Кровь на разбитом зеркале

Темнота и шёпот листвы прерывают звуки битвы. В воздухе витает стойкий запах крови, алые капли падают наземь и затихают в буйстве цветов. Пышные бутоны раскрываются навстречу, излучая сладкий аромат. Пара тёмных пятен не испортят их нежность, пока к ним не присоединятся новые. Уже тоненьким ручьём стекает кровь на белые цветы. Алые нити тянутся по лепесткам, рождая начало и предвещая конец. Ручей, что станет бурной рекой прокладывает здесь свой путь.

***

Фокалорс не может не чувствовать этого, блуждая во снах цвета крови и запаха неизгонимой сырости. Безграничные просторы тянущейся водной глади пылают иллюзией и самым страшным кошмаром. Она толкает тяжёлые двери, вступая в обитель свежести и порядка. Тонкий аромат морской соли питает ковры и древние фолианты на кипарисовых полках. Фурина нарочито величаво пытается идти дрожащей походкой, и фантомная сухость, как песок, режет её уставшие, заплаканные глаза. Удручённая, тоскливая, она цепляется за хрустальные бокалы с водой, заговорщически перемигивающиеся задорным блеском на лакированной столешнице. Они сверкают так игриво, раскрепощённо, будто насмехаясь над её горем. Вода равнодушна, воде всё равно. Она льёт и льёт, забирая всё, что по праву принадлежит ей. Мысли, рвущие внутренности, следом — тяжёлый вздох, и напряжённые пальцы тянутся к ножке сосуда. Вода... От неё уже тошно так, что она встаёт поперёк горла. Фокалорс пропускает истеричный смешок. Забавно... Да, кому-то она уже встала, а то и легла. Заполнила лёгкие и унесла на дно в своих объятиях, забрав с собой жизнь. А может, вернув старую?.. Или подарив новую... Фурина болтает в руке бокал, опустошённо глядя в него. Вода... Ей бы сейчас чего покрепче, но Нёвиллет, надо отдать должное, себе не изменяет, сколько бы трудностей ни сваливалось на его широкие плечи. А умеет ли он пить?.. Абсурдно. Фурина сжимает в пальцах невинный сосуд. Блистательно! Занимать мысли чем угодно, но только не назревающими проблемами. Но о чём беспокоиться? Да, Фонтейн потихоньку затапливает, люди волнуются, даже немного бунтуют... Конечно, поводов беспокоиться нет. Это всё мелочи, так ведь? Ей только нужно следовать тому, что наговорило ей собственное «отражения», и всё тогда будет хорошо... Всё... Солёная капля срывается в бокал, тревожа ровную гладь. Застряв в приёмной, как в узкой пропасти, Фокалорс подносит к пересохшим губам прозрачный, играющий солнечными бликами край, но так и не касается его. Вода... И яркий бирюзовый отблеск, что вспыхивает и вгрызается в сознание с остервенением голодного зверя. Фокалорс оборачивается резко, чуть не расплёскивая драгоценное содержимое сосуда, и тут же придерживает его второй рукой. Нужно быть осторожнее... А то Нёвиллет будет огорчён. Это же та самая вода из озера?... Или реки, или лужи.... Или откуда ещё он может брать всю эту жидкость, а потом дегустировать её за бесконечной исписанной макулатурой и смаковать так, будто это самое лучшее в мире вино. Фурина ещё раз обводит кабинет взглядом и, убедившись в собственной неадекватности, со вздохом возвращается к своему незатейливому занятию. Ещё паранойи не хватало для полного счастья... Попытка вторая. Она прижимает губы к бокалу, но замирает, когда злой порыв ветра выскакивает из ниоткуда и залезает ей под воротник, задевает причёску. Фурина морщится, поправляет выбившиеся пряди, а ветер всё не отстаёт. Он будто кружит намеренно над ней, дёргает за волосы, словно кусая, и свистит так угрожающе глубоко. Фокалорс фыркает. Уже и воды не попить! Проклятие... Оно самое. Наваждение цвета морской волны исчезает, но не отпускает ощущение чужого пристального взгляда, будто из-за величественных травертиновых стен какой-то проныра подсматривает за ней. И она чувствует, что это не очередной возбуждённый в экстазе фанатик. Это самый настоящий фанат... Каких ещё поискать. И снова эта вспышка! Там, между стеллажами, где древние фолианты хранят свои истории. Теперь Фокалорс в этом уверена. Но... Если здесь есть кто-то ещё, это значит, что её, госпожу Гидро Архонт, лицезрели в таком неподобающем виде?! Так, нужно исправляться... Встав ровно, вытянув спину струной, она одним изящным движением заправляет раздражающую прядь и выпячивает грудь, горделиво уперев ладонь в бок. Её взгляд чист, как вода. Глаза сверкают, как утренняя роса. Её волю не сломить. Да, точно. — Эй, там! Покажись! Найди в себе смелости и явись перед своей госпожой! Преклони колено, покорно опустив голову, и я, твой милостивый Архонт, обещаю, что дух твой не заденет кара справедливости. «Страшно-то как! А вдруг это маньяк, сталкер?! Пришёл по мою душу... О нет, нет, нет... Они узнали правду, они узнали...» Благородные стены на её неуместное выступление снисходительно молчат. Под гнётом их тихой величественности Фурина чувствует себя оплёванной деревенщиной. Вот же психованная... Разоралась в пустом кабинете. Ну, хоть в пустом... Так. Фокалорс воровато оглядывается. Вроде Нёвиллета не видно. Вот счастье-то какое! Что бы он подумал, глядя на неё в таком свете? Вот, скажет: «ну, товарищи, заседание окончено, закрываем лавочку. Зал суда исчезает из театра и продолжит свою работу в жёлтом доме по очевидным причинам. Но могу вас обрадовать: зато не придется далеко идти». Удручённо вздохнув, Фурина беспомощной каплей скатывается по стене вниз. Холодный камень касается её кожи, силясь отрезвить, освежить её налитую свинцом голову. Всё безуспешно. Но холод сменяется жаром, когда тишину в её сознании пронзает тихий, мелодичный смешок... Такой пустой, ничего не выражающий. Разве могут так смеяться люди? И пока она думает об этом, как в трансе обычно размышляют о мироздании на пути к верной смерти, конечности наливаются тяжестью, и гул голосов заполняет собой мысли. Резко порвав нить собственного кошмара, Фурина вырывается на поверхность из-под толщи воды, бултыхаясь, хаотично размахивая руками, и вспоминает, что может дышать. А ещё то, что здесь она определённо не одна. Резкий вдох сжимает внутренности, застревая где-то в диафрагме, и на дрожащих ногах Фурина поднимается с пола. Холодный камень гордо смотрит ей вслед. Цокот изящных каблуков заглушает мягкий ворс ковра. Она не знает, куда идёт. Всё тело ватное, непослушное, но осанка остаётся на своём законном месте, и гордость в её движениях застывает вместе с кровью. Онемевшей рукой Фокалорс отодвигает стеллаж, дёргает тяжёлую портьеру и видит... Пустоту. Точнее, нет. Видит всю ту же холодную травертиновую стену, в упор бессмысленно глядящую на неё. «Я тут уже пятнадцать минут тебя наблюдаю, женщина, ты больная?» Ей хочется рассмеяться самым припадочным смехом, хочется треснуть кулаком по молчаливому камню, заранее зная, что её хрупкая человеческая ручонка не выдержит столкновения в этой неравной схватке, хочется выпрыгнуть с пятнадцатого этажа и лицезреть саму себя со стороны хоть на мгновения. Умрёт ли она? Что с ней будет? Явится ли ей когда-нибудь «отражение»? А что скажет? Хочется, хочется... Слишком много ей хочется! «Эгоистка... Думаешь только о себе... Ты недостойна, слышишь?! Недостойна!» Плечи дрожат под тяжестью нескольких веков. Как же ей хочется сломаться, прямо сейчас, но... Но нельзя. Она должна ещё продержаться, совсем немного... Мягкий ворс принимает её тонкий каблук в свои объятия, успокаивает, обещает, что всё будет хорошо. Вместо крови — запах соли врывается в мутное сознание, наводит в мыслях порядок, даёт силы сделать ещё один шаг и услышать шорох бумаги под ногой. Заторможенно, как во сне, Фокалорс опускается на колени. Руки отчего-то дрожат, ворс ковра вдруг становится твёрдым. На полу валяется прямоугольный клочок обычной белой бумаги. Попробовав его взять, палец неудачно скользит по краю, и тонкая линия пореза вырисовывается на коже зловещей улыбкой. Едва заметная капелька крови впитывается в бумагу. Фокалорс облизывает раненый палец и тянется к дурному клочку макулатуры. Опять Нёвиллет не следит за своими документами. Разбрасывает тут повсюду... Из интереса она разворачивает бумажку и, не разбирая первые секунды слов, думает, что её психика отключилась ещё в тот момент, когда ей дали этот «почётный» титул. Но потом, когда символы с непонятными закорючками складываются воедино, Фурине кажется, что психики у неё никогда и не было. С улыбкой на губах она проводит раненым пальцем снова и снова... Пока краешек бумаги не становится ярким от крови. Здесь определённо не хватает этого... Яркости. Такой пламенной, как у духа настоящей справедливости. Она проваливается в чёрно-синию бездну, на самое дно океана, куда не достать лучу солнца, но по её лицу хлещет жестокий ветер и шепчет ласково слова с белой бумаги, вгрызая их в плоть, как клеймо на века, и кажется ей, что нет в этом мире поражения слаще и желаннее, чем у неё. Твоё время истекло, Гидро Архонт. Скоро все узнают... И слышит она звук скрипучей рамы и порыва ветра, подхватывающего ринувшийся вниз тёмный силуэт. Это всё, что может запомнить Фокалорс, прежде чем её уставшее сознание погружается в глубокий, насыщенный сон...

