Под серым небом.

«Aimer, ce n'est pas se regarder l'un l'autre, c'est regarder ensemble dans la même direction.» — «Любить — это не смотреть друг на друга, а смотреть в одном направлении». (Антуан де Сент-Экзюпери) О том, как две случайные встречи могут оказаться не случайными. И о том, как трудно разглядеть в темноте того, кто идёт с тобой в одну сторону, когда ты привык смотреть только под ноги. *** Чонгук шёл по лесу долго. Он поднял глаза. Вдалеке, у самого обрыва, стояла фигура. Чонгук замер. Сердце пропустило удар. — Ты... — прошептал он, но голоса не хватило. Он сделал шаг вперёд. А потом ещё один. И ещё. Фигура стояла на самом краю. Слишком близко к пропасти. — Вау! — вырвалось у того непроизвольно. — Ох, здесь высоко... Чонгук видел. Сердце колотилось где-то в горле. Он хотел позвать, но голос пропал. Хотел подойти, но ноги не слушались. — Мальчик, упадёшь. — его собственный голос прозвучал хрипло и слишком громко в ночной тишине. Незнакомец вздрогнул и отпрыгнул к самому краю. На секунду Чонгуку показалось, что земля вот-вот уйдёт у него из-под ног. Сердце пропустило удар. — Осторожно! — он рванул вперёд, схватил парня за руку и резко потянул на себя. Тот пошатнулся, ударился грудью о плечо Чонгука и замер. Секунда — другая — они стояли так, не дыша. Потом Чонгук медленно отпустил его и сделал шаг назад. Незнакомец поднял голову. Их глаза встретились. Чонгук впервые увидел их вблизи. Тёмные, холодные, мрачные — в них не было ни страха, ни благодарности. Только ледяная настороженность. У Чонгука перехватило дыхание. К горлу подступил ком, который невозможно было проглотить. Вблизи он оказался ещё моложе, чем казалось издалека. Тонкие черты лица, бледная кожа, тёмные волосы, которые мягкими волнами падали на лоб. И глаза. Чёрные, глубокие — в них не было ничего. Чонгук смотрел и не мог отвести взгляд. Те самые. Точно те самые. — Я тебя знаю? — спросил он. Губы парня дрогнули. — Вы... кто вы? — голос надломленный, слегка растерянный. С холодным акцентом, который выдавал в нём иностранца. — Я вас не знаю. Темноглазый незнакомец отступил на шаг, выставив перед собой руки — будто хотел отгородиться, не пустить ближе. — Твои глаза... — Чонгук сделал шаг вперёд, не отводя взгляда. Он смотрел в самую глубину этих чёрных глаз, пытаясь найти в них ответ. — Я видел их раньше. Во сне. Снова и снова. — Мсье, — парень попятился, споткнулся о корень и едва удержал равновесие. — Прошу вас, не приближайтесь. Чонгук остановился. Он видел, как дрожат чужие руки, как напряжены плечи. Ему вдруг стало стыдно. Он напугал его. В темноте, ночью, на краю обрыва — любой бы испугался. — Извини, — тихо сказал он, делая шаг назад. — Я не хотел тебя пугать. Парень чуть успокоился, но руки не опустил. — Да что вы вообще творите? Кто вы такой? — на ломаном корейском с французским акцентом, с невероятным возмущением, но в голосе не было настоящей злости. Только усталость. И страх, который он пытался скрыть за маской высокомерия. Чонгук медленно выдохнул, пытаясь унять дрожь в руках. В голове всё ещё крутилась мысль о глазах. Тех самых. Которых он ждал так долго. — Мальчик, если бы не мои руки, ты бы сейчас лежал внизу, — сказал он тихо, без тени прежней улыбки. — Так что, может, перестанешь рычать и просто скажешь «спасибо»? — Чонгук отвернулся, сделал вид, что ищет место поудобнее для беседы, и краем глаза следил за реакцией парня. Пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Он прикусил нижнюю губу, пытаясь унять внутреннее напряжение. Он направился к старому дереву на холмике — одинокому, раскидистому, с ветвями, свисающими почти до земли. Это было сделано специально, Чонгук хотел скрыть своё волнение, не хотел показывать свои бегающие глаза. — Прекратите