Если завтра мы выживем

Это было неправильно. Непристойно, бесстыдно, распутно. Горячо и сладко, до муки, до безумия. — Если завтра мы погибнем при исполнении этого чокнутого плана, так и не переспав, я себя не прощу, — сказала Нина, прежде чем решительно погасить свет, и теперь темнота маленькой гостиной обнимала его, дышала Ниной, отзывалась вздохами, тихими и приглушёнными, чтобы их не услышали остальные за закрытыми дверями. Нина была везде, мягкая, тёплая, податливая под его руками, она целовала, и гладила, и ласкала, сводя с ума. Он целовал её неловко, неумело, но самозабвенно, растворяясь в ощущениях, стискивая в объятьях, бездумно вжимаясь своими бёдрами куда-то между жадно распахнутыми, горячо обнимающими её. Это было неправильно, но он был не в силах сопротивляться её твёрдым цепким пальцам, которые были везде: ерошили короткие, едва отросшие волосы, забирались под рубаху, легко царапали спину и плечи, сминали грудь, оглаживали рёбра, спускались к животу и ниже, стыдно, жарко, ловко распуская завязки на штанах. Он застонал глухо и жалко, когда она поймала в руки его мужское достоинство, бесстыже даря такой лаской, от которой он и вовсе потерял себя, дрожа и скуля, как беспомощный волчонок. Одной рукой она нежно, успокаивающе гладила его по взмокшему лбу, щеке, шее, пока другой задирала юбки до самого пояса, чтобы прижать, направить, подтолкнуть его в тесную, мокрую, засасывающую глубину незнакомого, невозможного блаженства. Нина была радостью, счастьем, нежностью, мукой, а теперь — острым, почти чрезмерным наслаждением, полностью захватившим его, завладевшим, подчинившим. Задыхаясь, он с силой толкнулся глубже, и тут Нина ойкнула, возвращая его в чувство. Он испугался, что всё испортил, что сделал плохо, больно, ранил — и он было отстранился, но она поймала его в плен своих рук, сжала их у него на плечах и медленно подалась ему навстречу сама, снова разжигая огонь в его чреслах. Притянув к себе, она поцеловала его, и он немедленно отозвался, живо, против воли, втягиваясь в ритм, который она задавала. Повинуясь её подсказывающим рукам, он покрывал поцелуями её шею, плечи, её восхитительную пышную грудь, а сам, крепко поддерживая её за бёдра, продолжал двигаться внутри неё, такой тесной, жаркой, сладкой, осторожно, но ускоряясь, повинуясь нарастающему мучительному голоду, пока горячая волна наслаждения не сорвалась, не накрыла его с головой, дрожащего, бьющегося, бессильно хрипящего и воющего так, что она зажимала пальцами рот, чтобы приглушить. Ошеломлённый, потерянный, он отстранился, покинул со вздохом её сладостную глубину. Усталая дремотная истома навалилась на него, оглушённого пережитым, и, ткнувшись лбом куда-то в плечо Нине, он почувствовал, что уплывает куда-то в полусон. — Э нет, дрюскель, — тихо, но непреклонно сказала она у него над ухом. — Я ещё не закончила. Усилием выдираясь из дрёмы, он почувствовал, как она, крепко ухватив его указательный и средний пальцы, тянет их вниз, туда, где он уже был. — Давай же, — не приказала, но попросила она, прикладывая их к влажному, скользкому входу, и он догадался, что задолжал ей миг такого же ослепительного наслаждения. Осторожно надавив, он снова погрузился внутрь неё, всё такую же жаркую, тесную, обнимающую изнутри, мокрую и головокружительно скользкую, сначала на глубину фаланги — и постепенно всё глубже и глубже, лаская и исследуя, пытаясь имитировать тот ритм, в котором двигался прежде, жадно вслушиваясь в её влажные вздохи, переходящие во всхлипы. — Да! — шептала она. И стонала протяжно: — Да-а!.. Его большой палец она положила на набухший тугой бугорок у входа и, вздыхая всё громче, резко подавалась навстречу движениям его руки. Он потянулся поцеловать её — и она благодарно впилась в его губы, не прекращая стонать, пока не забилась в его объятьях, раз за разом выдыхая его имя. Он держал её благоговейно, баюкая, слушая, как выравнивается её дыхание. В голове его снова звучали слова данной им присяги: «Я рождён, чтобы защищать тебя. Только смерть освободит меня от этой клятвы». Возможно, он проговорил это вслух, потому что она вяло зашевелилась, неловко одёргивая юбки, проворчала сонно: — Натяни штаны, Матиас. Не хочу, чтобы Каз поутру пялился на твою сияющую задницу. Он послушался, и они заворочались, устраиваясь на узком диванчике, не в силах подняться и подыскать место более подходящее для ночлега. — Если завтра мы выживем, — мечтательно протянула Нина, — обещаю, у нас будет столько первых свиданий, сколько ты захочешь… Он подумал немного и чуть обеспокоенно уточнил: — И это?.. — О да, — энергично поклялась она, — и это у нас тоже обязательно ещё будет.