Под серым небом.

«Le sommeil est le paradis de l'âme.» — «Сон — это рай для души». Французская пословица. Сон, который хочется переживать снова и снова. И явь, которая никогда не сравнится с ним. *** — Если то, что я испытываю к тебе, не по-настоящему... тогда я не знаю, как по-настоящему. — мысли были очень сумбурны, но даже среди них можно было уловить свои чувства. Мужчина понимал, что испытывает, и видел: точно такие же эмоции горят и в глазах напротив. — Я не знаю вас, сэр, но вы мне очень нравитесь. — голос был нежный, слегка напуганный. В тёмных мерцающих глазах мальчика неизвестный ему человек мог разглядеть что-то родное, своё, пока не изведанное, которое очень хочется прочувствовать и узнать получше. «Кто он? Я вижу его впервые, не знаю, где я, но так хочу прижать к себе и никогда не отпускать!»— надо подойти, впиться в алые губы, поселиться в сердце напротив, остаться там навсегда. Но что-то сдерживает, не позволяет приближаться. Тёмные волосы так и манят утопиться в них, окунуться и уловить нотки свежеиспечённой выпечки, такой живой аромат — его запах. Глаза постепенно начинают раскрываться, и сквозь туман в голове приходит понимание: это был всего лишь слишком сладкий сон. Только сон... Мужчина как обычно проснулся в своей постели под звуки разговоров и громкой военной музыки, доносившейся с улицы. Как и раньше, мелодия прозвучала лишь раз, рано утром, заставляя людей вокруг спрыгнуть с места. Перед глазами — серый потолок казармы, трещина вдоль балки, чьи-то носки, свисающие с верхней койки. В носу — запах старого дерева, табака, влажной формы и дешёвого мыла. Кто-то уже встал и гремит котелками, кто-то ещё спит, уткнувшись лицом в подушку. Обычное утро. Такое же, как вчера. И как будет завтра. — Чонгук, у тебя, видимо, слишком доброе утро. — с насмешкой кивнул головой молодой человек с соседней койки, указывая на маленький конфуз на кровати друга. — Ха-ха-ха, хочу побывать в твоих снах. Судя по твоим мокрым простыням по утрам, там очень интересно. — парень излучал невероятный свет, освещая всё помещение. Чонгук очень любил улыбку своего друга. На часах было около шести утра. За окнами уже светало, но солнце ещё не поднялось над деревьями. Хосок сидел на своей койке по-турецки, свесив руки на колени. Короткие тёмные волосы торчали в разные стороны после сна, а на щеке отпечатался след от подушки. Он был одет в старую растянутую майку и армейские штаны — как и все остальные. — Ты бываешь слишком отвратительным, Хосок! — с дружеской злостью и наигранным отвращением закатил глаза, попутно доставая из верхнего ящика тумбы, которая находилась между двумя кроватями, коробок спичек и самые дешёвые табачные сигареты. — Фу, опять будешь дымить тут как паровоз. — на этот раз друг уже не играл, и отвращение было полностью настоящим, но только не к близкому человеку, а к тому, что его постепенно убивает. — Тебя могут вышвырнуть отсюда, и ты распрощаешься с мечтой! Они были не просто близкими друзьями — не кровными братьями. Хосок вытащил его с улицы, когда Чонгук был совсем ребёнком, и с тех пор они не расставались. Чонгук никогда не говорил об этом вслух, но каждый день благодарил судьбу за эту встречу. — Без мечты сердце тускнеет... а без тебя я зачахну... — сидя на кровати, прикрываясь одеялом по пояс так, что весь смуглый, крепкий торс был открыт всем на общее обозрение. Поджёг сигарету, делая первую затяжку, проговорил он. — Нам так много дано, а мы не ценим. — выдыхая и окунаясь в прогорклый, тяжёлый дым, затянуто размышлял мужчина. Чонгук докурил сигарету, затушил её о край тумбочки и, нехотя, поднялся с койки. Пора было вставать. Утро в лагере начиналось одинаково: подъём, зарядка на плацу, завтрак в столовой, развод. Сегодня — как