так ко мне обращаться, имейте хоть какое-то уважение! — парень отряхнул брюки от травы и земли, делая вид, что ничего не случилось. — И не смейте ко мне прикасаться без разрешения. — А я и не прикасался. — Чонгук усмехнулся. — Сам упал, сам прижался. Я тебя просто от смерти спас. Незнакомец вспыхнул. Даже в темноте было видно, как его щёки налились краской. — Вы... вы... — он запнулся, не находя слов. — Мне показалось, будто мы знакомы, — мягко сказал Чонгук. Он больше не приближался, но и не отходил. Смотрел внимательно, изучающе. — Твой образ кажется мне очень знакомым. — Ну, судя по вашему неотёсанному внешнему виду, могу смело заявить, что с вами я точно не знаком, — парень вскинул подбородок, и в его голосе появились привычные, натренированные нотки высокомерия. Видно, что фразу эту он произносил уже не раз. — Ого, а ты пижон, — Чонгук покачал головой, не скрывая улыбки. — Мсье, — парень закипал, и в его глазах вспыхнуло бешенство, — я не намерен играть в ваши игры. Я устал. Я хочу спать. Прекратите эти оскорбления. Чонгук пожал плечами. — А я хочу поесть. Но не ною. Парень замер. Его лицо дёрнулось — Чонгук не понял, от гнева или от усталости. Чонгуку опустился на траву, прислонившись спиной к стволу, и пристально посмотрел на парня. Но не расслабился — плечи остались напряжёнными, в глазах читалось любопытство. Чонгук изучал парня напротив: как тот стоит, как дышит, как нервно перебирает пальцами край рукава. Каждое движение этого странного, манерного юноши было на счету. «Слишком напряжён. Слишком высокомерен для той ситуации, в которой оказался» — Чонгук не мог понять, чего ждать от этого парня, и это вызывало глухое раздражение. Хотел знать больше чем видел. — Вы меня поражаете своим говором, сэр! — парень выпрямился, расправил плечи. — Мои родители служат при короле во Франции, а сам я являюсь высокопочтенным членом французской свиты. Моё имя звонкое, его можно слыхать из уст высокопоставленных господ, созвучно со звёздами, а таким блеском и превосходством может похвастаться только лишь само солнце... — Э-э-э, не-не-не, — Чонгук перебил его, широко улыбаясь. — Буду звать тебя Пижон. Приятно познакомиться. Всё это, конечно, очень интересно, но лучше расскажи, что ты тут делаешь, Пижон. — Моё имя... — начал было парень, но Чонгук не дал ему закончить. — Да понял я уже. Ты важная шишка в обществе. Но тут, Пижон, не Франция. Тут война идёт. — он хлопнул ладонью по траве рядом с собой. — Присядь. Чего стоять? Парень не двинулся с места. Он стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на Чонгука сверху вниз. На его лице застыло выражение — не обида, не гнев, а что-то среднее между недоумением и брезгливостью. — Я не собираюсь сидеть на земле, — сказал он ледяным тоном. — И тем более не собираюсь вести с вами светские беседы. Чонгук закатил глаза. — Как хочешь. Мне-то что. Ну я посмотрю сколько ты ещё сможешь простоять вот так. — с насмешкой, не в сторону Тэхёна, а в сторону его высокомерия, произнёс Чонгук. Тишина тянулась долго. Чонгук не звал его, не уговаривал. Только смотрел — исподлобья, внимательно, выжидающе. И ждал. — В какую сторону тропинка? — бросил парень через плечо. Голос звучал напряжённо, будто каждое слово давалось с трудом. Он направился в лес — туда, откуда пришёл. Но через несколько шагов остановился. Повертел головой, оглядываясь по сторонам. Тьма вокруг была непроглядной. Деревья казались одинаковыми. Тропинки — потерянными. — Спросил бы вежливо, — усмехнулся Чонгук, — может, и ответил бы. — Хорошо, я не нуждаюсь в вашей помощи! — Парень сделал шаг в сторону, обходя Чонгука по широкой дуге. Чонгук смотрел на него и молчал. Он видел: парень не знает, куда идти. Он заблудился. Но гордость не позволяет ему признать