Доктор твоего тела

Иногда Руслане совершенно по-волчьи хочется вырвать горло Ходасевич зубами. Волк — санитар леса. Оля — бесхребетная дичь. Она бегает за Рихтером хрупкокостной глупоглазой собачкой — только что язык не высовывает от восхищения. Хлопает длинными ресницами, мечтательно улыбаясь, если он унижает её чуть меньше обычного. Заглядывает ему в рот, ожидая поручений, как манны небесной. Руслана сжимает зубы так сильно, будто у нее есть лишние деньги на дантиста. Оля беспробудно влюблена. Летает неподстреленной птичкой в облаках своих дивных заблуждений и заливается трелями о прекрасном будущем. Ей не приходит в голову, что кто-то может всерьез её обидеть. Она не знает, что уже на прицеле. Руслана не понимает, как она может быть такой наивной в свои двадцать пять плюс. Руслана прячет клыки, но утробное рычание вибрирует в горле. Возможно, она совсем немного завидует Олиной легкокрылости. Она никогда не умела быть такой. Такой доброй, искренней, женственной. Такой неконфликтной, удобной, жалостливой. Такой… Ходасевич. Это уже определенно можно считать диагнозом. Пусть Руслана и не презирает людей, как Рихтер, особого доверия она к ним не испытывает — жизненный опыт к этому как-то не располагает. Она не умеет, да и не хочет улыбаться незнакомцам искренне: пациентов одаривает дежурной улыбкой, тех, от кого что-то нужно, — обаятельной. В отличие от той же Ходасевич, она умеет производить впечатление. И вообще куда лучше приспособлена к жизни. Почему же её так злит Олина уязвимость? Почему Руслана ненароком отмечает, что ей идет темно-зеленый, а родинки в вырезе платья напоминают звездную карту? Зачем помнит, каким сосредоточенным становится её красивое лицо в стрессовых ситуациях и какими выверенными делаются её движения, когда кардиомонитор истерически пищит? Отчего так долго смотрит на Олины губы, не слушая её версию возможного диагноза? Рихтер стучит тростью по столу, бесцеремонно привлекая внимание Егоршиной. Раздражение закипает в груди, а дёсны саднят от режущихся клыков, но она терпит — Рихтер ей не по зубам. Пока. Однажды Акелла промахнется, и Руслана будет тут как тут, чтобы убрать его с дороги. Глупая Оля не знает, что такое конкуренция, и почему-то уверена, что остальных это тоже касается. Руслана публикует статью по её теме, и Оля по-детски обижается весь день, обзывая Егоршину воровкой, хотя Олину статью Руслана не крадёт — просто берет тот же медицинский случай. На Олины обвинения она только фыркает и насмешливо вздергивает брови, совершенно не испытывая угрызений совести. По сравнению с вскрытием чужих дач, которым она грешила в юности, сворованная идея — это детский лепет. Но к вечеру Оля все-таки выпрашивает у ненаглядного Рихтера опубликования своей статьи и вмиг оттаивает, забыв все расстройства и обиды. Она находит Руслану в столовой и подсаживается к ней за столик. От её нежной всепрощающей улыбки у Егоршиной сразу пропадает аппетит. Оля извиняется — Господи, о чем с ней вообще можно разговаривать? — и в своей блаженной манере спрашивает, друзья ли они. Руслана осаживает её коротким «нет», сухим, как белое вино, которого она бы сейчас с удовольствием выпила. Но в больничной столовой нет вина, а они с Ходасевич кто угодно, только не друзья. Друзья не подставляют, не ненавидят, не смотрят на губы друг друга. Всего мгновение назад абсолютно счастливая Оля меняется в лице, превращаясь из парящей в небесах птички в побитого хозяином щенка. Руслана равнодушно утыкается в телефон, демонстрируя незаинтересованность в её душевных метаниях. Тишина между ними лекарственно горькая, но совсем не целебная. Потом Оля берет себя в руки, говорит, что все поняла, и уходит, расстроенно стуча каблучками маленьких черных туфель - полы белого халата болтаются за спиной, как поникший парус в отсутствии ветра. Руслана провожает её взглядом до тех пор, пока та совсем не скрывается из виду. Добивать слабых совсем не так приятно, как может показаться. От металлического привкуса во рту тошнит. Или она заболела?