заставь меня почувствовать

Его тьма схлопывается со скоростью погашения экрана на старом выключенном телевизоре с характерным призвуком — это то, как можно было бы описать его пробуждение от причитаний Хосока, обнаружившего его отключившимся на кухне. Только — что парадоксально — все схлопывается, а он — приходит в сознание. В правом нижнем углу обзора маячит какая-то надпись, но спросонья Чонгук не может определить, что это вообще такое. Он в вязком и заторможенном состоянии наблюдает за братом, который у него что-то выспрашивает, прикладывает руки к лицу тыльной стороной, пытаясь нащупать температуру, и так и сквозит всем собой в расцвете въевшейся в тело жалости. Почему она всегда встает между ними? Почему столько лет он вынужден мириться с третьим лишним, науськивающим Хосоку собственные выводы, которые он себе надумает, а Чонгуку слушать и пытаться отстоять себя? Чонгук неприязненно морщится, уворачиваясь от чужих рук и бормоча: — Все нормально. Руки липкие. Руки грязные и в бордовых замусорившихся разводах. Руки остервенело сминают одутловатое лицо под аккомпанемент недоверчивых смешков Хосока и урчания желудка. С момента, как он в последний раз ел, прошло черт знает сколько: вырубился-то он тут как раз-таки потому что за едой шел. Чонгук поднимает глаза на действительного сильно обеспокоенного и почти что разочарованного Хосока. И в этом — сплошь и рядом новизна: Хосок слишком четкий и понятный глазу. Ясный. Хосок слишком очевидно расстроенный и сломленный. Наверное даже больше, чем думал Чон. Наверное даже больше, чем Чонгук себе вообще на секунду представить мог, что чужое уставшее лицо — из-за него. Он видит все слишком ясно и четко. Так, как давно не. Как будто Чонгук вынырнул из смутной канители его нахождения вне сна — неважно где. Как будто Чонгук все это время — время нахождения на кухне — не влачил свое существование в пространстве, где не может уснуть, а… спал. — Серьезно, нормально? — кажется, и Хосок может дойти до точки кипения. Он вздымается на ноги резко, почти пугая. — Чонгук, — он тяжело вздыхает, смаргивая выступившие слезы и давя в себе вопль, вероятно: присевший голос тому признак. Видеть брата таким — почти что больно. Видеть таким брата из-за него самого — вдвойне больно. — Так не может больше продолжаться. Нужно возобновить твои походы к психотерапевту. Я больше не могу. Я устал жить в страхе за тебя. Грудь обжигает несправедливостью. Неотвратимостью. Чонгук смотрит на брата и не может поверить. Он пытается возразить, но из-за тяжелого жжения, опустившегося в самый центр солнечного сплетения и градиентом — по телу, он даже рта раскрыть не может, чтобы перебить или начать ругаться. — Я делал все ради тебя, — несчастно. Чонгук не может даже поднять рук, чтобы схватиться хоть за что-то, что было бы реально и не принадлежало бы ему. Хосоковское лицо полно душераздирающего накала, как будто то, что он сейчас скажет, сломает (или же доломает) их обоих до конца. Невозможно не попасть под поезд, став на рельсы прямо перед ним. Остановить в одиночку — тоже. — Даже эта долбанная Япония. Но кажется, что все становится все хуже и хуже. Нет-нет-нет. Хосок не может с ним так поступить- не… может? — Я не видел его, — затаенно шепчет Чонгук, пытаясь переубедить брата. Хватаясь за последние, кажется, ниточки, которые бы вернули наблюдательное и относительно безынициативное отношение к его состоянию. — Чонгук, — капля срывается за каплей, — это правда тяжело. Чонгук вторит Хосоку. Чонгук вторит Хосоку и впервые в жизни замечает, как сильно устал его брат от бесконечной заботы о человеке, чувств по отношению к миру которого не разделяет, но все равно не может оставить, потому что дорожит. Но у всего есть свой предел. Чонгук не понимает, почему так выходит. Неправильно и. Он сглатывает горечь, отчаяние и, боже, у него начинают дрожать руки, он не знает, он не знает, не знает!.. ситуация разворачивается слишком стремительно для привычно поджатой улыбки или передергивания плечами, или чего-то, что заставило бы Хосока снисходительно махнуть на него рукой. — Хоба, пожалуйста, — умоляет. — Со мной все нормально. Я не буду обузой, обещаю. Хосок пришибленно грустно улыбается. В глазах рябит от слез. Он машет головой из стороны в сторону, как бы подписывая приговор. И очерчивает губами: «Сразу после возвращения». И черт бы с ним, с этим психотерапевтом. Плевать на походы, но… Хосок. Чонгук не успел проснуться (и не очень понятно, только сейчас или вообще — в целом), а мир все сильнее и сильнее начинает трещать по швам, пуская сжигающие лучи в трещины. И, кажется, еще немного и там, где Хосок, уже не будет и прежнего Хосока. И какими бы ни были его бравады, что ему не нужен мир без Юнги, без Хосока — тоже. Наверное, для Хосока и Намджуна он и вправду — бесполезный кусок мусора, который с кровати встать не может большую часть времени, да еще и бредит каким-то парнем, приговаривая у себя в голове: «Да вы просто нихера не понимаете». Пустая и тихая тьма и нескончаемые прокручивания воспоминаний будут последними соратниками в его параллельном разрушении себя и окружающих. Чонгук смывает всю грязь в ванной и почти не удивляется отражению Юнги в зеркале. Оборачивается — и ничего. Утомляет. Возможно, что все это время действительно не понимал своего брата только лишь он. Впервые за столько лет Чонгук не тянет за собой в кровать наушники.