это. Чонгук вздохнул. Он мог бы дать ему уйти. Мог бы не вмешиваться. Но где-то внутри, под слоем усталости и раздражения, жило странное чувство — он не хотел, чтобы этот парень пропал в темноте. — Ладно, Пижон, — выдохнул он. — Учти: если пойдёшь в лес, я пойду за тобой. — Вы что, бандит? Зачем это? — Хах, я его хочу обезопасить, а он мне — бандит? — шокировано, с явным возмущением, громко произнёс Чонгук. — Я солдат! У меня в принципах защищать слабых. В глазах парня было раздражение. Он сжал кулаки, сделал шаг в сторону — и замер. В лесу было темно. Тропинок он не знал. Чонгук видел это — видел, как борется внутри него гордость и страх. — Слушай сюда, — голос парня звучал напряжённо, почти шёпотом. — Я сяду. Но только потому, что устал. У тебя есть тридцать минут. Потом ты показываешь мне дорогу, и мы расходимся. — Идёт, — Чонгук кивнул, пряча улыбку. Парень сел на траву — на максимальном расстоянии, спиной к Чонгуку. Напряжённый, как сжатая пружина. Прошла минута. Другая. Третья. Чонгук смотрел на его спину и молчал. Он знал: нельзя давить. Надо ждать. — Ну? — голос парня прозвучал нетерпеливо. — Что «ну»? — Чонгук притворился, что не понимает. — Вы хотели поговорить. Я сел. Говорите. — А ты всегда такой разговорчивый? Парень не ответил. Чонгук услышал только тяжелый выдох. И почему-то ему стало смешно. И тепло. — Тридцать минут начались пять минут назад, — бросил парень через плечо. — Ваше время идёт. Чонгук усмехнулся, откинулся на ствол и закрыл глаза. Тридцать минут. А может, и больше. Он не собирался их считать. — А как тебя называть? — Чонгук прищурился. — Ты так и не представился. — Виальдо Ким Тэхён, — выпалил парень, и в его голосе послышалось что-то детское. — И мне скоро двадцать, относитесь ко мне более уважительно! — Ого, Виальдо, из Франции говоришь, да? — Чонгук усмехнулся. — Я думал, ты младше. Девятнадцать, да? — Это всего лишь цифра! А вам сколько лет? — Я чуть старше буду. Мне 25, зовут Чон Чонгук. Наступила тишина. Неловкая, тягучая. Чонгук не знал, что сказать дальше. Парень — тем более. Казалось, они оба провалились в эту паузу и не могли найти выхода. — Слушай, Пижон, — начал он тихо, — а тебе никогда не снились странные сны? Про человека, которого ты никогда не видел, но точно знаешь, что он существует? Тэхён молчал так долго, что Чонгук уже решил — не ответит. Но потом тот покачал головой. — Нет. Мне не снятся сны. Только кошмары. — Какие? — Не ваше дело, мсье. Чонгук не стал настаивать. Он заметил, как парень нервно теребит край рукава, как его пальцы слегка дрожат. Он заметил, как тот украдкой зевнул, прикрыв рот ладонью, как его плечи медленно, незаметно опускаются — усталость берёт своё. Он был живой. Не из сна. Не призрак. Настоящий. И от этого на душе становилось тепло. Он украдкой посмотрел на Тэхёна. Тот сидел, обхватив колени руками, и смотрел в звёздное небо. В его позе не было расслабленности — только напряжение и усталость. Но он остался. Не ушёл. Он закрыл глаза, прислонившись затылком к шершавой коре. В голове было пусто и спокойно. Разговор с Чимином, его слова, разочарования — всё это отодвинулось куда-то далеко. Осталась только ночь, лунный свет, шелест листьев и тихое дыхание человека Он закрыл глаза, прислонившись затылком к шершавой коре. В голове было пусто и спокойно. Разговор с Чимином, его слова, разочарования — всё это отодвинулось куда-то далеко. Осталась только ночь, лунный свет, шелест листьев и тихое дыхание человека рядом. «Пижон. Смешной. Манерный. Несмотря на скверный характер — симпатичный. Интересный. Хочу узнать его поближе. Посмотрим, что будет завтра». Чонгук улыбнулся, не открывая глаз. Ноги сами вытянулись, руки расслабленно упали на колени. Трава под пальцами была прохладной