***

Вперёд, только вперёд... Ещё одно движение, ещё одно колебание, и яркий свет врывается в сознание резко и без предупреждения. Где она? И она ли это? Нет здесь ничего, кроме мутной пелены, а за ней лишь сияние... Ослепляюще голубое, чистое, безгрешное. И в нём нет места такой, как она. Что-то выталкивает её разум, несёт куда-то вдаль, как неудержимый поток воды. Бескрайний океан небытия выплёвывает её на поверхность, как мусор. Отторгает. Лёгкие раздирает, горло сжимается, а сердце колотится будто где-то в стороне. Лишь кто-то всё тревожит и не даёт уснуть... Ах, этот навязчивый голос всё твердит: «Фурина... Фурина...» «Кто это мог быть? Хотя, нет, неважно! Просто дайте поспать, дайте провести последние минуты в блаженстве...» «Госпожа Фурина...» А голос всё настойчивее да настойчивее! Он проникает глубоко в сознание, выедает изнутри и дарит странное чувство опустошения, а на его место приходит удивительное... спокойствие. Да, спокойствие... Этот уверенный голос... Где-то она уже его слышала. Где же?.. «Фокалорс, очнитесь!» Резко, даже чуть грубо. Голос на «той стороне» теряет терпение, но всё равно остаётся таким непоколебимым. Достойно восхищения! Но что же ему нужно? Хотя, кого это волнует... Иссине-чёрный дым затягивает всё глубже, всё дальше... Ах, как свободно! Как легко! И так хочется поддаться, утонуть в тишине зловещего привкуса бездны. Чьи-то бормотания, чьи-то торопливые шаги, оно всё... Так неважно. Этот белый раздражающий шум! Наконец-то он уносится куда-то вдаль, перестаёт существовать в ускользающем сознании... Ах, как же хорошо!.. Уплывая вдаль, ложась на самое дно, она всё ещё улавливает тихое, подкупающе искреннее: «...простите...» Голос останавливает её, заставляя беспомощно озираться в пустоте. «Хм? Что вы сказали? Ах, никак не пойму, где же ваша вина, и где вы сами... Кхм... Как Богиня справедливости я прощаю вас! Да-да. Вашей вины здесь нет! Да будет ваша душа чиста перед взором правосу...! Кха!... Нет, ч-что это... Так жмёт!» Где-то «в стороне» ударяет по ушам звонкий стон. Тянущая боль пронзает грудную клетку, сдавливает в тисках, и глотку рвёт, так рвёт! Снова стон и вскрик, а затем кашель, кашель... «Кого так выворачивает? Ох, надо вызвать доктора. Ещё холеру занесёт в оперный театр!» Но кашель стихает, пропадает и железная хватка, а следом всё существо раздирает изнутри. Вдох, один единственный вдох стоит таких больших затрат. На мгновение всё снова погружается в темноту, а следом яркий свет бесцеремонно ударяет по глазам. Сквозь мутную пелену в голубом сиянии она различает статную мужскую фигуру, грозовой тучей повисшую над ней. «Нёвиллет?! Что ты... ты...» Как рыба, выброшенная на берег, она беспомощно разевает рот, но не может даже булькнуть. Мысли, где-то застывшие, вдруг отмирают и бешено врываются в мозг, готовый взорваться от количества наслаиваемых друг на друга бессмысленных изречений. «Ох, что же так дурно? Так невозможно... Кажется, меня сейчас стошнит... Нет! Стоп! Я же Архонт. Я не могу появиться перед своим народом в таком виде! Что подумают обо мне люди? Ох... Как тяжело...» — Слушай мой голос, Фокалорс. Тебе не следует сейчас засыпать. Слышишь? Возвращайся. «Да-да... Это он, Нёвиллет. Почему всё так размыто? Ещё и эта раздражающая влага в глазах мешает рассмотреть... А? Я что, плачу? Нет, опять...» Фурина пытается двинуться, смахнуть «излишнее проявление гидро», но тело существует где-то вне времени и пространства. Нет ничего. Ни опоры, ни пропасти. Но вот уже другой голос тревожит её покой. — Просыпайся, Фурина. Представление ещё не окончено, помнишь? «Что?! Путешественник? А он что здесь делает?!» Информация срабатывает моментально, подобно аммиаку, и Фокалорс подпрыгивает на... Кровати. Да, теперь чувствует. Большая мягкая постель, бирюзовые простыни и шёлковая приятная ткань. «Моя спальня... Стоп... Что два мужика делают в моей спальне?!» Новый приток информации заставляет тело усердно работать, а мозг генерировать все возможные варианты исхода этой ситуации... Что ж... Смахнув слёзы, Фурина моргает часто-часто, и взор постепенно проясняется. Она устало трёт пальцами раскрасневшиеся, заплаканные глаза... О, как унизительно... На неё смотрят две пары глаз и кого! Верховного судьи Фонтейна и Великого Героя Тэйвата. Этот день отпечатается в её памяти как «самый захватывающий за последние пять веков». Новая порция «силы гидро» выливается из глаз. Фурина раздражённо выдыхает. Может, и впрямь стала Архонтом? Вон, сколько воды из неё льётся. В ладонь тычется что-то мягкое, и мозгу требуется некоторое время, чтобы анализировать ситуацию. Пелена затмевает обзор, и на ощупь Фокалорс понимает, что это платок. И также на ощупь — что протягивает его Нёвиллет. Откуда-то сверху, видно, от этой грозовой нависшей тучи слышится смущённое прокашливание. Пожалуй, так деликатно это может делать только он. Фурина комкает в пальцах аккуратно сложенный ажурный платочек и шевелит губами в знак благодарности. Ни звука не вылетает из её ослабевшего горла. Да что же с ней такое?.. Может, надо было спать прошлой ночью?.. И позапрошлой заодно... В комнате повисает тишина. Давящая, неловкая, заполненная вопросами. Итэра не слышно. Где он там вообще? Промокнув мокрые глаза тканью, она значительно расширяет своё поле зрения. Путешественник вырисовывается у противоположной стены, принявший крайне задумчивое выражение. Его хмурость она подмечает сразу. Не сказать, что ранее загадочный чужеземец отличался особой раскрепощённостью и оптимизмом, но всё же не был похож на Нёвиллета, а теперь... У господина Верховного судьи появляется конкурент в сгущении красок озабоченности на своём лице. Сидеть с двумя смурными физиономиями в замкнутом пространстве становится невыносимо, и, с хрипами прокашлявшись, Фокалорс пытается разрядить обстановку. Голос её слаб, но пятисотлетний стаж актёра быстро маскирует это за напускным самолюбием: — Ну? Чего уставились? Скажите же что-нибудь. Не заставляйте Архонта ждать! Две пары озабоченных глаз перемещаются на неё, и воздух в комнате заметно тяжелеет. Фокалорс внимательно смотрит сначала на одного, потом на другого. Нёвиллет стреляет многозначительным взглядом в омрачённые думами глаза Путешественника, будто ища в них приговор, и тот, разглядев все доступные ему значения, одобрительно кивает в ответ. «А вот это интересно... Спелись? Да вы полны неожиданностей, месье Нёвиллет... А про вас, господин Итэр, уместнее будет просто промолчать...» Верховный судья прокашливается, привлекая к себе внимание. — Думаю, стоит начать с того, что я нашёл тебя в своём кабинете, лежащую на полу без сознания, — он выдерживает паузу, давая Фурине свыкнуться с этой мыслью, — ...в том же часу на приём прибыли Путешественник и Паймон по моему... приглашению. Если бы Фокалорс могла, то смерила бы его сразу несколькими недоверчивыми взглядами. Во-первых, где же Паймон, а во-вторых, на какой такой «приём» Нёвиллет их «пригласил»? Что-то не помнится, чтобы месье Верховный судья принимал гостей во дворце Мермония. Значит, это было какое-то дело? Что ж, хорошо, с этим ещё предстоит разобраться... Она терпеливо ожидает продолжения. Незаметно для всех коротко выдохнув, Нёвиллет произносит: — Во сне ты беспокоилась, постоянно говорила и продолжала сжимать в руке лист бумаги, — при упоминании несчастного клочка макулатуры всё нутро сжимается, и Фурина чувствует, как глаза снова норовят намокнуть. Тело и разум будто живут разными жизнями, а душа... Душа осталась в той чёрной бездне, утонула в океане блаженства и растворилась в воде Первозданного моря. И что в итоге подвластно ей, если даже собственная душа плюнула на эту прогнившую за пять сотен лет оболочку? Она сдерживает «проявление гидро» в себе, заковывает в цепи, туда, где дрыгается её настоящая, умирающая, как дельфин на берегу, сущность. Дельфин тот был выброшен штормом, в штиль волны не доходят до него, и только новое бедствие сможет его спасти. Бесстрастный голос Нёвиллета повествует: — Ты сопротивлялась, но я, заранее прошу меня простить, всё равно забрал тот лист. Фурина кидает косой взгляд на Итэра и ей кажется, что от слов юдекса его лицо мрачнеет ещё больше. Напряжённые брови сводятся к переносице, губы поджимаются, а в глазах... В глазах плещется такое море злости, что Фокалорс, внутреннее дёрнувшись, отводит взгляд, а в голову уже закрадываются подозрения. Может ли он о чём-то знать? Бедствие в янтарных глазах пропадает, как скользнувший по стене солнечный зайчик. На берегу ласкает камни вода, отводя внимание от вздымающихся вдали тёмных волн. Он подаёт голос, и Фурина глотает каждое слово, как воду, мешая её с кровью. Ох уж этот загадочный чужеземец... Со своим не менее загадочным шляпником, трущимся вокруг него. Странником, точно. Подходящая кличка. — Это не может быть чья-то злая шутка? Она сжимает простынь в пальцах и устремляет осторожный взгляд на Путешественника. Благо, чёлка помогает в этом. Глаза Итэра спокойны, как всегда... Теперь уже почти как всегда, бесстрастны. Этот вопрос... Что может быть странного в нём? И прочесть по лицу Героя Тэйвата ничего невозможно. На эмоции он скуп... По крайней мере, когда на него смотрят так испытывающе, силясь прожечь дырку. Но ей нужно лишь понять... Всего-то узнать, не причастен ли он к этому каким-нибудь боком? Но напрямую ведь не спросишь, а как подступиться она не знает. Драмами такого прожжённого скитальца не возьмёшь. Он уже за годы путешествий на представления насмотрелся. Остаётся только надеяться на проницательность Нёвиллета. — Несомненно, это предположение имеет место быть. Но если отправитель представляет угрозу жизни и здоровью Гидро Архонта, то по закону Фонтейна это преступление признаётся крайней степенью тяжести и имеет статью номер... Он выдаёт очень длинный набор цифр. Итэр внутреннее закатывает глаза. В памяти ещё теплится первая встреча с Фокалорс, когда его хотели осудить за наличие «летающего объекта». Интересно, сколько лет понадобилось Нёвиллету, чтобы выучить все законы Фонтейна? Закончив декламировать, Верховный судья возвращается к Фурине: — После того, как мы соблюли все меры предосторожности, — сканер в её голове дешифрует: «после того, как мы отнесли тебя в комнату, раздели и уложили в кровать», — ...