всегда. Они с Хосоком оделись в форму, встали в строй, отдали честь заместителю генерала — тот отбыл во Францию за каким-то мальчишкой. После завтрака объявили: выходной. Служащих освободили до вечера. Те, у кого были деньги и желание, потянулись в сторону деревни — менять обстановку, курить не в казарме, есть горячую еду. Чонгук и Хосок вернулись в барак переодеться. — Чонгук, я пойду прогуляюсь по рынку. Несколько недель назад я нашёл много чего интересного. Редко нас так отпускают. — мужчина в джинсах тёмно-синего цвета, свободных, не новых, но ухоженных. На нём был белый кожаный ремень — гордость Хосока, купленный на первую зарплату. Красная рубашка с длинным рукавом, простая, но сидит отлично. Лагерь располагался на краю густого леса, но в часе ходьбы была небольшая деревня. По выходным туда пускали солдат — отдохнуть, купить что-то на рынке, съесть горячей еды. — Ха-ха-ха, ой, давай в этот раз без приключений. — с лёгким хихиканьем, глазами напоминая про прошлый инцидент с арбузом. Хосок безумно любил фрукты. В один из таких дней, когда получилось выбраться на волю, решил благополучно утолить свой фруктовый голод. Гуляя по рынку, уловил сладкий аромат, который дурманил разум. В итоге не сдержался, протащил самый маленький плод в общежитие — спрятал под курткой и думал, что никто не заметил. Тогда они с Чонгуком много смеялись. Было вкусно и одновременно слегка боязно, ведь это никто не запрещал, но и никто не разрешал. Они запомнят навсегда, как сидели ночью, хрустя сочным, спелым арбузом, а потом как драили вдвоём все комнаты. Это было не грустно, им было очень весело, даже охранники посмеялись над этой ситуацией. — Ты меня недооцениваешь. — с забавной ухмылкой заглянул в глаза друга, не сдержавшись, захохотал. — Хочу побывать в том месте, где был тогда... Ты не против, если я тебя оставлю? — в ответ получил лишь порцию лучезарной улыбки.  Хосок знал и понимал, что творится в сердце напротив. Отпустил, догадываясь, куда именно поведут ноги этого человека. Братья разошлись. Тот, кто был в красном, свернул в сторону оживлённой части деревни, где кипит жизнь. Тот, кто был одет гораздо проще — белая футболка из чистого хлопка с v-образным воротом синего цвета, с рукавами 3/4, заправленная в чёрные свободные брюки, висевшие балахоном, как выражался Хосок. Их так же придерживал белый кожаный ремень, купленный на первую военную зарплату, но это был подарок брата — сам Чонгук не купил бы себе его ни за что. И самая дешёвая, практически дырявая пара старой коричневой обуви, по внешнему виду смахивающая на окрашенные галоши. Вот этот мужчина шёл, наоборот, как можно дальше от лагеря, отчётливо представляя то, что хотел найти. *** Шагая по знакомому месту, в котором был лишь раз, он ловил себя на мысли, что воспоминания сами всплывают в голове. Было раннее утро. Солнце только начинало подниматься над деревьями, и лёгкий туман ещё стелился по земле. Воздух пах хвоей, мокрой корой и полевыми цветами. Где-то вдалеке стучал дятел, и этот размеренный звук казался единственным, что нарушало тишину. Чонгук шёл слегка напряжённо, чуть торопясь, но всё же наслаждаясь редким ощущением свободы. Раньше в выходные дни он обычно ходил на рынок с Хосоком или оставался в казарме, но несколько месяцев назад что-то изменилось. Туда, где в прошлый раз, два месяца назад, он случайно набрёл на поляну, а на ней — на мальчика, который плакал. Тогда у Чонгука было приподнятое настроение — хорошая погода, выходной, никаких забот. Он просто гулял, свернул с тропинки и увидел его. Тот сидел в траве, обхватив колени руками, и плакал — тихо, почти беззвучно. Чонгук не решился подойти сразу. Простоял в тени деревьев несколько минут, не знал, что сказать. А потом всё же