и мягкой. Воздух пах хвоей, мокрой корой и почему-то чем-то сладким — может быть, от цветов, которые росли где-то рядом. Он не заметил, как уснул. Только помнил, что последний раз взглянул на Тэхёна — тот всё ещё сидел, обхватив колени, и смотрел на звёзды. А потом провалился в темноту — без снов, без боли, просто отдых. *** Чонгук проснулся от холода. Было ещё темно, но небо на востоке уже начинало светлеть, обещая скорый рассвет. Где-то в лесу крикнула птица, и этот звук показался ему неестественно громким в утренней тишине. Он сел, потирая замёрзшие плечи. Трава под пальцами была мокрой от росы, дыхание вырывалось маленькими облачками пара. Вокруг — никого. Чонгук огляделся. Пусто. В груди кольнуло что-то неприятное, похожее на разочарование. Он поймал себя на мысли, что ожидал увидеть рядом с собой того странного парня с холодными глазами. Пижона. Но тот исчез. Ушёл. Или не ночевал здесь вовсе? «Если судьба — ещё увидимся, — подумал Чонгук, поднимаясь на ноги и отряхивая штаны от налипшей травы. — Мне вообще сейчас не до него». Он бросил последний взгляд на обрыв, на котором они стояли прошлой ночью, и быстро зашагал в сторону лагеря. Лагерь встретил его густым утренним туманом. Было около половины шестого — время, когда ночная смена часовых только что закончилась, а дневная ещё не встала. Самое безопасное время, чтобы пробраться внутрь незамеченным. Он уже проходил похожий сценарий. Чонгук крался вдоль ограждения, прижимаясь к земле. Серые деревянные бараки едва угадывались в молочной дымке. Где-то вдалеке лаяла собака. Воздух был влажным и холодным, пахло костром, сырой землёй и прелыми листьями. Он уже почти дошёл до своей казармы, когда заметил у главных ворот какое-то движение. Несколько фигур в военной форме стояли вокруг кого-то, кого Чонгук не мог разглядеть из-за тумана. Но потом туман расступился, и он увидел. Тот самый парень. Пижон. Он стоял посреди дороги, не прячась, не таясь. На нём была та же светлая блуза и брюки, что и ночью, только теперь он выглядел ещё более помятым и уставшим. Рядом с ним суетились двое солдат в форме, а чуть поодаль стоял сам заместитель главного генерала. Они что-то говорили — быстро, возбуждённо, жестикулируя. Один из солдат положил руку на плечо парня, будто проверяя, всё ли с ним в порядке. — Где тебя носило всю ночь? — донёсся до Чонгука обрывок фразы. — Мы обыскали всё! Пижон что-то ответил — Чонгук не расслышал, но видел, как тот дёрнул плечом, сбрасывая чужую руку. Высокомерный, даже когда его отчитывают, но при этом — какой-то поникший, будто внутри у него всё сжалось. Чонгук не мог поверить своим глазам. Этот парень — который прошлой ночью стоял на краю обрыва и смотрел в пропасть, который назвал его «неотёсанным» — этот парень здесь? В лагере? Да ещё и под личной опекой генералов? «Да кто ты такой?» — пронеслось у него в голове. Но сейчас было не до разгадывания загадок. Ему надо было проскочить мимо, пока его не заметили. Чонгук пригнулся ещё ниже и, стараясь ступать бесшумно, юркнул в тень между бараками. Сердце колотилось где-то в горле. Ещё немного — и он в казарме. Казарма встретила его запахом сна — тёплым, спёртым воздухом, смешанным с запахом немытого тела, табака и старого дерева. Вдоль стен тянулись двухъярусные койки, застеленные серыми одеялами. На некоторых спали — кто-то на спине, свесив руку, кто-то уткнувшись лицом в подушку. Тихо похрапывали. Светало, но внутри было ещё темно. Чонгук на цыпочках пробрался к своей койке. Хосок спал на соседней — свернулся калачиком, подтянув колени к груди. Чонгук вздохнул с облегчением. Пронесло. Он уже снял ботинки и начал расшнуровывать второй, когда дверь казармы тихо скрипнула. Чонгук замер. Внутрь вошёл он. Тэхён. Он двигался осторожно, но