заставь меня почувствовать

Синяки прожигают кожу под одеждой. Синяки мозолят глаза всегда, когда он идет в душ и стоит под водой, не ощущая кипятка на коже. Синяки как будто доказывают. Проходит еще одна беспокойная неделя. Плейлист проедается до дыр, но он слушает даже тогда, когда чувство тошноты становится чуть ли не невыносимым. И не перестает. Наверное, для Хосока и Намджуна он — бесполезный кусок мусора, который и с кровати встать не может большую часть времени. Это не потому что он ленивый или бездельник-затворник. Он себе объяснить не может тяжелое оцепенение, охватившее его с ног до головы. Тело налито свинцом, а в мыслях — тьма. Пустая и тихая. Чонгук все смотрит на пятна, гипнотизирует их, хотя сам гипнотизируется больше, чем та видимая память от чужих рук. Желудочно-кишечный тракт свернут в какой-то клубок, какой-то колтун и тянет, тянет, тянет. Дисплей телефона тусклый и такой же пустой. Ни одного контакта почти, кроме парочки знакомых и Хосока. Теперь еще и Намджун. Чонгук таращится в подсвеченный прямоугольник и мажет пальцем туда-сюда. Мизерное количество уведомлений из мессенджеров и то потому, что его добавили в групповые чаты. Вся его жизнь — какая-то констатация фактов. Сухие строчки и пластмассовые выводы. Время стынет, но не замерзает окончательно: говорят, что во времени из всех видов искусств может жить лишь музыка. Та льется из наушников уже которые сутки подряд в режиме нон-стоп, хотя и как фоновый шум. И ничего, что она совсем мимо и уже не похожа на камешек, прыгавший по воде и оставивший за собой расходящиеся круги. Чонгук боится спать. Не потому что есть страх увидеть что-то. Скорее, не увидеть. Понять, что это все. Что то, что он нащупал — покиньте вагоны, это конечная. Он не ел часов девятнадцать — с момента, как ушел к себе в комнату, а Хосок с Намджуном уехали на какое-то грандиозное мероприятие и вернулись только под утро. Брат, как очухался, периодически заглядывал в комнату, проверяя, спит ли Чонгук или нет. Чонгук — не знает. Хотя нет, он врет. Он знает. Он не спит. Он врет и себе, и Хосоку, и даже Намджуну, хотя в чем последнему — пока непонятно. Говоря, что все в порядке? Может быть. Сложно разобраться в себе, когда себя знаешь процентов на пять. Может быть не мир, в котором есть Хосок, но нет Юнги, ему чужд. А он сам себе. С кухни доносится стук столовых приборов, а затем шум воды в раковине. Чонгук дожидается, пока звуки совсем не стихнут — так проходит еще пару часов. И вновь наступает ночь, в которую он решается покинуть комнату, чтобы поесть. Он открывает холодильник и не сразу понимает, что с полок что-то падает, мигом разбиваясь о кафельный пол. Ног медленно касается что-то прохладное. Чонгук медленно переводит взгляд вниз. Белые носки — вишневые разводы. Осколки под ногами, шум в ушах и кислый запах. Дорогущее вино, если судить по уцелевшей этикетке. Интересно, Чонгук бы выглядел так же, как и эта бутылка, если бы Юнги тогда исполнил свою угрозу? Летел бы с такой же скоростью? Разбился бы так же стремительно и незаметно? «Так хочешь полетать?» Проснулся бы… здесь? Чем бы ни было это место. Чонгук утыкается коленями в пол, колени — в бордовом. Все вокруг в каких-то полутонах, кожа саднит — поцарапался осколками, вестимо, — руки липкие. Небо за окном черное, на окне отражается тускло-желтый прямоугольник холодильника и отражается прямо на серые дома. Желудок скручивается в узел, есть не хочется, думать неприятно и в целом — хочется, чтобы время окончательно застыло. Наушники выпадают из ушей, когда он пытается собрать крупные осколки. Как по канону — режется одним из, чувствуя какую-то сладковато-зудящую боль. Все перед глазами размывается, а в голове не может остановиться хоровод словно прожитых предложений, хотя он не помнит такого. «Твоя боль — мое презрение. Твоя боль — мое упоение. Твоя боль — мое сожаление. Твоя боль — моя?» «Юнги отрастил шипы вокруг себя. Подойдешь — напорешься». Чонгук напарывается на осколки глубже, возможно, Хосок заметит, а может — нет. Он не спал несколько суток и это то самое состояние, когда он перестает отличать места, где находится. Осколки звенят в мусорке. Тряпка тоже в темном, липком и влажном — вино или кровь от пореза. Синяки почему-то сильнее врезаются в глаза, он мажет кровью, вином, пытается перекрыть, чтобы перестать думать об этом и вести себя как овощ помешанный. Сидит на полу, опираясь о кухонные тумбы поблизости, весь измазанный, грязный. Подтягивает ноги к себе. Осколки едва поблескивают, наушники тянутся змеями из его кармана к винной луже. Веки тяжелые и неудивительно, что он вырубается.