шагнул вперёд. Они проговорили несколько часов. Чимин рассказывал о семье, которую потерял, Чонгук слушал. А когда пришло время расставаться, он пообещал вернуться. Но служба в лагере оказалась жёстче, чем он думал. Выходные выпадали редко, а когда выпадали — Чимина на поляне не было. Может, он перестал приходить. Может, просто разминулись. Чонгук корил себя за то, что не смог сдержать слово. И боялся, что теперь мальчик не захочет его видеть. Но сегодня он всё равно пошёл. В глазах мелькают кроны деревьев, какие-то деревушки в глуши, но он идёт туда, где нашёл маленького, беззащитного малыша, утопающего в своих чувствах. Он остановился, вернулся в тот день, когда в первый раз был тут. Всё повторяется. Вдали, в высокой траве, на огромной поляне, которая заканчивается только через несколько километров, сидел он. Окутанный цветами, уткнувшись головой в колени, не замечал никого вокруг, был сам с собой. Сердце ёкнуло. Пропустило тяжёлый удар. Мужчина в коричневой обуви боялся шагнуть, боялся, что это опять сон. Так хотелось ощутить его по-настоящему. Первый шаг. Второй. Третий. Перешёл на бег. Он снова встретил свою любовь. Остановившись в паре метров, медленно подошёл со спины, пал на колени и, выдыхая прямо в шею, заключил в крепкие объятия. — Я так ждал нашей встречи... Чимин. — Чонгук, неужели ты пришёл ещё раз. — наконец долгожданный голос — такой нежный, обволакивающий. Он давно впечатался в голову и остался там навсегда. Голос Чимина дрожал. От того, что не один. Что есть кто-то, кто не ждёт от него силы, кто позволяет быть слабым. Чонгук чувствовал, как чужие слёзы капают ему на плечо, и не говорил ни слова. Просто держал крепче. Мальчик открыл вид на прекрасное личико, с красными от слёз глазами смотрел в янтарные напротив. Порыв эмоций. Чонгук полюбил его с первого взгляда, с первого слова. Он был уверен: странные сны, которые преследовали его последние месяцы, — про человека с мрачным взглядом, про желание подойти, но не успеть — всё это о Чимине. Несмотря на разницу в цвете глаз, Чонгук отбросил сомнения. Ему казалось, что он нашёл свою судьбу. Даже не задумываясь о том что у судьбы на него другие планы. Удивительно: знакомы всего лишь две встречи, а знают друг друга вечность. Родственная душа всегда найдёт тебя. Случайности не случайны — никто и вовсе не мог назвать эту встречу таковой. Оба прекрасно знали: и в той, и в этой жизни им предначертано самой судьбой быть рядом. Наказание иль прекрасный дар — пока рядом есть он, значит, всё хорошо. День тянулся медленно. Солнце поднималось всё выше, потом начало клониться к закату. Часы и минуты смешались в одно долгое «сейчас». Они говорили, молчали, снова говорили. Обнимались, смотрели на облака, слушали, как ветер колышет траву. Время будто замерло, и оба не хотели его торопить. Время идёт. Минуты близятся к часу их молчания, а безмолвную тишину никто не хочет прерывать. Всё никак не могли насладиться присутствием друг друга. — Будто на миг оказался дома. Тебя едва приобнял — и замер. — он поражался, сколько родного может быть в незнакомых? Холодные руки сжав в своих, просто смотрел и себе не верил. — Ты так легко взглядом за миг во мне открыл все двери. Как хорошо, что есть случайные встречи, что спасают от боли. Прошу, не молчи... — Чонгук никогда не проявлял такое трепетное и заботливое отношение ни к кому. Он даже не знал, что так умеет. Единственное сердце, что бьётся в груди, заставляет его страдать. Оно такое же одинокое, как и его хозяин. Быть может, Чонгук просто видел в нём своё детское отражение — такое же брошенное когда-то, одинокое. — Хочу помочь, хочу знать, что тебя терзает. Пожалуйста, поведай мне о всех своих печалях. — поглаживая по светлой макушке, искренне переживал