не крадучись — скорее, с достоинством человека, который не привык прятаться. В полумраке казармы его светлая блуза казалась почти призрачной. Он огляделся, явно не понимая, куда идти. Их взгляды встретились. — Ты? — прошептал Чонгук, не веря своим глазам. Парень замер. Его лицо вытянулось от удивления — зрачки расширились, брови поползли вверх. Откуда-то из глубины казармы донёсся сдавленный шёпот: — Ты?.. А ты откуда тут? — Я здесь живу, — так же шёпотом ответил Чонгук, чувствуя, как уголки губ сами собой расползаются в улыбке. — А ты? — Я... меня сюда... — Пижон запнулся, растерянно моргая. Он явно не ожидал такой встречи. — Закройте рты! — раздался с соседней койки громкий шёпот. — Дайте людям поспать! Чонгук прижал палец к губам, показывая Тэхёну, чтобы тот замолчал. Прежде чем Чонгук успел что-то сказать, парень схватил его за предплечье. Пальцы были холодными, но цепкими — вцепились, будто боялись, что Чонгук исчезнет. — Идём, — прошипел он и потянул его в самый дальний угол казармы, подальше от спящих. Чонгук не сопротивлялся. Он шёл за ним, чувствуя, как чужие пальцы сжимают его руку, и всё шире улыбался. Пижон — в казарме. Мальчик из снов — здесь. Как это вообще могло случиться? Они остановились у окна. Светало, и мутный утренний свет уже пробивался сквозь запылённое стекло. Пижон отпустил его руку и уставился на Чонгука. Его глаза — те самые, чёрные и холодные — теперь горели возмущением. — Что ты здесь делаешь? — спросил он шёпотом, но в голосе чувствовалось напряжение. — Ты... ты тоже солдат? — Ага, — Чонгук кивнул, улыбаясь во весь рот. — Уже два года. Ты, я смотрю, новенький? Ради нас покинул свой французский дворец? — Как ты смеешь! — парень выпрямился, и его лицо исказилось от возмущения. Он хотел сказать что-то ещё, но Чонгук перебил его. — Пижон, — тихо, но твёрдо сказал он, — я очень устал. Давай мы немного поспим, а потом разберёмся в наших с тобой отношениях. Он зевнул, прикрыв рот ладонью, и уже повернулся, чтобы идти, но парень схватил его за рукав. — Нет! Мы сейчас всё выясним! Кто ты? Почему ты здесь? Как ты... — Потом, — мягко, но твёрдо сказал Чонгук, освобождая рукав. — Всё потом. Он развернулся и пошёл к своей койке, чувствуя на спине чужой, прожигающий взгляд. Чонгук забрался на свою койку — закинул руки за голову. Он лег на спину, вытянул ноги, прикрыл глаза. Усталость навалилась тяжелой волной. Но перед глазами всё ещё стояла картина: Пижон в углу. Сжатые кулаки. Раскрасневшееся лицо. Виски, которые, кажется, стучали так сильно, что это можно было услышать. «Как он смеет, — читал по глазам Тэхёна, — Приказал ждать? Сам ушёл, даже не дослушал? — его возмущению не было предела» Чонгук усмехнулся про себя. Ему не нужно было слышать эти слова — они сами собой складывались в голове. Возмущение, растерянность, бессилие. И то, как Пижон сжал кулаки, как закусил губу, как смотрел вслед — Чонгук видел всё это краем глаза. «И не устроит сцену, — подумал он. — Воспитанный слишком хорошо. Или гордый?» Он приоткрыл один глаз и посмотрел в сторону Тэхёна. Тот стоял, оглядывая казарму с таким видом, будто ему предложили переночевать в сточной канаве. Грязные стены, скрипучие койки, чужие храпящие люди. Чонгук смотрел, как тот брезгливо подошёл к своему месту — койка оказалась как раз напротив, через проход. Как поморщился, увидев матрас. Как опустился на край, будто боялся испачкать свою блузу. — Фу, — донеслось до Чонгука едва слышно. — Какая мерзость. Чонгук чуть не рассмеялся в голос. «Пижон. В дорогой одежде, которая стоит больше, чем весь этот лагерь, а лежит на грязном матрасе и боится испачкаться. И такой смешной, когда злится». Тэхён лёг на спину, не снимая обуви, скрестив руки на груди, как покойник. Закрыл глаза, но