принялись за поиски информации. Опросили всех действующих секретарей, горничных и даже поваров, но никто не смог опознать почерк, — Нёвиллет останавливается, устремляя на задумчивую Фокалорс вопрошающий взгляд. Спохватившись, она удручённо качает головой. — Я не знаю, кому он мог принадлежать. Юдекс поджимает губы, собираясь с мыслями. — Мы не хотели тревожить твой сон, но тебе стало плохо. До этого я уже вызывал врача, чтобы определить твоё состояние. После осмотра он вынес вердикт, что угрозы для здоровья нет, и это результат неблагоприятного воздействия на нервную систему... — ...но мы решили перестраховаться, — заканчивает Итэр. Нёвиллет подтверждающе прикрывает веки. Фокалорс вздыхает. «И после этого они всё ещё будут верить, что я Архонт?..» Она опускает голову, сминая края одеяла, закрывающего её до самой груди. На ней излюбленная голубенькая сорочка с тошнотворным розовым бантиком посередине, а это значит, что остаётся главный вопрос... — И кто же осмелился переодевать меня, Гидро Архонта Фокалорс? Фурина смеривает их по очереди надменным взглядом. На губах Итэра расползается лёгкая полуулыбка. Он загадочно отводит глаза, едва сдерживая смешок. По лицу Нёвиллета проскальзывает тень смущения. Сам он весь вытягивается и берёт объяснения на себя, прокашливаясь громче обычного: — Кхем... Эта часть была возложена на мадмуазель Крабалетту. Фокалорс тихо посмеивается и благосклонно машет рукой: — Я поняла. Не напрягайся так. Нёвиллет кивает и поспешно переводит тему: — Я должен спросить: в кабинете, кроме листа бумаги, не было ничего, что указало бы на присутствие постороннего? Фурина складывает руки вместе, задумчиво стуча пальцем по ребру ладони, и озарённо щёлкает языком. — Да, было... Я видела странный бирюзовый свет. Не знаю, откуда ему там было взяться... Я видела подобный у обладателей силы ветра, но не уверена, что... Она замолкает. Периферическим зрением Фурина замечает, как Итэр, едва удерживающий своё преисполненное экспрессией тело на месте, с силой сжимает ладонь в кулак. Плотная ткань перчатки очерчивает длинные пальцы жёсткими складками. Путешественник выдыхает и резко кидает взгляд на неё. Фокалорс сжимается, будто стараясь сделаться меньше. «Заметил...» Выдержав паузу, Верховный судья открывает рот для нового вопроса, но Фурина перебивает: — Ах да! Там был силуэт, но я не успела разглядеть... Он выпрыгнул в окно. Но там очень высоко. Он точно должен был обладать какой-то силой, иначе... — Хорошо. Я проведу тщательный обыск и попытаюсь найти зацепки, указывающие на способ проникновения, которым воспользовался злоумышленник. Он не мог войти через окно, не повредив его. Значит, у него был другой метод, — Нёвиллет хмурит брови, как следует прожёвывая собственную мысль, — ключ от кабинета есть только у меня и у тебя. Оба на месте. Верховный судья позволяет себе уставший вздох. О да, ему только расследованиями заниматься... Судить обвиняемых тоже не сладость, но это хотя бы не так энергозатратно. Сиди себе в кресле да каблучком отбивай ритм сердца подсудимого, а чуть что — объяви грозное: «требую тишины в зале суда», и все сразу падают на свои места. Сейчас же он сам готов упасть — так все эти ненужные волнения утомляют. — Нужно доложить об этом, — решительно заявляет Нёвиллет. Воздух, кажется, встаёт в горле. Фокалорс округляет глаза и резко выпаливает: — Нет! Присутствующие одновременно вздрагивают. Две пары глаз снова перемещаются на неё: озадаченные — Итэра, и прищуренные с недоверием — Нёвиллета. — Объяснишь? — скорее требует, чем спрашивает Верховный судья. Его холодный тон, преисполненный подозрениями, так похожий на тот, которым он общается с обвиняемыми, заставляет непрошенный мороз покалывать кожу, но Фурина не поддаётся: гордо выпрямляется в постели, вскидывая подбородок и заглядывая в пронзительные кобальтово-порфировые глаза. — Думаю, поводов для беспокойства нет! Незачем тревожить моих верных подданных напрасно. Это наверняка чья-то глупая шутка. Я ведь Звезда Фонтейна как никак, каждый ищет моего внимания, ха-ха... Неужели вы отнеслись к этому серьезно? — она натягивает такую широкую улыбку, что кажется, лицо просто разойдётся по швам. На Нёвиллета её странные манипуляции не действуют. Только добавляют его и без того хмурому лицу пасмурности. — Более чем, Фурина. Кто-то проник в мой кабинет и оставил послание с явной угрозой. Я не могу это просто проигнорировать. — Но я... Я ведь Архонт! Что подумают люди, если я буду тревожить их по таким мелочам? У меня всё всегда под контролем, тебе не о чем волноваться. Я со всем разберусь. Нёвиллет почти не моргает, смотрит на неё как солдат на вошь и едва не дёргает обоими глазами, однако Фурина продолжает упорно настаивать на своём. Прицепилась, и хоть ты тресни. «Даже стыдно немного... Тут Путешественник этот... Ладно, я должна...» Фокалорс в который раз бросает внимательный взгляд на Итэра и с удивлением подмечает изменившийся настрой. Тот даже как-то расслабляется, подпирая спиной стену, и прикрывает глаза... Прислушиваясь? Возможно, кто-то трётся в коридоре. — ...госпожа Фурина, мне повторить? — ледяным, непробиваемым тоном чеканит Нёвиллет. Но госпоже Фурине уже немного всё равно на снежную королеву в опасной близости от себя, грозящую обстрелять её сосульками прямо из своих холодных глаз. Вниманием завладевает тихонько открывающаяся дверь и бесшумно скользящий в проём «летающий объект». Фокалорс так и не придумала ей более точного описания. Паймон подлетает к заметно напрягшемуся Итэру, шепчет что-то на ухо, делая его лицо похожим на каменную стену, к которой он прислонился. Фурина морщится. Не слышно ничего, потому что Нёвиллет не оставляет попыток регламентировать её в нужном направлении, вбивая в голову простые истины, и уже любой пень сориентировался бы, но не Гидро Архонт. Она ведь не пень. Целое дерево. И в очередной раз врезавшись лбом в её твёрдый ствол упрямства, Верховный судья наконец замечает нового гостя. Отлипнув от Путешественника, этот воздушный шарик вылетает на середину комнаты и делает вроде как даже искренне обеспокоенные глазки... «Какая прелесть» — думается Фокалорс. — Фурина! С тобой всё в порядке? Паймон видела, как ты лежала там, в кабинете! Что произошло? Её высокий голосок закладывает уши, но она умудряется не морщиться и даже улыбнуться. — Разве может со мной что-то случится? Не волнуйся, очаровательное... существо, — натянуто заканчивает Фокалорс. «Интересно, насколько она зла на самом деле? Я ведь сочла её, по сути, бездушным предметом в нашу первую встречу...» — Фурина, ты слышишь? — настойчивый голос Нёвиллета выдёргивает из размышлений. — Я всё сказала. Я твой Архонт, и ты должен подчиниться! — Фокалорс почти чувствует, как его колючий взгляд тыкает под рёбрами. Поменяв тактику, она спешит затупить остриё: — ну, Нё-ёвиллет, ну давай хотя бы на время отложим огласку? Не впутывай в это следователей. Я же знаю, что ты и сам можешь проверить, пра-авда? — приторно тянет Фокалорс и невинно хлопает глазами. Её чары отскакивают от него как от стенки горох. Непроницаемое лицо дракона скрывает в себе желание запрыгнуть в первую попавшуюся повозку и укатить в пустыню, туда, где начальница его не достанет. Вот, станет там бедуином, приручит какого-нибудь пустынного робота и поедет, поедет... Будет жить в оазисе, чтобы всегда была вода. Пелена грёз спадает, когда Нёвиллет вспоминает, что страдать ему геморроем в кресле судьи ещё как минимум четыре столетия. Итэр поворачивает голову к окну. На улице гуляет ветер, и сверкают бирюзовые искры на стекле, подсвеченные короткими вспышками молний. А вот и дождь... — Хорошо, будь по-твоему, — Нёвиллет терпеливо ждёт, когда у Фурины пройдёт припадок самодовольства, и продолжает: — но в случае непредвиденных обстоятельств я оставляю за собой право обратиться за помощью в жандармерию Фонтейна. Он оцепляет её стальными глазами. Ни одна эмоция не мелькает в них, и актриса больших и малых театров раздражённо фыркает, показушно дуется, но понимает, что это бесполезно. Это уже грань Верховного судьи, за которую Фурина не сможет его затолкнуть. — Ладно-ладно... — она закатывает глаза и, прочистив горло, поставленным голосом декламирует: — А теперь, господа-товарищи, если вам нечего больше обсудить, прошу покинуть мою обитель! Вашему Архонту нужен покой! Всё, идите отсюда. Обсудить-то есть чего, но присутствующие лишь кивают и смиренно дефилируют мимо кровати. Двигая ко входу, Итэр и Нёвиллет не перестают заговорщически переглядываться, как две подружки-сплетницы, что подцепили очередную горячую новость, и теперь только и ждут момента, чтобы по всей длине обсосать её. Фурина прожигает их взглядом до последнего момента, когда уже дверь захлопывается перед ней, и качает головой. «Спелись»