мужчина. — Бессонные ночи, — дрожащим, тихим голосом, — от марта до мая, наматывая круги. Во мне одиночеств на все миллиарды, но сам я давно погиб. — уткнувшись носом в большие рельефные плечи, плача, рассказывал мальчик. — Их больше нет. Всех. Отец, мать, бабушка... — очень тихо, хоть прошло уже несколько месяцев, он будет сам, до сих пор не может в это поверить. — Я остался один. Только младший брат, но я сам должен быть для него сильным. Не могу показывать, как мне больно. А ты пришёл... и я больше не могу держать это в себе. Чонгук слушал молча, не перебивая. Он видел, как дрожат чужие плечи, как сжимаются тонкие пальцы на его рукаве. Не говоря ни слова, он притянул Чимина ближе, укрывая его от ветра своим телом. Ладонь медленно гладила светлые волосы, спускаясь к затылку, замирая на шее — там, где билось чужое сердце. Ритм был неровным, испуганным. Чонгук чувствовал это. Они сидели на траве, сплетясь в объятиях, как два дерева, которые росли слишком близко друг к другу. Чимин уткнулся лицом в грудь мужчины, пальцы вцепились в ткань его футболки, словно боялись отпустить. Ноги поджаты, колени касаются земли. Чонгук обнимал его крепко, одной рукой придерживая за талию, другой — за плечи. Казалось, это самый интимный момент в жизни у обоих. — Я... я чувствую чудовище внутри меня. Эта боль... — отстранившись, боялся смотреть в глаза, которые были заполнены тревогой. Но мужчина не перебивал и просто молча слушал, наблюдал за истощённой душой. Вокруг них колыхалась высокая трава, ветер доносил запах цветов и далёкой воды. Где-то крикнула птица. Больше ни звука. — Мы часто говорим друг другу ужасные вещи, только потому, что нам больно. Мы разбиты и уничтожены. Слова сами текут, и ты не можешь это остановить, перед этим долго сдерживая их внутри. Терпению приходит конец. — напуганно, через большой ком в горле пытался говорить. Слёзы полностью покрыли всё лицо. Чонгук смотрел на него и молчал. Не перебивал. Только сжимал плечи чуть крепче, давая понять: он здесь, он слушает. — В тот день, в тот страшный день, я закончился так же, как и моё терпение. Я не сдержался, тем самым причинил боль близким людям. — эмоции переполняли его. Он говорил уже не через ком — он просто ревел, ревел навзрыд, срываясь на крик. — Они кричали в ответ. Не слышали. Не понимали. Просто не хотели. Выставляли чудовищем меня, потому что сами боялись увидеть его в себе. Он замолчал, тяжело дыша. Всхлипывал, вытирал слёзы рукавом серой кофты, но они всё текли и текли. Поступки были лучше слов. Мужчина прижал его к себе и тихо гладил, хотел одарить теплом и любовью хотя бы на некоторое время. Запомнить одурманивающий запах волос весеннего майского вечера, ощутить хрупкое тело в руках, окутанное в большую колючую серую кофту. — Идём со мной. Идём туда, где будет лучше. Пожалуйста, покинь это место — оно тебя поглощает во тьму. Я подарю тебе покой, чтоб залечить твоё сердце. — словами любви и тёплой ласки окутывал мальчишку. — Я не могу так поступить. Не могу бросить брата совсем одного… — слёзы побежали с новой силой. Перед глазами вновь всплывали картинки судной ночи, забравшей всех близких, в жалости оставившей лишь брата и его. — Нельзя всю жизнь пропускать сквозь пальцы. Ты должен жить, мечтать, любить. Вы будете рядом. — он переживал очень сильно, не хочет терять его. — Ты будешь рядом со мной. — слишком тихо сказано, но и без слов всё понятно. Чимин ничего не ответил. Только опустил голову ниже, пряча лицо в ладонях. Чонгук не торопил. Он ждал. Смотрел, как ветер треплет светлые волосы, как солнце медленно ползёт к закату. Наконец Чимин поднял голову. Глаза его покраснели, но в них больше не было отчаяния. Только усталая благодарность. Время за разговорами, объятиями утекло