тут же открыл — потолок серый, с трещиной. Вздохнул. Зажмурился. Открыл снова. — Иди ты, — едва слышно донеслось до Чонгука. Чонгук улыбнулся. Он смотрел на него — на раскрасневшееся лицо, на надутые губы, на то, как тот отворачивается к стене, будто обиженный ребёнок. И от этого зрелища на душе становилось тепло. Он закрыл глаза. В ушах всё ещё звучал возмущённый шёпот, перед глазами стояло это лицо. Чонгук улыбнулся в последний раз и, сам не заметив как, провалился в глубокий сон. *** Чонгук проснулся от странного чувства — будто что-то было не так. Тишина. В казарме стояла неестественная, давящая тишина. Он сел на койке, протирая глаза. Серый свет пробивался сквозь запылённые окна — уже довольно яркий, совсем не похожий на тот бледный рассвет, под который он засыпал. Сердце ёкнуло. «Музыка. Где музыка?» Каждое утро в шесть часов лагерь просыпался под громкую военную мелодию. Это было настолько привычным, что Чонгук перестал замечать этот звук. Но сегодня его не было. Или он его не услышал? Он потянулся к тумбочке, нашарил дешёвые наручные часы — единственные на двоих с Хосоком, те самые, которые брат подарил ему на прошлый день рождения. Поднёс к глазам. 7:30. — Чёрт! — вырвалось у него громко в пустую казарму. Все койки заправлены — серые одеяла натянуты до блеска, подушки аккуратно прикрыты сверху. Ни одного солдата. Ни храпа, ни чужого дыхания. Чонгук перевёл взгляд на койку напротив. Пусто. Там, где ещё несколько часов назад ворочался, фукал и охал Пижон, теперь мятое, кое-как скомканное одеяло — видимо, его хозяин даже не потрудился его поправить. Или не умел. Он ушёл. Не дождался. Или его разбудили вместе со всеми, а Чонгук проспал. Почему его никто не разбудил. Куда смотрел Хосок? В груди кольнуло что-то неприятное, похожее на разочарование. Он ожидал, что увидит его здесь. Что они продолжат разговор. Но Пижона не было. «Потом, — подумал Чонгук, хватаясь за форму. — Всё потом». Он натянул штаны, застегнул ремень, накинул гимнастёрку на ходу. Пуговицы не слушались, пальцы дрожали от спешки. Ботинки он сунул в руки и побежал к выходу, на ходу засовывая ноги в голенища. Он выскочил из казармы и едва не сбил с ног человека, который бежал ему навстречу. — Осторожно! — Хосок ловко отпрыгнул в сторону, схватив брата за плечо. — Ты чего вылетаешь как угорелый? — Проспал, — выдохнул Чонгук, застёгивая последнюю пуговицу. — Музыку не слышал. Вообще ничего. — Ещё бы ты её услышал, — Хосок усмехнулся, но в глазах была тревога. — Я как раз бежал за тобой. Командир уже спрашивал, где тебя носит. Думаешь, ему понравится, что ты дрыхнешь, пока все на построении? — А что, уже всё началось? — Чонгук замер, чувствуя, как внутри всё холодеет. — Вот-вот начнётся. — Хосок кивнул в сторону плаца. — Все уже там. И генералы, и этот... как его... из Франции. Тот самый парень, за которым главный летал. Чонгук сглотнул. Тот самый парень. Значит, Пижон — и есть тот самый мальчишка, из-за которого весь сыр-бор? Тот, кто должен занять место главнокомандующего Юн Мин Джо, когда тот уйдёт. — Бежим, — бросил Чонгук и рванул вперёд, не оглядываясь. Плац находился в центре лагеря — огромная прямоугольная площадь, вымощенная утрамбованной землёй. По периметру — серые бараки, флагшток с южнокорейским флагом, высокие вышки с часовыми. Вокруг — густой лес, который подступал почти вплотную, и только здесь, на открытом месте, небо казалось огромным и бескрайним. Утро было прохладным, но не холодным. В воздухе всё ещё висел лёгкий туман, который медленно таял под лучами поднимающегося солнца. Пахло хвоей, сырой землёй и чем-то горьковатым — можжевельником, росшим вдоль ограждения. Чонгук и Хосок вбежали на плац, стараясь двигаться вдоль задних рядов, чтобы их не заметили. Строй