Так расставлены карты

      Свеча тихо потрескивала, опадая восковыми слезами на дно чашки. Капелька воска на несколько секунд оставалась тёплой, так что юноша мог немного согреться. В комнате не было ничего из того, что можно было назвать мебелью: старый стол с наполовину гнилыми ножками и железная табуретка, пропахшая плесенью. Вот и всё незатейливое убранство, уплаченное за оставшиеся деньги. Весь этот старый дом был пронизан паутиной из бедняков и их семей. Стоило лишь прислушиваться — и за стеной можно было услышать тихий кашель больного ребёнка. Но они знали, насколько им повезло. Этот район города не был близок к крысам, готовым сожрать по ночам, и не был так грязным. Они знали это, поэтому и не понимали столь странного соседа.       Юноша же их не замечал. По-хорошему сказать, он и не жил вовсе для этого мира. Изредка что-то ел и пил, выходил только чтобы притащить за пазухой мешок с шуршащей бумагой. Этого они тоже не понимали. Он даже не сжигал всё это, чтобы хоть немного протопить помещение. Он просто сидел за столом и писал. Брал откуда-то чернила, писал краской маляра, бывало, и угольком черкал на уголках страниц. Никого не было рядом. Видно, что-то не хотел забыть этот юноша, что с виду старик.       Он был странным по их меркам. Волосы спутанные, несколько странного красного оттенка, как и глаза, а тело какое-то угловатое. Посмотришь со стороны и лицо несколько женственное, но худое, исчерченное линиями сосудов. Появился так внезапно. Не похож ни на бедняка ни на дворянина. Хотя им было мало до него дела.       Сегодняшний вечер отличался от сотен других. Пришедшая зима покусывала мягко-мягко за щеки аристократов, вышедших в мороз. На них были шубки из ценной пушнины и быстрые повозки, а в карманах приятно звенели монетки. Этот день был другим просто потому, что сегодня было Рождество. Дети всё прислоняли красные лица к стёклам витрин. Ни у кого из них не было денег, поэтому каждый мечтал заполнить увиденным мечты. Взрослые же подгоняли кучеров ехать быстрее, ещё быстрее. Аристократы не любили зиму в её первобытном понимании, нечто холодное, жестокое, склизкое. При этом они вспоминали простолюдин, что сновали рядом.       Но это был обычный мир заснеженной Австрии, переживающей за судьбу монархии страны, куда была отдана самая прекрасная роза.       Юноша встал с табурета, почувствовав знакомый привкус крови на языке. Эта болезнь убьёт его раньше или же... он не осмеливался озвучить эту мысль. Он слабо стоял на ногах, усталый сонливый паренёк. Пальцы рук его дрожали, непривычные держать что-либо помимо лопаты. Даже так, зимой ничего под снегом не найдешь, одни корешки да травинки жухлые. Он сейчас бесполезен. Как и тогда. Свет от окна поманил его за собой, словно он светлячок, влюблённый в него. Он не ожидал увидеть что-то иное. Да, он всего лишь хотел отвлечься.       Прятаться не так-то легко.       Через грязное окно едва ли можно было увидеть, как проносятся повозки аристократов, как медленно бродят старики, как зазывают детишки купить их товар. Он это всё видел. Ему этого хватило. Юноша резко отвернулся от окна. Ему было достаточно. Целый год того, что раньше вызывало удивление, восхищение. Взгляд мелькнул по страницам, что валялись на полу и на столе. Слабая улыбка озарила его лицо. Стоило только написать несколько последних слов его откровения. Но он не торопился. Как гнусно с стороны своего же тела бить дрожь и просить остановится. Он рассеянно пригладил волосы. Отросли за всё это время. Прошло всего ничего с того дня, да?       Почти рывком он схватил кусок уголька, почти задыхаясь от вдохновения, от порыва написать. Он знал, что эту историю никто не узнает — сожгут страницы его прошлого и дело с концом. Но это было не так важно. Не понимая этого, он плакал словно новорождённый ребёнок, не понимающий ничего из этого мира. Черт. Капли падали на бумагу, стирая некоторые слова. Он хотел всё исправить и рука уже потянулась, но нечто другое ударило по кончикам пальцев.       «Нет, милый, напиши последние строчки».       Чёрные пятна удивительным хитросплетением линий складывались в бесчисленные слова. За это он мог благодарить только одного дворецкого, что научил его писать и читать. Кто бы знал, ведь понадобилось. Из всех исписанных страниц могла бы получится толстая книга, но... он не был писателем и не приняли бы его откровения. Хотя бы потому, что они касаются не совсем его, а совершенно другой жизни. И эта жизнь совершенно не подходит под описание человеческой. Он знал, как это мерзко звучало. Словно знание этого могло изменить его решение сделать это.       Словно что-то могло его отвадить, когда дописаны уже последние слова, и спокойствие пришло.       Как страшно было знать первое время, что дорога в сад хозяев ему закрыт. И как легко он танцевал вальс наедине с невидимым партнёром. Бесконечный танец. Вся эта тяжесть на плечах будто взмыла вверх, на самое небо. Юноша смеялся, не стесняясь более страшных красных волос. Тому, кто рядом, всё в нём нравится. Открытое нараспашку окно теперь прекрасно в чистоте. Всё теперь правильно.       «Я хочу танцевать вечно».       Он был эгоистом.       Он понял с пьяным смехом на губах. Боже, как он прочувствовал весь вкус красного цвета. Холод ничто не мог противопоставить его танцу. То, как красиво он расплывается багрянцем на девственно белом снеге. Ничто не могло сказать ему в ответ упрёк. Снежная страна живёт и ей всё равно на этот глупый танец. И ему всё равно на неё. Всё взаимно. Он любит красный цвет, что стал его частью.       Оказывается, лгать себе легко. Но правда находит. От этого было весело, как и оттого, что страницы всё летали хлопьями снега. Это было поразительное рождественское чудо, что топтали. Один лишь ребёнок барона схватил попавший прямиком в руки листок. Тот самый последний.       На нём было начертано большими косыми буквами: «Зима нынче чудесна, не правда ли, Сиси?»