незаметно. Уже был поздний вечер, когда Чонгук понял, что они пробыли вместе целый день. Лёжа на поляне, Чонгук понимал, что Хосок давно ушёл в корпус, не дожидаясь брата, и что ворота давно уже закрыты, но это совсем не тревожило — ведь именно сейчас он чувствует себя лучше всех на свете. — Уже так поздно. С тобой всё будет нормально, если ты не вернёшься в лагерь? — обеспокоенно спросил мальчик. — Нет, не переживай за меня. Со мной всё хорошо до тех пор, пока ты в безопасности. — раньше только с Хосоком он мог улыбаться так искренне. Но в этой реальности, он улыбался и без него. — Ммм, знаешь, это так интересно. Мне снится один и тот же сон уже на протяжении долгого времени... — Что за сон? — перебирая в своих руках чужие, аккуратно склонившись на плечо мужчины, спросил Чимин. — Мне снится один и тот же человек. Я всё время смотрю ему в глаза, хочу подойти, но не успеваю. Раньше не покидала мысль, думал, это ты, но... — Чонгук немного смутился, рассказывая про, как ему казалось, интимные подробности, но всё же решил продолжить, раз начал. — Твои глазки слишком светлые, нежные, такие же, как и ты. А там человек с мрачным, тяжёлым взглядом. Каждый раз оставляет на мне неприятный отпечаток, но безумно любопытно узнать того, кому он принадлежит... — Этот человек предназначен тебе. Вы родились под одной звездой. Он, так же как и ты, были созданы друг для друга. Когда ты его повстречаешь, сразу почувствуешь это. — с лёгкой улыбкой спокойно отвечает уже успокоившийся Чимин. Рядом с Чонгуком и трава зеленее, и воздух свежее. Проблемы можно оставить чуть позади и вернуться к ним позже. — Но мне казалось, я нашёл этого человека... — заблудился в собственных чувствах. Не ожидал услышать такие слова. Они очень глубоко ранили. Чонгук был уверен, что человек, сидящий напротив, и есть тот самый. — Я, пожалуй, пойду... Мне кажется, тебе тоже пора. — растерян, разочарован. Ему сделали очень больно. Быстро встав с лужайки, уже повернулся, не дождавшись ответа. Хотел поскорее покинуть источник сильных чувств. — Я подумаю над твоим предложением. — мужчина остановился в паре метров. — Хочу быть ближе... — Чимин... пожалуйста. — произнёс невероятно нежно. Казалось, мальчик от любых острых слов может разбиться. — Я обязательно ещё приду к тебе. — тяжело перебил сам себя, чтобы не сказать лишнего. Чонгук не хотел терять то, что только что обрёл. Надо было пережить, обдумать, принять. Он постоял ещё несколько секунд, глядя на тёмный лес, который с каждой минутой становился всё мрачнее. Солнце давно село, и только бледный свет луны пробивался сквозь кроны деревьев. Чимин остался сидеть на поляне — маленькая одинокая фигурка в серой кофте среди высокой травы. Он не смотрел вслед. Сидел, обхватив колени, и, кажется, снова плакал. Чонгук сделал над собой усилие и шагнул в темноту. Лес встретил его холодом и тишиной — такой густой, что уши закладывало. Он почти ничего не видел, кроме смутных силуэтов деревьев и редких лунных бликов на мокрой коре. Но шёл. Не знал зачем, почему. Просто хотелось сбежать от самого себя. *** Чонгук шёл по лесу долго. Не разбирая дороги, не замечая времени. Ветки хлестали по лицу, корни цеплялись за ноги, но он не чувствовал ничего, кроме тупой боли в груди. «Этот человек предназначен тебе», — звучало в голове снова и снова. Но как? Как он мог ошибиться? Он поднял глаза. Вдалеке, у самого обрыва, стояла фигура. Тонкая, хрупкая, одетая слишком легко для ночного леса. Ветер трепал светлую блузу, серебро колец тускло блестело в лунном свете. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. — Ты... — прошептал Чонгук, но голоса не хватило. Он сделал шаг вперёд. Два человека сидящие напротив друг друга, один видит взгляд, а другой глаза.