солдат уже замер в ожидании — человек триста, не меньше. Ровные шеренги, вытянутые по струнке спины, бритые затылки. Впереди, на небольшом возвышении, стояла группа генералов. Среди них Чонгук увидел Юн Мин Джо — главнокомандующего, грузного, с красным лицом, в парадном кителе, туго натянутом на животе. Рядом с ним — его заместители и ещё несколько офицеров. Они уже что-то говорили, но Чонгук не слушал. Он пытался отдышаться, унять колотящееся сердце. Одышка была сильной — он бежал слишком быстро, не рассчитав силы. А потом он заметил его. Пижон стоял рядом с Юн Мин Джо. Не в строю, как обычный солдат, а чуть поодаль, рядом с главнокомандующим. На нём была форма — та же, что и у всех: гимнастёрка защитного цвета, брюки, ботинки. Но сидела она на нём иначе — будто он надел чужую одежду, и она висела мешком, не желая подчиняться. Чонгук смотрел на него сверху вниз, из задних рядов. Парень стоял, опустив плечи, и смотрел в землю. Его лицо было бледным, глаза — пустыми. В них не было той холодной настороженности, которая была прошлой ночью. Только усталость. И какая-то обречённость. Он был похож на тень. На человека, который сломлен, но продолжает стоять, потому что некуда идти. «Что с тобой случилось?» — подумал Чонгук. — «Кто ты, чёрт возьми?» И тут главнокомандующий Юн Мин Джо начал говорить. — Солдаты! — его голос разнёсся над плацем, гулкий и властный. — Сегодня важный день. Вы все знаете, что я летал во Францию по важному делу. И теперь это дело завершено. Он сделал паузу, обводя взглядом строй. — Перед вами — Виальдо Ким Тэхён. С сегодняшнего дня он — рядовой солдат нашей армии. У него нет никаких привилегий, никаких поблажек. Он будет жить в казарме, есть из общего котла, спать на общей койке. Чонгук замер. В ушах шумело. Его глаза бегали: от Юн Мин Джо, к Тэхёну. Тот стоял, низко опустив голову. Он на грани, не ревел, но был очень близок к этому. — Но, — главнокомандующий повысил голос, — это только начало. В ближайшее время товарищ Ким Тэхён будет готовиться к тому, чтобы занять мой пост. Он — наша смена. Наше будущее. Тишина взорвалась шёпотом. Солдаты переглядывались, пожимали плечами. Кто-то усмехнулся, кто-то покачал головой. Чонгук не слышал их. Он смотрел на Пижона. «Это он? Этот ребёнок? Этот напыщенный, капризный мальчишка, который брезгует лечь на грязный матрас, который назвал меня «неотёсанным» — он будет главнокомандующим? Он займёт это место?» В груди что-то оборвалось. Мечта всей жизни. Та, ради которой он вставал в пять утра, бегал в любую погоду, недосыпал, рисковал. Та, ради которой он из кожи вон лез, старался быть лучшим, доказывал свою преданность. Всё это — просто так? Потому что у какого-то французского пижона богатые родители? Кулаки Чонгука сжались так, что побелели костяшки. В горле стоял ком. Это была не злость к самому мальчику — нет, он ничего не сделал ему лично. Это была обида. Горькая, несправедливая обида на систему, на этот мир, где всё решают деньги и связи. Где тот, кто пашет сутками, остаётся в тени, а кто-то другой, с золотой ложкой во рту, получает всё на блюдечке. «Пижон. Ты даже не представляешь, что отнял у меня. И ты даже не виноват». Плац молчал. Солдаты замерли в строю, глядя вперёд. Кто-то с завистью, кто-то с недоверием, кто-то с безразличием. А Чонгук стоял и смотрел на Тэхёна — на его пустые глаза, на его сломанную фигуру — и не знал, что чувствовать. Ненависть? Жалость? Горечь? Или всё сразу. Генерал поднял руку, призывая к тишине. — Завтра товарищ Ким Тэхён приступит к тренировкам. А сегодня — прошу любить и жаловать. Солдаты, ровняйсь! Строй замер. Чонгук механически выпрямил спину, но мысли его были далеко. Он смотрел на Пижона и не мог отвести взгляд. Завтра всё изменится. Для них двоих.