***

— Кхм... Прошу прощения, на чём мы остановились? Нёвиллет наполняет новый кубок водой, восседая на мягком голубом диване под цвет его одежды. Подозрительно молчаливая Паймон устраивается поблизости и сверлит взглядом бесконечный источник в кувшине. Запивать-то нечего. Вот так вот юдекс Фонтейна почётных гостей принимает. Mauvais ton да и только. Слегка абстрагированный от мира Итэр заторможенно берёт протянутый кубок, бездумно прокручивая в руке, и окидывает взглядом кабинет. Свет, проникающий сквозь лазурный витраж, подсвечивает стеллажи и книги, повернувшиеся к ним расписанными корешками. Он ловит себя на мысли, что ищет между ними просветы. Но нет, всё как всегда. Обитель дракона выглядит как обычно величественно, будто время здесь остановилось. В дневном свете даже пыль не танцует. — Дай угадаю, вода из деревни Цяоин? — Итэр делает глоток, перекатывает на языке, пытаясь прочувствовать тот самый утончённый вкус, но, видимо, он не обладает такими способностями, какие есть у Верховного судьи со стажем в четыреста лет. Вода как вода, ничего нового. Итэр заключает, что для таких изысканных вещей он не работал в суде. Вот посидишь в кресле юдекса несколько столетий, наверное, и не только у воды вкус появится... Нёвиллет поворачивается к нему с приободрившимся выражением, даже взгляд его теплеет. Разговоры о питье странным образом влияют на дракона, вводя его в лёгкой степени кураж. — О, так ты помнишь... Считаю очень удивительным то, насколько разной может быть память. Тебе понадобилось одно моё упоминание, Фурине же — полвека, и мне до сих пор приходится поправлять её, когда она в очередной раз путает названия... Итэр хмыкает и прячет улыбку за бокалом, учуяв в спокойном тоне Верховного судьи нотки обиды. И он бы с радостью продолжил этот безмятежный разговор, да вот только внутри не остаётся сил, и даже дышать становится трудно. Он смотрит на играющие бликами кубки, наблюдает за Нёвиллетом, слышит попытки Паймон завести беседу, но мысли уплывают куда-то далеко, от этого места, а голова начинает стремительно пухнуть под натиском мигрени. Сердце сдавливает в полнейшем опустошении. Размышляя о давних событиях, о происходящем, он не чувствует ничего. Абсолютно ничего. Пустота скребёт его изнутри, выворачивает и в то же время не причиняет боли. И от этого так плохо, так хочется заполнить дыру хоть какими-то ощущениями. Итэр сам не осознаёт, что начинает расчёсывать порезы на ладонях. Плотная ткань перчатки трётся о нежную кожу, сдирает только-только образовавшуюся защитную корку, и он ловит каждую малюсенькую капельку крови, стекающую вниз. Боль почти приятная, а усиливающееся осязание будто скапливается только в ладони, давая ему в полной мере ощутить медленно выползающую из трещин влагу. Она отвлекает, даёт сосредоточиться, и мнимая лёгкость вливается в дыру в груди. «Это ты чувствуешь, Куникудзуси? Когда тебя охватывает безумство... От пустоты ли ты сошёл с ума?» А следующая мысль прошибает: «Могу ли я что-то с этим сделать?» Итэр смотрит на свою ладонь. Мелкие капли крови не впитываются в перчатку. Она всё такая же бесстрастно чёрная, как и его пустой, бессмысленный взгляд. «А разве я уже не сделал достаточно? Столько сделал, что, кажется, уже схожу с ума, а мне ещё сестру возвращать... Куда там.» Итэр прикусывает губу, чтобы сдержать рвущийся наружу припадок смеха. Лучше не надо, а то Нёвиллет может понять это правильно и положить в жёлтом доме в одну палату с Фуриной. А потом и Скарамуччу туда же. Он усмехается. А ведь это хороший способ избежать тюрьмы — прикинуться невменяемым, но он всё ещё надеется, что пользоваться им не придётся. Итэр прикрывает глаза, пытаясь справиться с головной болью. «А что я сделал? Что? Я так и не смог ему посочувствовать... Жалкое зрелище, когда разум охватывает злость.» В голове проскальзывает письменный стол с одним единственным листом бумаги и парой капель на ней, чуть размывающих текст. Внизу покоится аккуратный символ Дендро, как украшение всей этой кривой композиции. В Фонтейне говорят, что в слезах хранятся самые сильные и сокровенные чувства, которые наполняют их жизненной энергией... В его случае это была злость. Беспросветная, неудержимая, которая способна лишь убивать. Итэр крепче сжимает ножку бокала, почти силой заливает в себя воду, и тщетно пытается вникнуть в развязавшийся диалог между Нёвиллетом и Паймон. Словом, у последней всё получается из рук вон плохо. И речь невнятнее обычного, и жесты экспрессивнее, и глаза бессмысленнее... Путешественник озабоченно хмурится: что-то с его неугомонной спутницей явно не так. Но как бы он ни пытался, заставить себя думать о чём-то, кроме раздирающего изнутри чувства не получается. Рядом раздаётся мягкое прокашливание. Кажется, у Нёвиллета по-настоящему болит горло, потому что так часто привлекать к себе внимание этим звуком надоело бы кому угодно. Итэр поворачивает голову, пытаясь скрыть неловкость. Он прослушал то, о чём они... Точнее, Верховный судья усердно глагольствовал. Но Нёвиллет, вопреки своей нечеловеческой сущности, проявляет удивительную тактичность вкупе с непоколебимым терпением. — Позволь, я долью тебе воды, — услужливо предлагает он, и Путешественник только робко кивает, поглощая его благодарными глазами. Он чувствует себя совсем немного не в своей тарелке, когда Верховный судья, подобно официанту, наполняет его бокал. — Считаю, подходящее время вернуться к обсуждениям. Тот весьма... досадный инцидент нас прервал, — Итэр мысленно прыскает. Действительно. Обморок Гидро Архонта это и впрямь «досадный инцидент», но внешне только озабоченно кивает, мол, да, весь внимание. Нёвиллет делает глоток и невзначай понижает голос, произнеся следующее: — как вы уже, несомненно, поняли, я хотел бы, чтобы ваш «визит» в крепость Меропид остался в тайне. Паймон задумчиво сцепляет руки за спиной, склоняя голову набок: — Даже от Фурины? Итэр почти чувствует дрожь, пробившую дракона. Будь он менее сдержан, наверняка бы передёрнулся всем телом от одной только мысли... — ...В первую очередь. Она знает о моём предложении отправить в крепость Меропид людей с целью «разведать обстановку», но не знает, кого я выбрал на эту роль. И я бы предпочёл, чтобы это так и оставалось, по крайней мере до окончания вашей миссии. Путешественник понимающе кивает, хотя в голове ещё крутятся мысли на этот счёт. Почему нужно скрывать это от Фурины? Только если по какой-то причине она не желает их участия, хотя они уже с головой окунулись в проблемы Фонтейна и некоторые даже решили. Мысли вращаются, пинают друг друга, как люди в очереди на аудиенцию с Архонтом, и вдруг выравниваются в направлении того давнего завуалированного с обеих сторон разговора с Фокалорс. На ум приходит самая закономерная и логичная причина... Осушая бокал, Итэр едва ли не давится и стирает каплю с уголка губ. Странник. И здесь не обошлось без него. Почти агрессивно отставляя кубок, Итэр ловит на себе внимательный взгляд, а затем слышит бесстрастное: — Что касается сегодняшнего инцидента... — Итэр не замечает, как окончательно раздирает начавший заживать порез, и бросает взгляд на Паймон, сжавшуюся от слов юдекса, — любые ваши предположения могут оказать большое влияние. Я был бы признателен, если бы вы поделились своими мыслями. Нёвиллет говорит мягко, неторопливо, сидя к ним не с идеальной осанкой в расслабленной позе: вполоборота, чуть облокотившись на спинку, точно он в компании давних друзей. Такая обстановка подкупила бы любого, вот только у Итэра слишком чувствительная кожа, которая уже зудит от проницательного взгляда. Верховный судья будто пытается забраться под неё, отодвинуть от мяса и узнать, что же скрывает в себе таинственная оболочке под громким названием «Великий Герой Тэйвата». Итэр ничем не выдаёт своё напряжение, смотрит в глаза прямо, не скрываясь, и бросает такое лёгкое: — Боюсь, мы не сможем ничего сказать. После его слов повисает пауза. Пространство натягивается струной, сжимается вокруг них двоих. Нёвиллет пилит его взглядом, стараясь уловить в чистых янтарных глазах хоть прозрачный намёк на ложь, но Итэр не сомневается в том, что ему поверят. В конце концов, Верховный судья пока ещё не кидается на него с обвинениями, а значит всё под контролем. Всё идёт по плану. Кажется, Паймон передаётся часть его уверенности, потому что она подтверждающе кивает, цепляет грустную физиономию, хотя этот приём необязателен, поскольку физиономия у неё и без того скорбная, как могильный камень, и только после этого Нёвиллет отводит взгляд. Итэр мысленно выдыхает с облегчением, сжимает в пальцах пустой кубок, будто ища в бездушном хрустале поддержку, и произносит: — Нам понадобится пара дней, чтобы уладить... некоторые дела, — он многозначительно переглядывается с вновь осунувшейся Паймон. Нёвиллет кивает, принимая этот факт беспрекословно. — Разумеется. Я премного благодарен вам за готовность к сотрудничеству и не смею торопить, однако, чем быстрее вы начнёте действовать, тем больше шансов узнать необходимую информацию. — Мы не заставим долго ждать, — заверяет Итэр. Юдекс снова кивает, устремляет взгляд куда-то в угол кабинета и плавает в мыслях несколько секунд, прежде чем вернуться обратно в Фонтейн. — Вы пойдёте вдвоём? — Путешественник и Паймон одновременно обращают на него настороженные взгляды, но Нёвиллет упорно пытается прикинуться слепым, — на суде с вами был третий спутник, представившийся Странником. Поправьте меня, если я ошибаюсь. Вы прибыли в Фонтейн вместе, и он долгое время сопровождал вас. Фурина как-то даже спрашивала меня о нём. Ваш спутник смог произвести на неё впечатление, а... А дальше Путешественник не слушает. Он поглощён тем, что пытается сдержать глупую улыбку, глядя в безэмоциональное лицо Верховного судьи. «Браво, месье Нёвиллет, отличный ход. Так ненавязчиво отправлять подозреваемого в тюрьму надо ещё уметь». — Это так, однако не могу утверждать, что он сможет пойти... «В тюрьму он пойти сможет всегда... Вот только боюсь, что крепость Меропид не выдержит одного Скарамуччу. Он скорее окончательно опустит её на дно вместе с собой, чем позволит кому-то контролировать себя.» Итэр проглатывает бестолковый смешок, заталкивая его подальше в горло, и всё думает, думает... Обо всём, что творил Куникудзуси, вспоминая его безумные, лишённые смысла глаза. Аметистовые, иногда тёмно-фиолетовые, загадочные, а моментами светлые, сверкающие, как капли росы на розовой глицинии. Глаза его красивы, но то, что они скрывают — просто отвратительно. И продолжая размышлять, он понимает одну вещь, что всё это становится ему таким неважным, будто пустота всасывает в себя все чувства и растворяет их, не оставляя ему ничего, кроме ощущения, будто что-то жизненно необходимое выдрали из него без остатка. Нет, он не мог привязаться к тому, кому не смог даже посочувствовать...

