское ожидание, что у Чуи свело сердце. Будто от его следующего слова зависело что-то очень важное. — Нормальные, — буркнул Чуя, стараясь, чтобы в голосе не прозвучало ничего, кроме скуки. Но уголок его рта снова предательски дернулся. — Спасибо, что не отравил. В трубке послышался тихий, счастливый вздох. — О, это уже прогресс! От «убейте его» до «спасибо, что не отравил» всего за неделю. С такими темпами к Новому году вы назовете меня «дорогой Осаму». Я верю! — К Новому году тебя назовут «покойником», если ты не отвяжешься. Всё, я серьёзно кладу трубку. — До завтра, Чуя! Берегите себя! И не забудьте про термокружку! Щелчок.  Тишина, наступившая после, была оглушительной. Она вобрала в себя и гул коридора, и тиканье часов на стене, и собственное неровное дыхание Чуи. Чуя медленно опустил телефон на стол, будто тот весит центнер, и сжал голову руками. Пальцы с силой оттянули рыжие пряди волос. В висках пульсировало, но уже не от злости. От чего-то другого. От этого безумного, назойливого, абсолютно неадекватного… тепла, которое этот человек умудрялся излучать даже через городскую телефонную сеть. Он поднял взгляд. Его отражение в темном окне смотрело на него усталым, смущенным человеком с раскрасневшимися щеками и ушами. А на столе, рядом с кипой документов, безмятежно и нагло стояла коробка суши и та самая записка с каллиграфично выцарапанными «О.Д.».