Champagne butterflies

Рука леденеет — тому виной вытянутая к верху бутылка шампанского. Щеки стремительно теплеют — виноваты любимые губы напротив, которые ловят каждый доступный сантиметр. Олеже кажется, что за ребрами у него аппарат для приготовления сахарной ваты — так же сладко и невесомо-мягко. Виной тому, конечно, совсем не шампанское. Ну, может самую малость. Вновь пригубив спиртного, Олежа взмахивает рукой, едва не задевая державшуюся на честном слове полку. Пара светлых капель бесшумно шлепается на вздутый ламинат, Олежа громко и весело хохочет, протянув обе руки к потолку. — Кого-то нужно немедленно приструнить. Олежа думает, что Антон умеет гипнотизировать, подчинять своей воле уж точно. Его властный голос вместе со взглядом не были созданы для поддержки или успокоения. Олежа уверен, что в сырых допросных сутками отскакивает от стен если не точно такой же, то максимально близкий, и допрашиваемым он завидует безмерно — они слышат его чаще. Олежа перестал замечать его поцелуи, что расстраивает до самых чертиков. Ловит губы машинально, теряет чувствительность и ощущение реальности, старается не выпустить из рук легко разбивающуюся бутылку. Но в этом «приструнить» он может утопать снова и снова, смаковать, прокручивая в голове раз за разом. Ради повышенного внимания можно разбить и шампанское, и полку сшибить. — Упс, — незаметно, или может быть даже очень заметно, разжались хрупкие пальцы на хрупком стекле, подарив затхлой комнате чуть больше затхлости. За стеной слышатся шорохи, затем громкий бубнеж и глухой хлопок. Желудок делает пару оборотов, прыгает туда и сюда. Слышат, понимают. Все те, кто блек на фоне узнают первыми. Когда комната вновь взлетит и загорится, то поймут с кем внутри. — Ну ты и сука,— и если это не осколок врезался в ухо, то почему оскорбление переворачивает внутренности с ног на голову? Антон ногтями впивается в тонкую пергаментную кожу, сверкает оскалом. Рука твердая, крепкая, готовая выдавить из безвинной шеи все протекающие и не протекающие в жилах соки. Тело прошибает импульсом, а по ногам и рукам робко пробегает тень зуда. Осколок в ухо попал стопроцентно, обманом добрался до слетевшего с катушек мозга и застрял в нем до скончания веков — растянулись губы в ответ на заводящий Антонов оскал, сладко защемило сердце. Нездорово, мерзко, просто отвратительно и даже страшно, но Олежа не мог противостоять сахарным покусываниям между ребер и тому, как Антоново лицо постепенно скрывается за черными кляксами с фиолетовым отливом. — Малыш, ты ведь не сделаешь этого снова?— шелест стекла на пару со скрипом подошвы забивается в многострадальные ушные раковины. Олежа распахнул веки, распутав пушистые ресницы и ощутив пульсирующую боль под ухом — признак ослабевшей хватки. Инстинктивно разомкнулись губы, инстинктивно легкие начали захлебываться воздухом, который проникал настолько нехотя, что вполне возможно было спутать его с парным молоком. Во век не отдышаться. — Ошибаешься,— хрипит на гроши доступного воздуха, тугая улыбка эволюционирует в резиновую, легко растягиваемую и так же легко рвущуюся. Только бы не прекратил, только бы не помешало реберное обледенение с последующим обжиганием слизистой всего, чего только возможно. Олежа копается в собственных воспоминаниях, в попытках унюхать хоть тень подобного рвения в последние пару месяцев. Рвение не нюхается в воспоминаниях, но прямо сейчас в нос забивается горьким дымом. Слизистую разъедает конкретно, разрушает представление о собственном «Я» и осколки с щепками сметает в абстрактный мусорный бак — раскаленные пальцы каменными глыбами врезались в подреберье, фиолетовым выводя узоры. В положении сидя на чужих коленях бедра всегда фиксировали ободранные запятнанные подлокотники кресла. Только