***

— Паймон спросила Пухляша... Он не знает, куда Дзуши мог деться... Итэр сжимает челюсти почти до скрипа, чувствуя, как рвётся сердце, и его ещё действующие куски беспорядочно пульсируют по всей грудной клетке, застревая между рёбрами. На языке оседает отравляющее «Дзуши», такое обжигающее, что, кажется, слизистая просто сгорит. По камням моросит дождь, стекает по улице вглубь города, собираясь в унылые серые лужи. Влага застывает в складках одежды, огибает, каплями скатываясь вниз, и снова застревает где-то уже в другом месте. И так по кругу. Из аспидовых туч льёт всё сильнее, асфальт плывёт в своей тихой безнадёжности, Фонтейн закрывается под слоем прибитой к дороги пыли, а Итэр так и продолжает сидеть на крыльце дворца Мермонии, на мокрой лестнице, как последний челдон, которого охранникам просто жалко выгнать. Поближе жмётся продрогшая до костей Паймон, тянется короткими пальцами к тяжёлой от воды косе, поглаживая в странной попытке утешить, но спутник её не реагирует, безразлично наблюдая за тёмными облаками, вязкими, как болотная тина, и лёгкими, как крылья, которых в этом мире у него нет. Хранительница порядка очень не хотела, чтобы у золотого героя была возможность смотаться отсюда. Итэр смотрит в непроницаемое небо, спрашивая у него, за каким кукишем он понадобился здесь, но оно упорно молчит. Облака проплывают над ним и в то ж время мимо, будто не замечая сияющий огонёк посреди мрачного, погрязшего в собственных грехах мира, и если даже луч солнца вдруг заглянет сюда, он тут же скроется, постыдившись того, что увидел. Хмурое здание дворца нависает над ним, и только в окне Верховного судьи ещё горит скромный, приглушённый свет. Перед уходом услужливый Нёвиллет внезапно поинтересовался, есть ли у него место, где он сможет переночевать, и Герой Тэйвата тогда коротко улыбнулся и уверенно сказал: «конечно. Я везде найду такое место». Везде... Что ж, лестница дворца Мермонии не такой уж и плохой вариант. Ложе, конечно, будет немного твёрже, но ничего, зато воды много и бесплатно. Пей, хоть захлебнись. Гидро дракону слёз хватит на несколько смертей вперёд. Итэр вздыхает. Рвано, как-то сипло и совершенно беспомощно. Застывшая Паймон переводит на него взгляд, удивляясь тому, что это замурованное в собственной душе существо ещё подаёт признаки жизни. Ей холодно, но она упорно молчит и теряется в бесконечном потоке мыслей. Дождь смывает всё, мешая в одну серую массу. Мокрый тёмный асфальт отражает такие же тёмные тучи, и кажется, будто небо и земля сливаются воедино. Какой-то летающий камень горной породы «Селестия» в небесах кажется просто шуткой перед сплошной стеной дождя. Это всё становится таким эфемерным, словно люди всегда были слишком наивными, и только холодная вода смогла их отрезвить. Дождь больше не моросит. Он льёт как из ведра, проникает под одежду, собирается лужами под ботинками. Итэр всё сидит, слушая журчание уносящейся по дороге воды, и смотрит вдаль, туда, где из-за стихии не видно ничего, и на душе становится поразительно свободно, словно он смотрит на линию горизонта, где соединяются миры, а сам стоит где-то между ними и бесстрастно взирает на происходящее. Наблюдает. Не купается в открытом море событий. Снова. Брошенный, никому не нужный, чужой, разгребающий проблемы своих в этом мире. За этим ли его прислали сюда? Чтобы спасти эту вселенную?.. Итэр горько усмехается. Как глупо... Он не может спасти даже самого себя, не может спасти и того, за кого так отчаянно вцепился. Если бы только у них было чуть больше свободы... Интересно, какого это — существовать без цели? Путешественник хмыкает. Стоило спросить об этом Скарамуччу, когда он ещё маячил перед носом. Возможно, из-за чувства бессмысленности своего существования он и вытворяет все эти... непонятные вещи. Итэр вымученно улыбается. Непонятные вещи. Он так старается всё смягчить. Оправдать. Обмануть себя. Прикосновение становится отчётливее, и сердце бьётся внутри, как загнанный зверь, впиваясь между костями. Он поворачивает голову, проглатывая ком скопившейся тревоги. Паймон сжимает кончик косы в своих ладонях, чуть тянет, стараясь привлечь его внимание уже не первую минуту. В глазах верного компаньона словно что-то надрывается. Итэр впервые ловит себя на мысли, что они похожи на бездну, где во мраке беснуются яркие звёздочки. Сквозь неутомимый шум дождя, сквозь укрывшую мир пелену, как колокольчик, бьёт по ушам неустанно звонкий голосок. — Итэр... Ты действительно вернёшь его Нахиде? Он резко втягивает воздух, да так и замирает. Приходит в себя, лишь когда грудь распирает, и судорожный кашель вырывается наружу. — Откуда ты... — Паймон подглядывала ночью... Прости, Паймон не хотела за тобой следить! Итэр переводит на неё удивлённый взгляд. И как часто она «подглядывает ночью»? И что же ещё она там успела «подглядеть»?.. — Ладно, к этому мы ещё вернёмся, — он щурится на консерву, смущённо опустившую голову. Путешественник вздыхает, упирается взглядом в лужу под ногами, скучающе рассматривая собственное поплывшее отражение. По водной глади бьют холодные капли, пускают круги, превращая фигуру в золотое бессмысленное месиво. Яркое, но не различимое. Итэр закрывает глаза, — прежде чем что-то с ним сделать, его нужно найти. «Действительно. Ну так, найди, герой. Вставай уже с этой холодной ступени! Или тебе мало геморроя в Тэйвате, хочешь ещё и цистит?» После недолгих размышлений Итэр решает, что текущее положение дел вполне удовлетворительно, и чего-то ещё ему не требуется. Он встаёт почти резко, и вся застывшая вода выливается из распрямившихся складок. Путешественник морщится, оглядывая себя, похожего на прибрежную скалу во время отлива. Вода стекает с него, ударяя по утопающей дороге. Ступни теряются в буйном ручье, и он может только посочувствовать людям, что живут ниже дворца. Откинув за спину мокрую косу, Итэр поворачивается к приободрившейся Паймон. — Ну, что ж... Преисполненный энтузиазма компаньон перебивает его: — Да-да! Отправляемся на поиски! — она радостно взлетает и кружится вокруг своей оси, игнорируя стену из дождя. Её спутник на это вздёргивает бровь и едва-едва усмехается. — Я думал, тебе со мной хватает сумасшествия. Но ты, оказывается, тот ещё мазохист. Паймон нисколько не обижается, слишком воодушевлённая появившейся целью. Её маленькая фигурка вылетает вперёд, что-то напевая себе под нос, и в обычное время он бы улыбнулся ей вслед, но теперь получается лишь кривая ухмылка. Вода плещется под ногами, врезается в пятки, огибая с двух сторон журчащими дорожками. Итэр задирает голову, морщась от падающих капель, и кидает последний взгляд в окно кабинета юдекса. Света нет.

***

Прошерстить весь Фонтейн задачка крайней степени геморроя. Итэр успевает подумать, что цистит не такая уж и большая проблема, и пожелать вернуться на любимую холодную лестницу, но просто не может позволить себе повернуть назад, и ему впервые хочется удушить себя за собственное упрямство, благодаря которому он и носит звание Путешественника, ставшее ему вторым, если не первым именем. Скарамуччи нигде нет, как сквозь землю провалился или растворился в Первозданном море. Паймон грустно вздыхает, понуро опустив голову, а он всеми силами пытается убедить себя в том, что такое положение дел даже к лучшему. Подумаешь, тогда он нарушит данное Дендро Архонту обещание «заботиться о её подопечном», зато сохранит остатки своей нервной системы! А это, между прочим, дорогого стоит. Вторую такую куклу сделать можно, а вот ещё одну психику — нет... Итэр иронично усмехается и сглатывает слюну с металлическим привкусом крови. Он морщится, в неверии обводит языком рот и нащупывает две маленькие впадинки на внутренней стороне щеки. Даже не заметил. С каким-то непонятным азартом Итэр зажимает ткань между рядами зубов и прикусывает сильнее, ещё, пока пульсирующая боль не расползается по слизистой. Язык с наслаждением обводит ставшую глубже ранку, и все рецепторы кричат о том, как это невероятно правильно чувствуется. Эпителий и базальная мембрана в один голос не соглашаются с ними, но их мнения никто не слышит. Пока. Итэр вовремя останавливается, в последний раз коснувшись страдающей оболочки, и уже более-менее ясным взглядом смотрит на мокрый, блестящий в лучах солнца Фонтейн. Под тонким слоем ненавязчивой боли всё воспринимается лучше, даже ставший ненавистным пресноводно-морской город кажется сейчас невероятно красивым, когда над длинными, пронзающими небеса шпилями разрывается серое полотно, и свет испещряет тучи, делая их похожими на сито. Подставив мансардные крыши, греются в лучах солнца продрогшие до самого фасада каменные домики. Фонтейн живёт, дышит запахом свежести и мокрого асфальта, улыбается бликами на воде. Люди лениво, как дождевые черви, выползает из своих укрытий, щурятся на яркое солнце и сетуют на промокшую обувь. Нахохлившись и прижавшись друг к другу, два зяблика сидят на портфнетре и вздрагивают, забавно мотая головами, каждый раз, когда с кровли им на макушки прилетают холодные капли. Итэр вдыхает полной грудью, подставляет лицо солнцу и пытается вспомнить те времена, когда он так же наслаждался каждым мгновением, когда радовался мелочам, когда не заставлял себя. Он тыкает уныло болтающуюся консерву в бок и кивает в сторону пернатых комков. Паймон пищит и стреляет в него уничижительным взглядом, потирая травмированное (наверно, на всю жизнь) место, но недовольство меркнет на фоне раздувшихся шаров, поджавших под себя лапки на несоразмерно узеньких перилах. Спутница хихикает, машет им рукой, и зяблики, неохотно повернув головы, смеривают её однозначными взглядами. Надутые птицы остаются позади, как и весь короткий запал веселья. Бесконечная дорога не желает обрываться и стремится всё ниже и ниже, в самую бездну. Прижимая пальцы к пульсирующему виску, Итэр рассматривает закрученные в спирали улицы, ровные ряды домов, практически не отличающиеся друг от друга, и хочет свернуть куда-нибудь на природу, желательно в лес, ведь даже там ориентироваться проще, чем в однообразных серых стенах города. Как же болит голова... Вызывая силу гидро, Итэр смачивает пальцы в холодной воде и прикладывает к вискам. Хоть какая-то польза от этой энергии. «Под землёй видел я вашу страну огня. Пора принять приглашение Чайлда в Снежную», — решает Путешественник, чувствуя, как закипает кровь под кожей. Мысли о загадочно исчезнувшем Тартальи гонят мигрень куда-то в центр мозга, развеивая интенсивную боль по всей черепной коробке. До тюрьмы рыжик его уже довёл, а оттуда под ручки со Скарамуччей и до могилы легко проведут. Сами же и положат, сами же и закопают, и надпись из костей выложат: «Герой Тэйвата тут». — Фатуи... — Итэр не замечает, как рычит вслух ненавистное... Язык не поворачивается это словом назвать. Бессмысленное сочетание звуков. Переложив ответственность за маршрут на Паймон, он наконец перестаёт бороться с ускользающим вниманием, позволяя мигрени завладеть собой, и путь продолжает уже машинально. В противном случае, если верный компаньон не справится, дорога просто выведет их туда, куда выведет... Абстрагировавшись от мира, становится чуть легче. В голове расползается дымовая завеса, в мыслях течёт вода, и когда сквозь мутное сознание прорывается восторженный мужской голос, ему кажется, что Куникудзуси всё-таки вернул долг и подсыпал ему что-нибудь в еду. Кажется, это предсмертные галлюцинации... — Путешественник, Паймон! Как хорошо, что вы здесь! Итэр дёргает себя за волосы и резко поворачивается к источнику шума. Голова плывёт, но он упрямо фокусируется на мельтешащим объекте, сразу же выслеживая возможную угрозу. Инстинкты бывалого искателя приключений немного успокаиваются, когда не обнаруживается потенциальных желающих валяться со вспоротыми животами на только что помытом асфальте. Вандализм — вещь ужасная, хуже смерти. — О, Итэр, смотри, там же Аруэ! — Паймон тычет пальцем в барную стойку непривычного для Фонтейна тёмно-зелёного цвета. Путешественник наконец разглядывает «объект». За столешницей возвышается мужчина средних лет с каштановой шевелюрой и бородой, ряженый в тёмно-красное пальто с солидным меховым воротником. Спутница расплывается в приветливой улыбке. В отличие от неё, Итэр тщательно фильтрует это странное имя от пыли времени в попытке вспомнить хоть что-то, связанное с ним. Что вообще может быть связано с таким именем... Взгляд цепляется за табличку над барной стойкой: «Люцерна», и тут он вспоминает... Это же тот самый владелец кафе, когда-то просивший его временно занять место бариста. Итэр ещё помнит, как приготовил самый ароматный кофе в своей жизни и как было больно отдавать его... А потом оказалось, что он и на вкус был восхитителен! Смахнув неприятные воспоминания, Путешественник двигает в сторону Аруэ. Тот уже вовсю улыбается, и ему это совершенно не нравится. У такой улыбки лишь одно значение. — ...Мне нужна твоя помощь. Наш бариста опять принял ударную дозу кофеина, из-за чего у него случилась сначала экзальтация, потом атараксия, и теперь он кофе видеть не может, так что у нас снова не хватает рабочих рук, — Аруэ утомлённо вздыхает и кидает на Путешественника выразительный взгляд исподлобья. Тот лишь вздёргивает бровь. Оценив ситуацию, владелец кафе мгновенно приободряется и меняет тон: — Ты так прекрасно справился в прошлый раз! Посетители остались в восторге от твоего кофе! Весь рабочий персонал будет счастлив, если ты снова встанешь за стойку! Тем более, что не за бесплатно... — он замолкает и опять смотрит. Потенциальный помощник прикрывает глаза и чуть ли не засыпает на месте. Не ожидавший такой реакции Аруэ достаёт последний козырь. Ну, если уж он не срабатывает!.. — Думаю, за твои прошлые успехи ты заслуживаешь надбавки. Что скажешь, м? Итэр лениво разлепляет глаза. — Аруэ, я согласился помочь, ещё когда подошёл к стойке. — Как?.. Неужели прослушал... — ...Но раз ты так настаиваешь. Конечно, я не против надбавки. Владелец кафе криво улыбается и на автомате пожимает руку в знак «удачного» соглашения.

***

Итэр соврал бы, если бы сказал, что ему это не нравится. Перебирать в руках чуть прохладные зёрна, ощущать под пальцами нагретое стекло, слышать, как вода ударяется о дно чаши, и чувствовать ложкой податливую массу взбитых сливок. Он тает вместе с ними в горячем кофе, и все его тревоги растворяются в сахаре и молочной пене. Готовка всегда была и будет на первом месте в списке его любимых дел. Она есть везде, даже на поле боя. Ровно нарезать противника тоже нужно уметь. Соглашаясь на это поручение, Итэр думал, что постоит тут часика два, максимум три, «перезагрузится» и дальше пойдёт на поиски блудной куклы, но вот уже сумерки укрывают Фонтейн, тёплый свет фонарей ложится на утомлённые за день улицы, Паймон вовсю дрыхнет, развалившись на лавке, а он всё так и пересыпает кофе. И зачем все эти путешествия, которым не будет до конца до самой смерти, если вот так очень даже неплохо. Сиди себе, перемешивай ложечкой напитки, цепляй дежурные улыбочки и никаких тебе других миров, Архонтов, боёв насмерть, Бездны и фатуи. Спокойная, размеренная жизнь... Смог бы он так? Итэр останавливает монотонные движения и неслышно вздыхает, упираясь в столешницу руками. В предсумрачной тишине режут слух громкие разговоры посетителей кафе, хмельной, неприличный смех и доносящееся откуда-то заунывное пение уличного музыканта, чьи вокальные способности вызывают определённые сомнения. Путешественник закрывает глаза, что никак не помогает избавиться от лихорадочно всплывающих картинок по ту сторону век, и только горячая чашка кофе понимающе дымится в ответ на его хандру. В один миг пространство разрывает на части. Оглушающий звон заставляет мир осесть и скрыться под плёнкой, словно загустевшее молоко. Итэр распахивает глаза, глядя в муть перед собой, и где-то на периферии сознания понимает, что опора ускользает от него. Он впивается пальцами в столешницу до скрежета ногтей по дереву. Голову будто прошивает пуля, влетая в один висок и вылетая из другого. Уши закладывает, дребезг битого стекла отскакивает от стенок черепа, как монета в медном тазу, а перед взором мелькают чёрно-красные пятна. И с каждым ударом сердца звон становится только громче и протяжнее, как вопль раненого волка, пока не начинает казаться, что единственным выходом будет просто выдрать этот пульсирующий комок мышц. Сквозь кровавую завесу и набат в ушах прорывается недовольный голос Аруэ. Итэр сжимает одежду на груди и судорожно хватает ртом воздух. Вдох, выдох... Он цепляется за стену, выравнивая своё положение, и голова, чуть покружившись, встаёт на место. — Итэр! Ну, где ты там? Не заставляй посетителей ждать! Он моргает, прогоняя темноту перед глазами, и звон от маленького колокольчика над прилавком мелкими иглами вонзается в виски. Перед стойкой, уперев руки в боки, хмурится низкая девушка и безустанно дёргает блестящий шарик, который уже как полминуты бьётся о стенки. Итэр выдыхает с облегчением. Всего лишь колокольчик... Отойдя от припадка, он наконец отпускает столешницу и спешно приводит себя в более-менее подходящий вид. Одёргивает белую рубаху, поправляет раздражающую чёрную бабочку и начинает жалеть, что согласился «соответствовать традициям», чувствуя, как узкий жилет особенно сильно стягивает в районе груди, мешая нормально отдышаться. Итэр оглядывает свои ноги в облегающих чёрных брюках, ступни в кожаных броги и закусывает губу, вспоминая, как облизывались на него фонтейнские «ценители моды». Аруэ точно знает, как успешно устроиться на работу, небось и сам в своё время пытался «соответствовать традициям». Вздохнув и заправив за уши светлые пряди, он берёт кофе и направляется к двум смурным физиономиям и раздирающемуся колокольчику. Аруэ уходит сразу, как убеждается, что его работник на месте, а девушка так и замирает, держа пальцы на блестящем шарике, и во взгляде её промелькает узнавание. Итэр внутренне закатывает глаза: «только не это...» Он улыбается ярко, протягивает напиток и молвит дежурную фразу: — Ваш кофе, мадмуазель. Прошу прощения за ожидания. Кофе, за которым так рвалась фонтейнская особа, замирает нетронутым на столешнице. Девушка смотрит со смесью удивления и растерянности, будто увидела фиолетовую выдру, и вдруг выстреливает сбивчивой тирадой: — Вы же!.. Вы тот самый Путешественник! Я видела Вас на суде тех актёров. Пообщаться так близко с Гидро Архонтом — просто невероятное счастье! Вы... — она мнётся, складывая руки на животе, — не против небольшой беседы? «Тебя что, Шарлотта подослала?» Итэр пытается ответить как можно нейтральнее. — Сейчас я очень занят. Но буду рад пообщаться в следующий раз, —...которого никогда не будет, — хорошего Вам времяпровождения. А девушка всё не уходит, всё тянет свои сладкие песни. Из очереди уже доносятся оскорбления самой разной степени, шум голосов сливается в один непробиваемый гомон, и Путешественник хочет сбежать. Дикое желание клокочет внутри, бьёт нутро и разрывает сердце, словно нечто глубокое жаждет вырваться наружу. Просто сбежать. Дальше, на край неба, туда, где его никто не найдёт. И эта девушка выметается из сознания вместе со своими невнятными речами, и Аруэ, сверлящий озадаченным взглядом, и эти люди, их весёлые улыбки, их непринуждённый смех, их приятная суета. Ничего нет, и тело неумолимо шатает, трясёт, когда он поднимает взгляд и видит его. Того, кто заставляет его бежать. Тело бросает в дрожь, и каждый разгорячённый нерв сжимает липкими и самыми родными объятиями злость. Придушить, разорвать, выколоть глаза. Аметисты, сверкающие так глубоко в его сознании, холодные, как сталь меча и тёплые, словно свежая кровь. Они сияют в свете фонаря, отливают звёздами бездны и манят, манят... Ласковое «Дзуши» вгрызается в язык, так и не слетев с бледных уст. Его тёмная фигура, оглаживаемая нежными лучами, скрытая наполовину в тени, заставляет Итэра засыпать сахара на одну ложку больше. Кислая злость ядом растекается по венам и врывается в мозг, хлещет водопадом, омывает череп, и мысли сливаются в месиво крови. «Как же отвратителен сладкий кофе» Руки трясутся, а недовольные возгласы ожидающих людей набатом стучат в голове. Звон. «Перестаньте...» Удары колокольчика разбиваются о кости, рассыпаются миллионами искр перед глазами и всё твердят, твердят... «Хватит...» Испепеляющая боль ножами вонзается в изрезанную ладонь, сжигает каждую нервную клетку и разрезает заново, острее, больнее, ярче. Лучше. Кипяток разъедает защитную корку, проникает в мясо сквозь слой вытекающей крови и кусает жадно, ненасытно, и он хочет кричать, но только сломленная улыбка лезет на губы. И аметисты улыбаются ему в ответ, сверкая в темноте. На протянутой кружке остаётся красный след. Итэр получает в ответ ласковый взгляд, сам не зная, от кого. Звонкий смех вдалеке заглушает все остальные звуки. Он направляет глаза туда, в темноту, и, кажется, все его напряжённые нервы тянутся в ту сторону. Он не понимает, что там такого удивительного, пока картинка смеющегося Лини и вздыхающей Линетт не погружается до такой степени, что истерзанная кожа начинает требовать вторую партию кофе. Бред. Жжение в ладони усиливается, почти ослепляет, и холодная усмешка выползает на губы. Скарамучча ластится под бок Лини, хватает ловкими пальцами за предплечье и мажет по его лицу таким взглядом, что юному актёру не удается скрыть смущение. А в следующее мгновение они вместе заливаются хохотом, когда Куникудзуси, облизывая раскрытые губы, выдаёт что-то очень забавное. Даже серьёзная Линетт с огромным трудом сдерживает усмешку. Просто бред. Итэр не понимает, что происходит. Не уверен, что хочет понимать. Никем не управляемая кукла играет в свою игру, делая марионетками всех вокруг себя. А когда это подозрительное трио двигает в сторону «Люцерны», все мыслимые и немыслимые предположения окончательно отпадают. Они усаживаются за столик, за грёбаный столик, накрытый беленькой скатертью с розовыми цветочками, и Скарамучча не перестаёт слащаво улыбаться, делая вид, что его очень интересует рассказ Лини про работу в театре, а сам всё сверкает лукавыми отблесками в радужке и смотрит только в его глаза и улыбается только ему. Эта застывшая картинка — как вырванный кусок из самой типичной комедии «Эпиклеза», про которую взахлёб повествует иллюзионист. Смех Скарамуччи такой приторный, такой звонкий, такой... кукольный, и он хочет рассмеяться вместе с ним, только уже искренне, истерично от того, как это всё неимоверно нелепо, глупо и совершенно... Совершенно по-настоящему. Итэр не помнит, как выходит из своего укрытия, как глухо стучит каблуками по плитке, оставляя ничего не подозревающую Паймон позади дрыхнуть на лавке и Аруэ сверлить его недовольным взглядом. Линетт замечает его первой после Скарамуччи, и Путешественник невольно распрямляется сильнее, чувствуя, как ткань жилета натягивается на груди, и пытается улыбнуться ярко, как и всегда. Ему нельзя срываться у них на глазах. Нельзя. А так хочется придушить его. Но нельзя. Куникудзуси расплывается в самой очаровательной улыбке, сталкиваясь с каменными глазами Итэра, и... делает то, от чего не только ладонь — всё тело обжигает болью. Обнимает. Просто встаёт и ласково, даже не сжимает — касается его предплечий, поднимается на цыпочки, чтобы не задеть его лоб шляпой, и едва ощутимо тычется носом в щёку. От его холодного дыхания ненавистный жилет сдавливает рёбра окончательно. Итэр перестаёт слышать ритм своего сердца. — Ну наконец-то! Милый мой, я та-ак скучал, — от приторно-сладкого тона все кишки перекручиваются в животе, а на зубах раздаётся хруст песочного сахара. Скарамучча чуть отстраняется и смотрит в пустые глаза с таким обожанием, без тени насмешки, что была секунду назад. Фоном звучит умилительный писк Лини, нарисовавшего озорную улыбку, и томный вздох Линетт, которая уже навела на них какие-то свои справки, и никому нет дела до того, что Итэр ни на миллиметр не двигается с места. Куникудзуси не теряется. Будто невзначай задевает чёрную бабочку, поднимает кисть выше и, обхватив пальцами краешек ткани, бережно поправляет ворот рубашки. Его касания такие лёгкие, осторожные, такие липовые, что, если прямо сейчас он не ударит или не сожмёт до боли, по-настоящему, Итэр точно вывернет эти изящные пальцы. Будто почувствовав это, Скарамучча, не прекращая улыбаться, делает шаг назад и липким взглядом облизывает его с ног до головы, от чего мерзкие мурашки бегут по коже. — Красивый костюмчик, Итэр. На заднем плане вздыхают и закатывают глаза иллюзионисты, упорно делая вид, что они недовольны тем, что с ними до сих пор не поздоровались, а Итэр тем временем трясётся от желания вырвать этот длинный язык с корнем, чтобы он никогда больше не смог произносить его имя. — И как долго ты собирался это скрывать? — звучит мягкий голос Лини, готовый, судя по рваной интонации, потеряться в смешке. Путешественник отмирает, непонимающе хлопает ресницами, глядя в довольную физиономию Куникудзуси. Перед глазами проносятся сцены горящих досок, хрипов задыхающихся людей и победного треска всепоглощающего пламени. Охваченная огнём сцена, где разыгрывается представление без артистов. Неужели они узнали?.. Но как? Скарамучча сознался? А тот искренне наслаждается его замешательством и смотрит таким взглядом, словно читает каждую хаотичную мысль в его мыльной голове. — О чём ты?.. — Итэр прокашливается, не узнавая свой охрипший голос. Смешок всё же срывается с губ Лини. — Ты никогда не думал податься в театр? Ты прирождённый актёр! Ха-ха. Конечно о том, что вы спи-и... — судя по тому, как он резко обрывается, его нога уже прижата каблуком Линетт, — вместе, в общем. Скарамучча пилит его издевательским взглядом, заглядывает в самую душу и терпеливо ждёт реакции. Он, как энергетический вампир, облизывает губы в предвкушении сладости чужих эмоций. Итэр чувствует, как воздух наполняет его лёгкие, грудь, сжимает сердце, не давая ему места, и не может выдохнуть. Тихий смех, вперемешку с хрипом и сорванным стоном от невозможности дышать вырывается под напором заполняющей его тело пустоты. Лини замирает с улыбкой на устах, вздох Линетт застревает в глотке, а Куникудзуси растягивает губы шире. В глазах его плещется месиво, и темнеют царапины на стенах подземелья, а пол, залитый кровью, блестит от осколков, в которых он безуспешно ищет своё отражение. Итэр видит себя в этой фиолетовой радужке, в безграничной бездне и аметистовых проблесках. Всё это лишь фарс, очередное представление, где он главный актёр. Скарамучча сверкает удовлетворённым взглядом, когда жёсткая рука сдавливает талию. Итэр обхватывает его запястье истерзанной ладонью и отрывает кисть от рубашки. Он надавливает в сплетение вен до боли, до закушенной губы и впивается ногтями, оставляя кровавые полумесяцы. Куникудзуси чувствует нежность оголённого мяса, шероховатость безвольно висящей кожи, ошпаренной кипятком, и улыбается. — А я-то как скучал, милый, — как яд, выплёвывает Итэр и грубо подталкивает послушное тело к себе. Прогнувшись в спине, Скарамучча притирается грудью и опускает веки, следя за тем, как руки ныряют под белую накидку и до синяков сжимает бока, обтянутые чёрной тканью. Он чувствует дрожь Путешественника, смакует на языке его бешеное желание проткнуть пальцами и разодрать на куски. Упивается тем, как ломается и разбивается на осколки прославленный Герой Тэйвата, трясясь от злости и беспомощности. Итэр переводит взгляд за спину Скарамуччи, на иллюзионистов, что сконфуженно упираются глазами в пол и неловко мнутся. Интересно, о чём они думают? О том, что он смотрит слишком злобно для того, кто скучал по своему возлюбленному? Или сжимает слишком страстно? Итэр впивается пальцами яростно, до глубокого вздоха и затягивающей патоки во взгляде напротив, так страстно, что кукла на миг напрягается в его руках. Неужели впервые подумал о своей никчёмной шкурке? Итэр прожигает глазами его бездушные аметисты, скользит по чуть приоткрытым губам, растянутым в омерзительной ухмылке, и в голове крутится только неотправленное письмо. Он пошлёт его сегодня же, как только уйдёт со сцены этого бессмысленного шоу, которым не наслаждаются даже зрители. Он отталкивает Куникудзуси резко, безапелляционно, и его гибкое тело плавно смещается в сторону. Итэр натыкается на внимательные глаза Линетт. До той всё доходит явно быстрее, чем до её весёлого братца, но ему на это всё равно. Это не имеет никакого значения, это даже ни капля в море и не песчинка в пустыне. Ничто. И это «ничто» поселяется в глубине его сердца, как червь, выгрызающий изнутри, и привычная улыбка сама собой лезет на губы. Он садится напротив, стистикает в ладони запястье Скарамуччи железной хваткой, и тот тает, растекается в истоме, чувствуя чужую кровь, стекающую по коже. Она согревает, усмиряет мысли, дарит призрачное ощущение собственной важности, и он поддаётся, позволяет этой сильной раненой руке дёрнуть его на стул рядом с собой. На шее пульсирует вена, живот скручивается, а в груди будто бьётся сердце, больно сжимаясь, и Куникудзуси задыхается от мысли, что Итэр не собирается отпускать его, напротив, сдавливает почти до посинения. Боится, что снова сбежит. Он чувствует, как болит под рёбрами пустота. Именно так он кому-то нужен. Именно так кто-то захочет его удержать. — Итак, какими судьбами вы все вместе? Нарочито безмятежный голос Итэра заставляет вздрогнуть всех, в том числе и его самого. Поднявший взгляд Лини подозрительно косится на эту «влюблённую парочку», но заталкивает все свои мысли подальше и украшает лицо отработанной улыбкой. Актёр, мёртвый человек, которого уже ничто не сможет испортить, в присутствии Скарамуччи разлагается быстрее. Итэра тошнит от спектаклей, потому что сам Тэйват — один большой театр, и все в нём носят маски, но больше всего его тошнит от того, что он становится таким же. «Мы не задерживаемся в одном мире. Ни одна вселенная не сможет стать нам домом» «Наш дом — бездна», — заканчивает Итэр, ощущая на себе глубокий взгляд самой ужасающей черноты. Скарамучча стреляет глазами в Лини, и тот в одно мгновение поднимает голову, будто марионетка, которую дёргают за ниточку. — Это случилось, когда мы обсуждали крепость Меропид с «Отцом» во дворце Мермония после, кхем... Её встречи с госпожой Фуриной. Подс... Услышав наш диалог, Дзуши подошёл к нам и поделился своими догадками... «Отец» заинтересовался, и тогда твой спутник любезно предложил нам свою помощь, — под конец иллюзионист улыбается и делает вид, будто не замечает, как с каждым произнесённым словом всё сильнее бледнеет Путешественник. Он чувствует, как тело становится тяжёлым, и собственная хватка ослабевает. Скарамучча выскальзывает из-под его пальцев и переворачивает руку, сжимая изрезанную ладонь. Теперь уже он держит его. Так издевательски осторожно, не касаясь обожжённой кожи, нежно, со знанием того, что даже если захочет, Итэр не сможет сбежать. Он не находит слов. Резко всё становится таким неважным, словно все жизненные соки вытекли из него. Злость — единственное, что держит его на плаву, но даже её неиссякаемая энергии когда-нибудь закончится. Пока Фурина лежала в обмороке и купалась в море своих страхов, он был во дворце. Пока все они, как мухи, жужжали из-за какого-то окна и бреда, что привиделся Гидро Архонту, он спокойно проворачивал свои очередные манипуляции. Кукла, марионетка... Тогда почему они все сейчас сидят за этим грёбаным столиком, накрытым белой скатертью с цветочками, и терпят присутствие его одного? — Итэр, мы должны тебе кое-что рассказать, — спокойным тоном оповещает Линетт. Путешественник, скитающийся на отшибе сознания, поднимает на неё пустой взгляд. Чтобы они не сказали, его уже ничто не сможет разволновать. Её мысль продолжает Лини: — Учитывая прошлый опыт общения с тобой... — он нервно улыбается, с опаской заглядывая в глаза Итэра, — я хотел бы, чтобы между нами больше не было тайн, поэтому... — иллюзионист наклоняется к нему через стол и понижает голос, — я должен сказать: мы планируем провести собственное расследование. Нам известно, — он бросает многозначительный взгляд на Скарамуччу, — что ты собираешься отправиться в крепость Меропид по поручению Нёвиллета. Я предлагаю тебе сотрудничество. Вместе мы обязательно докопаемся до сути и найдем ответы на все вопросы. Мы будем счастливы, если ты присоединишься. Палитра кожи Итэра плавно меняется с почти серого до приятного зелёного оттенка, и в этот момент он жалеет, что не разбудил Паймон, но в то же время понимает, что это решение было наилучшим. Незачем консерве видеть это... всё. Он поворачивается к текущему источнику всех своих проблем. — И когда ты только всё успеваешь? В ответ Куникудзуси награждает его улыбкой. Такой тёплой, на контрасте со своими холодными пальцами, почти любовно сжимающими руку Итэра. — Благодаря Лини и Линетт, конечно. Они рассказали мне всё, что я благополучно упустил. Думаю, ты понимаешь, — он бросает колкий взгляд из-под длинных ресниц. Ему кажется, что его точно стошнит прямо сейчас. Воздуха катастрофически не хватает, а посторонние голоса людей на фоне слипаются в ком желчи и подталкиваются к самому горлу. Больше всего он мечтает, чтобы хоть кто-нибудь забрал его из этого кошмара. Пусть только проснётся Паймон, или вернётся заботливый Аруэ, который так легко позволил ему покинуть пост. Хоть кто-нибудь. В голове мелькают картинки прошлого, как он подмешивал яд, как Скарамучча терял связь с реальностью прямо у него на глазах, как благодарил, как смотрел и как лежал холодным фарфоровым трупом в его постели. Итэр едва находит в себе силы вытолкнуть одно единственное: — Хорошо. Лини прямо таки сияет, расцветая на глазах пушистым одуванчиком, а Куникудзуси поощряюще оглаживает пальцем ладонь, случайно задевая ошпаренный край пореза. Он не выглядит разозлённым из-за того, что его отравили, не пытается накинуться и прибить, наоборот, становится таким ласковым и податливым, словно ему нравится такое обращение, и он готов сделать ещё больше, чтобы только направить чужой гнев на себя и почувствовать собственное превосходство. Заставить страдать. Итэр думает, что лучше бы Куникудзуси взял нож и вспорол ему живот, чем сидел вот так рядом, гладил руку и вскрывал одним своим влюблённо-безмятежным взглядом. Он убивает больнее, разрушая изнутри, начиная с совестливой и измученной души. Его никто не режет, он сам разрезает себя в чреве, выворачивая кишки мыслями и закручивая их в тугой узел, что ни вдохнуть, ни... выдохнуть. Путешественник усмиряет внутреннюю дрожь, сжимает чужую ладонь до колющей боли и резко выдирает руку, сдерживая рвущееся шипение. Его пальцы снова смыкаются на запястье, и он твёрдым взглядом сталкивается с раскалёнными аметистами. Скарамучча смотрит насмешливо, приподняв бровь, с нетерпением ожидая, чем же Итэр даст ему отпор. — Я могу немного задержаться, мне ещё нужно отправить этого товарища в Сумеру, — в открытую заявляет он. Больше не будет страхов, больше не будет проблем и душевных метаний. Он слишком много ждал, слишком долго позволял себя ломать, слишком часто прикидывался слепым. Его тошнит от самого себя, и он не знает, сколько времени понадобится, чтобы всё забыть. Забыть аметисты из бездны, сверкающие холодным блеском где-то в глубине его души. И чего Итэр точно не ожидает, так это снисходительного взгляда, направленного на него, как если бы он был маленьким ребёнком, ничего не понимающим в этой жизни. Скарамучча стреляет глазами в Лини, и тот снова выполняет немую команду: — О, не придётся. «Отец» высказал желание, чтобы твой спутник отправился с нами, и он согласился... В этот момент мир для Путешественника окончательно проваливается, даже не в бездну — в небытие. Куникудзуси без труда освобождает запястье и заводит руку ему за спину, кладя пальцы на плечо, и осторожно прижимает безвольное тело к своей груди, будто бы желая в очередной раз показать, что под рёбрами у него ничего нет. И он в очередной раз убеждается в этом. Итэр не сопротивляется, не смотрит ему в глаза, опасаясь наткнуться на излучающий теплоту взгляд. Мерзко. Не по-настоящему, но больно, как вживую. — ...Так что, милый, я иду с тобой. Ты рад? «Безумно» Итэр скользит пальцами по груди до самой шеи и ненавязчиво сдавливает затылок, царапая ногтями кожу под короткими волосами, впервые радуясь отсутствию перчаток на руках. Наблюдая за «возлюбленными», Линетт тихо прокашливается, что никак не влияет на ситуацию, а Лини смущённо отводит взгляд и всё ещё усердно делает вид, что ничего не понимает. — Ну, в общем... У нас есть догадки, что Чайлд исчез из крепости Меропид не по своей воле, что здесь замешана какая-то сила... Итэр утомлённо вздыхает и вздёргивает бровь, заставляя Лини умолкнуть и неловко поёрзать. — И кто же натолкнул вас на эту мысль... Скарамучча дёргается под его рукой от непонимания и таинственно зевает. Путешественник окидывает сканирующим взглядом всё их небольшое собрание. Кукла продолжает ухмыляться и притираться поближе, иллюзионисты, чувствуя неладное, благоразумно молчат и тыкаются глазами куда угодно, только не в него. — Думаю, на этом можно заканчивать. Он почти чувствует, как вибрирует воздух от вздохов облегчения, не сорвавшихся с уст фокусников. Те заметно оживляются. Лини вспоминает, что он артист и быстро рисует на лице сожаление. — Да, действительно... Надеюсь, мы встретимся с вами совсем скоро в тю... В крепости Меропид. Удачи вам и передавайте привет малышке Паймон, — поднимаясь из-за стола, он приседает в церемониальном реверансе и грациозно снимает шляпу. Линетт прощается как нормальный человек поздно вечером: молча кивает и ретируется в темноту, подальше от света фонаря. Глядя в спины удаляющимся иллюзионистам, Итэр чувствует, как что-то внутри неумолимо надрывается и трещит по швам. Кажется, это его последняя нервная клетка. Он слышит блаженный хрип, когда сдавливает горло сильнее, сжимая пальцами кожу до синяков, и в мозг врывается опьяняющее осознание того, как же эту куклу легко сломать. Всего-то применить силу, а он даже не будет сопротивляться, и это просто сводит его с ума. Весь Скарамучча сводит его с ума в самом буквальном смысле. — Вот что ты имел в виду под «я милостиво избавил тебя от одной проблемы»... И как давно ты общаешься с «Отцом» и её детьми, которых хотел убить?... Его бледные губы трескаются в ломаной усмешке: — Что значит «хотел»? Итэр шумно выдыхает сквозь зубы и давит большим пальцем на кадык, не обращая внимания на косые взгляды одного из безликих посетителей кафе. Ну, подумаешь, влюблённые немного заигрались, как будто в первый раз. Скарамучча впивается пальцами в его плечо, едва не разрывая рубаху, и приникает языком к мочке уха, дразня рвотный рефлекс. — Я не враг тебе, Итэр. Скоро ты поймёшь, что я единственный в этом мире, кто готов тебе помочь. Куникудзуси кладёт вторую руку ему на грудь, и Путешественнику начинает казаться, что ритм его сердца замедляется от этого прикосновения. Он резко поворачивается к нему лицом, едва не стукаясь носами, и злостно шипит в холодные губы, распаляя горячим дыханием: — Я не знаю, кем ты себя возомнил, но пока что ты только портил мне жизнь. Он с вызовом заглядывает в бесстрастные аметисты, и хриплый смешок с облезлых уст подбрасывает хворост в костёр. — А разве ты не позволял мне это? Почему тогда ты никому не сказал, кто виноват в инциденте с Лини и Линетт, а, наоборот, заботливо прикрыл? Почему сейчас ты не расскажешь Нёвиллету о том, кто так нахально потревожил покой его артистки? — Скарамучча перемещает руку на подбородок, ласково поглаживает пальцем, и Герой Тэйвата замирает, не в силах шелохнуться и оторвать взгляд от пленящей бездны и высокомерной усмешки на искусанных губах. — Кстати, тебе понравилось представление? Забавно было наблюдать за дрожащей от страха Гидро Архонтом Фокалорс, м-м? Он придвигается ещё на миллиметр ближе, нагло и по-собственнически обхватывая его предплечье, и в последний момент Итэр упирается рукой ему в грудь, не ощущая никакой реакции, словно он трогает камень. — Не смей приближаться ко мне, — его холодный и предостерегающий тон, ожидаемо, отскакивает от Скарамуччи как от стенки горох. Он опаляет губы морозным дыханием, холоднее, чем ветер на Драконьем хребте, и рассыпается пеплом, пожираемый огнём своего сознания. В эти сладкие секунды, когда воздух застревает в гортани, и нет возможности вдохнуть, он чувствует, что из горстки пепла сожжённой куклы рождается новая душа. Но грёзы исчезают, как смытые безжалостным потоком воды. Куникудзуси приходит в себя, только когда узкая ладонь сменяется чем-то подозрительно острым. Он опускает взгляд и выдыхает, судорожно облизывая губы. Сверкающая золотыми искрами рукоять ровно покоится в ладони Путешественника, а тускло переливающийся клинок недвусмысленно упирается в середину грудной клетки, туда, где по идее должно быть что-то, облепленное перикардом. — Непонятно? — прищурившись, спрашивает Итэр и ненароком оглядывается по сторонам, надеясь, что все вдоволь налюбовались на влюблённую парочку, и сейчас он может без опаски пихать чем угодно в своего ненаглядного. Он не давит, не пытается проткнуть, лишь угрожает. В голове ещё теплится последний здравый смысл, который Скарамучча упорно пытается у него отнять. Тот взмахивает ресницами и одаривает кроткой, щемяще грустной улыбкой, совершенно ему неподходящей. Итэр сильнее стискивает рукоять, не желая поддаваться на очередную провокацию. Куникудзуси убирает пальцы с его лица и прижимает их к груди, опасно близко к лезвию, и Путешественник напрягает в себе каждый нерв, чтобы не отвести меч. Он довольно ухмыляется, зная, что Итэр не решится. В голове всплывает спонтанное ночное признание: «Я никогда не был ни в чём уверен» «Поэтому в бой бросался первым», — дополняет он и вскользь проходится взглядом по клинку, в отражении которого сверкают тёмные глаза. — Ты медлишь, Итэр, — он чуть поддаётся вперёд, подмечает то, как дрожит чужая рука, и пальцы до побеления костяшек сжимают эфес. От острия, словно волны, бегут складки ткани. Скарамучча оглаживает взором запястье, скрытое под белым рукавом, чёрный жилет, идеально сидящий на стройной фигуре, и тонет в мягком переливе пшеничных волос под светом фонаря и непоколебимых янтарных глазах. На языке покалывает привкус сладкого яда. Он обхватывает кончик меча и слегка дёргает на себя. Удивление и страх мешаются на лице Путешественника, но он не двигается, продолжая загипнотизированным взглядом следить за пальцами, кольцом захватившими клинок. Огонь вырывается наружу, и треск ткани слышится где-то на периферии сознания, становясь неразличимым. Плечи сдавливают сильной хваткой, шёлковые пряди оказываются в плену, и нежно в плоть входит остриё, будто ласкаясь. Лёд тает на красной кайме, и сердце подпрыгивает в груди от болезненного стона, вибрирующего на устах. Шляпа, всё-таки врезавшись в лоб, падает на плитку, и скрип лезвия о ребро сопровождает движение мокрых губ. Скарамучча зажмуривается, приоткрывает рот, и струйка крови, смочив кайму, стекает на подбородок Путешественника. Всхлип и снова стон, но ошарашенные янтарные глаза стоят того. Режущая боль пронзает всю грудную клетку, и он терзает недвижимые губы. Изо рта рвётся вопль, но только рваный кашель оседает на чужой щеке, и кровь хлещет от удара, и трещат от нового рывка нервы. Задушенный вскрик звенит у Итэра в барабанной перепонке, и пара оставшихся посетителей бросают на них возмущённо-осуждающие взгляды. За спиной Куникудзуси не видно всей картины, и гости, синхронно закатив глаза, возвращаются к своей болтовне. Играючи переливаясь, лезвие исчезает в безмятежных искрах, не оставляя от себя ни следа. Ласковая капля крови огибает кадык и целует кожу, и Путешественник смахивает её бездумно, пока она не впиталась в белую ткань. Он понимает, что не дышал всё это время, когда Скарамучча отстраняется, в последний раз мазнув красной слюной по губе. Лёгкие сжимаются, Итэр задыхается, раскрывает рот, ловя воздух, и тут же зажимает рукой, чувствуя накатывающий рвотный позыв. Он старается дышать, а на глаза от перенапряжения выползают слёзы. Куникудзуси тихо шмыгает носом, растягивая окровавленные губы в оскале, и пытается двинуться, но колющая боль режет до самых позвонков, и он непроизвольно зажимает рану на груди. Итэр хватает себя за шею, давит на мышцы и шумно сглатывает. Отходит. Голова гудит, в ушах звон, а во рту привкус крови. Чужой. Осознание обрушивается на него подобно лавине, и он в ступоре смотрит на свою красную ладонь и облизывает неестественно яркую кайму. