the abyss

он замолчал. теперь он ваш, потомки. как говорится, «дальше — тишина». ...у века завтра лопнут перепонки — настолько оглушительна она.

леонид филатов — записка на могилу

×

flesh & death

с расслоившегося дырявого потолка на простыни, иногда задевая чувствительную кожу, глухо капали капли некой бурой жидкости. на них и пытался сосредоточиться сону. отвлечься и слухом, и взглядом от белого шума мыслей в голове и от звучания этого госпиталя. очень холодно. одеяла тонкие и влажные, ибо их практически здесь не было. уж лучше бы его оставили дома. меньше всего на свете сону хотел оказаться именно в госпитале, особенно, судя по обстановке, только в начале развития их и самой медицины, быть окружённым белыми трескающимися стенами и вокруг себя слышать мученическое громкое дыхание и тусклые вои больных. иногда врачи в белёсых халатах и с повязками, что обхватывали их головы, заглядывали проверить больных, держа перед их носами восковые свечи; рассматривали каждую морщину, мерили пульс. здесь за пациентами действительно старались ухаживать. кровать жёсткая, без синяков не обойтись, на стерильность оставалось только надеяться. сна ни в одном глазу, да и как здесь заснуть? а тут же рядом за ширмой следящие за всем доктора начали оперировать какого-то мужчину. сколько же там крови и боли.. «когда я вернусь, я буду следить за своим здоровьем» подумал сону, пожирая глазами сырое пятно на простыни и морщась от ужасающих воплей. подобные мысли немного разбавляют местное давление атмосферы. только здесь, в небольшом городке, в котором ким находился, лечили людей. это заведение, по словам мадам, было построено исключительно для мужчин. девушек лечили дома. это не кладбище, но это место было с ним неотъемлемо связано. здесь едко витал дух смерти. возможно и сейчас сону лежит на койке человека, который от безысходности просто задохнулся во сне, а потом его просто погрузили в сырую землю. просто очередной не выдержавший пациент. уши режет тихий плач ребёнка лет двенадцати, бродящего по огромному залу между занятыми кроватям. его фиолетовые спутанные волосы блестят в бликах масляных ламп, неживые бездомные глаза оглядываются вокруг в неких поисках. сону внимательно рассматривает тощего, плохо одетого больного. а когда тот подходит чуть ближе, он замечает нескрываемо катящиеся по впалым щекам слёзы. — моё место заняли. можно я лягу с тобой? — он говорит тихо и хрипло, чуть заикаясь, пытаясь скрыть рвущийся кашель. сону ещё не задумывался, каким образом он понимает речь здешних людей. видимо, ещё одни чудны́е эффекты. он поднял голову, чтобы убедиться в правдивости слов незнакомца. тот указывал в сторону кроватей напротив вслед за огромным столом. на одной из коек развалился огромный по телосложению мужчина, рядом с ним лежала небольшая игрушка плюшевого мишки. мальчик добавил: — мне сказали, что у него сегодня прошла операция, а шансов выжить мало было. вот его место и заняли, а он — моё. — чем ты болеешь? — аккуратно интересуется сону, усаживаясь в более удобную позу. в медицине он хоть и плохо разбирается, но рядом с ним сейчас может стоять разносчик какой-нибудь заразной хвори, которую подхватить в такое время может быть и смертельно. тот почти радостно приулыбнулся: — я не знаю, но временами мне трудно дышать. я думаю, ты выглядишь дружелюбно. разрешишь мне остаться? здесь люди умирают десятками на его глазах. так почему же сейчас он испытывает сожаление по отношению к этому ребёнку? может, сону слишком жаль тех, кто так мало прожил в этой жизни. но может быть это неведение именно хорошо для таких маленьких людей? ведь ты не знаешь, сколько людей могут держать нож в своём кармане и сколько хотят разодрать твою глотку прямо сейчас. но ким любит жить. и ему точно нужно вернуться домой. юноша чуть подвинулся, освобождая место для мальчика, что благодарно улыбается и вытирает последние слёзы. — как тебя зовут? — спрашивает сону, накрывая их ноги в белых штанах не менее белым одеялом. — вонхёк, но мне не нравится это имя. лучше зови меня эдвин.

&

мужчина, занявший кровать эдвина прошлой ночью, всё же позже умер. по словам вонхёка, присутствовавшего на церемонии, — сону отказался на это смотреть — бедняка похоронили рядом с ближайшим монастырём, находящимся на территории госпиталя, бросив в яму в земле и так просто закопав. а с эдвином он познакомился поближе. из его рассказов сону узнал, что у его семьи совсем не было денег, чтобы звать лекарей на дом, а их золотое счастье начало умирать. эдвин часто улыбался, иногда показывая свои острые зубы, скрывая насколько ему тяжело говорить. постепенно люди сменялись — уходили одни, появлялись новые. всё это вызывало в сону смешанные чувства: непривычную пустоту и страх. кормили здесь едой пресной, и всё же это было намного лучше, чем думал сону. в первый день подали что-то похожее на зерно разведённое водой — может, овсянка. но совсем не сладкая, как привык сону. и тем не менее, все были довольны. ким уплетал всё очень быстро: за несколько дней он очень сильно проголодался. посоветовал так же всё съесть и эдвину, а то мальчик совсем худой. еле воздержался от шутки про ворону. больница эта была вся белая, по утрам здесь, судя по смыслу, звучал здешний гимн, и со временем глаза привыкли к грубым стенам, уши — к постоянному кашлю, а внутреннее состояние — к переменчивому настроению больных, что воодушевлённо благодарили всех святых за то, что они умрут именно в этом месте. часто врачи делились новостями, к примеру — сегодняшними событиями для людей потерявших счёт времени. сегодня был день рождения белой королевы. ради этого всю больницу украсили белыми розами. это всё начало напоминать сону одну детскую сказку. и этой ночью должны наконец-то прооперировать сону. размышляя над тем, какая могла быть медицина в прошлом, чувствовал он себя ужасно. руки начало бить дрожью от шаткого состояния неизвестности. только вонхёк всячески его успокаивал. придумывал шутки, чтобы сменить тему, но юмора ким не понимал. честно говоря, просто чьё-то присутствие рядом всё же многое значило. так называемая операционная не выглядела весьма обеспеченно, отделка точно такая же как и во всём госпитале. спинкой впритык к стене стоит кресло-кровать для больного, на которой уже успели расположить сону, и около стен несколько шкафчиков. в желудке образовался тугой узел от волнения. пары врачей и медсестёр столпилось вокруг него. а когда они начали желтоватыми бинтами закреплять его конечности к боковым ограждениям, сону вспомнил самое главное: снотворных и анестезии в такое время ещё точно не было. его будут разрезать на его собственных глазах, а он будет чувствовать горечь боли и крови. ноги уже привязали к изножью. края бинтов тонко царапали кожу, из-за чего появлялись зудящие потёртости. когда и руки были крепко пришиты к железным прутьям койки, всё тело затрясло как в лихорадке, а сердце громко забилось, заглушая все звуки вокруг. он полностью обездвижен. слышится звон каких-то склянок. на руках появились первые покраснения, а у врачей в руках — комья ваты и скальпели. сону сильно закусил губу, из-за чего во рту появился металлический вкус, в спертом воздухе повеяло знакомо-сладковатым запахом тысячелистника. до этого с кима сняли только стационарную рубашку, оголяя живот с лиловым рваным увечьем. часы в зале глухо пробили полночь, а до кожи на животе коснулся влажный сгусток ворса, катаясь по краям раны. сердце юноши чуть не остановилось, в конвульсиях он дёрнул ногой, но из-за повязок не шибко вышло. а цепкие чёрствые руки крепко прижимали его туловище к основанию кровати. из горла вылетел первый умоляющий и немного надрывный крик, а врач уже сделал первый прорез. оба хирурга сосредоточенно рассматривали рану, медленно обрезая и щипцами удаляя мёртвые ткани. со временем сону привык к ощущению тёплой крови, но боль была невыносима. на несколько секунд он вспомнил того человека, кричащего ночью, и даже проникся к нему пониманием. нельзя сказать, что операция длилась малое количество времени. врачи оказались действительно профессионалами и понимали что делали. у сону язык бы не повернулся такое сказать про некоторых медицинских работников его времени. маленькие изогнутые иглы впивались в кожу юноши, заставляя его чуть ли не визжать сквозь плач. зашивание раны не уступало в болезненности предыдущему этапу. но всё закончилось. он облегчённо выдохнул, отключаясь сквозь не покинутые телом страдания.

&

несколько дней заживления пролетели впустую. и всё время вокруг сону крутился, вызывая головную боль, эдвин. он всё время рассказывал о своей жизни до госпитализации, иногда молясь о королеве, что зарождало всё больше внимания как к самому мальчику, так и к этому непостижимому месту в целом. а запах крови больше не душил. эдвин ярко улыбался, прыгая между койками. казалось, что его силы безграничны, несмотря на частый кашель и слабости в теле. о своём диагнозе тот предпочитал умалчивать, переводя тему на что-нибудь другое. вонхёк мечтал снова выйти на улицу, прогуляться босиком по росистой траве, вдохнуть свежий влажный воздух и не задохнуться в новом приступе. почасту сону во время реабилитации лежал с ним рядом, слушая истории об этом королевстве. и однако ким решил притвориться, что лишь никогда не входил в ворота столичного города, чем признаться, что в принципе никогда раньше в этой стране не бывал. вонхёк каждый день делился едой, недоедая свою: — я боюсь переесть. да и, надеюсь, они мне помогут, — под «они» сону воспринимал именно врачей. ведь не здешний святой дух эдвин имеет в виду? было удивительно, что эти люди вообще способны порхать с места на место с избытком сил, задевая рукавами и подолами халатов бетонные вдоль палаты столбы. с потолка на место сону всё ещё приземлялись тяжёлые капли. но эдвин вытирал им обоим носы, смеясь: «когда-нибудь они починят эту чёртову крышу». сону уже надоело видеть это однообразие. а хёк с каждым днём говорил всё громче, жестикулировал всё размашистее и чрезмерно активничал со своим новым другом. спустя неделю ким смог самостоятельно подняться на ноги без эпичного падения и последующих синяков по всему телу. эдвин даже как-то пошутил, что, мол, с таким раскладом сону тут на всю жизнь останется. нет уж, спасибо. тем временем подтянулся день оперирования самого вонхёка. за несколько минут до к двум обнимающимся парнишам подошла медсестра, подзывая к себе хёка. тот удивлённо отстранился, следуя за женщиной. к нему пришла родная сестра. она совсем не была похожа на брата: её длинные волнистые локоны аккуратно стелились с плеч до ключиц, а лицо было таким миниатюрным, в немного стеклянных глазах застыло сожаление и нотки страха. она принесла ему несколько махровых нарциссов. по тому, как она их драгоценно держала, сразу была ясна не только её бережливость с цветами, но и отношение к брату. видно, достались они очень тяжёлым для девочки путём. эдвин молча принял жёлтые цветки. сону не знает, о чём они говорили: сестра хёка хотела поговорить с ним за пределами тёмных стен. ким лишь присел на кровать, бережно кладя оставшийся у него подарок для эдвина на хлопковые простыни. он просидел молча в ожидании, размышляя над тем, что он будет делать после выписки. эдвин взял с него клятву: если они выживут — отправятся вместе путешествовать по шумным городским улицам и окружающим их холмистым полям. познакомиться с этим местом поближе было бы, конечно, очень полезно для кима. а ещё лучше — с его жителями. эдвин за такое короткое время стал его спасителем и единственной надеждой на то, чтобы выбраться. необходимо узнать всё о здешнем, ради своей же безопасности. сону действительно убеждает себя, что не будет лишь использовать вонхёка. как же так? ведь мальчик самое настоящее произведение искусства, он был словно фарфоровая куколка, которую пытались с таким усердием уберечь от невзгод. словно куколка, которой всё же нужна реставрация, иначе обломятся её пальцы при первом прикосновении, а вдоль шеи, обезобразив лицо, грянет трещина. так проходят несколько часов ожидания уже около двери операционной. спина чувствует, как мелкие мошки ползут по ней. из ушей будто течёт кровь из-за удушающих криков. в отчаянии сону крепко накрывает их ладонями и впивается взглядом в однородный окаменелый пол, но так только закрывает себя в коробке своего сознания, наедине со своими мыслями. он надеется, что не бросит эдвина после того, как узнает побольше об этом месте. нет — он его покинет, в любом случае. ким никогда не думал, что его порочные части могут так сильно противостоять ему. главное — чтобы хёк к нему не привязался, потому что для кима тот уже стал важным человеком.. внутренние часы бешено отбивают секунды, пока сону в очередной раз кусает губы до крови, а крики стихают. всё закончилось? из злосчастной комнаты два врача выносят брезентовые носилки с покрывающей нечто на ней белой тканью. взгляд их, как всегда серьёзный, был сейчас поникшим. они обходят сону стороной и движутся к выходу из здания. ким ничего не понимает. от волнения на глаза лезут слёзы. под ноги с ярким грохотом валится поднос с использованными скальпелями и зажимами — путаясь в будто набитом грубой ватой теле, сону опирается на всё попадающееся под руку. только кое-как выбежав за работниками на улицу, он вскоре видит, что на носилках лежало маленькое вскрытое тело. около монастыря скапливаются блёклые чёрно-белые фигуры, сону на них не хватает внимания — он видит лишь мальчика с бездонным пятном на груди, нещадно разбившуюся куколку. разлетающиеся осколки вместе со жгущим глаза видом застрянут и будут впечатаны в памяти и в сердце сону навечно. вонхёк его перегнал. и бросил первым.

&

во мраке больничных палат лежит моё тело... последний вздох из рта моего выпуская, я знаю! она ведь сегодня придёт, в тёмном плаще и с косой своей жуткой в руках. я знаю! сегодня она меня заберёт во мраке больничных палат.

«смерть во мраке больничных палат»