сейчас место соприкосновения на бедрах горело от прохлады, а ноги бессознательное сплелись за чужой спиной, пока янтарным инфернальным огоньком комнату освещали Антоновы глаза. Пружины внезапно впились в бока, посреди спины, меж лопаток, а под плечом заныло до болезненного оха. Сбоку — черное-черное масло на спинке дивана, складывающееся в отдельные буквы и наверняка даже слова, силуэты, сзади — пышущий огнем абажур уставшей от нагрузки лампы, впереди — чертова мешанина из пальцев, лиц и растрепанных выжженных волос. Когда колючая прохлада нагло принялась уничтожать все накопленное под майкой тепло, Олежа предпринял попытку захлебнуться воздухом. В легких поднялось что-то ледяное и плотное, глаза выкатились бессознательно, когда попытка вдохнуть застряла в горле. Снова пальцы, каменными пиками рассекающие молочную кожу, снова выжигающая изнутри маслянистая улыбка прямо в губы. Сигнальным огоньком мигает внизу живота, заходится до боли сладкими импульсами, пока в животе будто покров за покровом отмирает. Олежа слышит — Антон что-то в уши заливает, утрамбовывает с таким старанием и взглядом, будто бы Олежа различает. Вопрос только в том насколько это возможно, когда конечности совершают переход в другое агрегатное состояние, когда перед глазами картинка покрывается пятнами настолько пестрыми, что тяжелый ресничный обод приходится уронить, чтобы внезапно не стошнить бабочками в тандеме с шампанским на чужую рубашку. Только вот это сладко. Олежа знает, что скоро станет несладко — когда он руку от горла отведет и оставит его тлеть среди спертого воздуха, переходя к областям, находящимся все ниже и ниже. Тогда будет сладко до ужаса, или ужасно до того, что сладко. Он еще не определился. В животе и чуть ниже обычно тянет до того противно-сахарно, что молить о прекращении хочется. Только рука не позволяет, а своя, прямо сказать, не поднимается — иначе не последует приятных считаных минут отходняка и защемлений в области сердца. Он делит подобные моменты на этапы, имеющие очень четкие грани. Только сейчас все в голове почему-то смазалось настолько сильно, что отдельные вырывающиеся фразы на периферии звучали то на немецком, то на английском. Олеже нервные окончания сигналят о том, что вот он, тот самый этап, где-то явно выделенный ярким текстовыделителем. Наверное все только поэтому, а совсем не потому, что Антон передержал руку на шее. Что-то отвлекло? Хрипя, выплевывает все чувства через кашель, окропляя собственные ресницы каплями бессознательных слез. Кошмарно мажется подводка, вибрациями сумасшедшего сердца отдает по всему телу, а легкие начинают сгорать и постепенно превращаться в пепел. После высохших губ, стеклянного вымаливающего взгляда и рук там, где им бы находиться не следовало, всегда следует вознаграждение. И мозг прямо таки воспаляется предвкушением, руки с бедрами, чьи клетки только-только получили долгожданный кислород, в треморе вымаливают возжеланной ласки. Олежа слышит заливной теплый смех, перед глазами постепенно вырисовывается контур. — Ну, иди сюда,— фитилек фейерверка догорает последние секунды. Он забывает дышать, а улыбка дрожит от выжигающей грядущей радости. Антоновы пальцы ложатся на пояс и Олежа запрокидывает голову, наслаждаясь резким болючим импульсом в шее. Почти, еще немного и он начнет скулить от сладости, закипающей за ребрами. — Олеж… — Да? — слабый и совсем уж хриплый голос еле различается в суете, улавливаемой даже через стены. Олежа прикрывает горячие веки, крупно дрожа и чувствуя чужое теплое дыхание под ухом. Сладко вздыхает, приоткрывает глаза и в улыбке поджимает губы. Антон шепчет на ухо членораздельно и мягко, опаляет алую кромку: — Сегодня моя девушка приходит раньше. Покинь, пожалуйста, комнату через черный выход прямо сейчас.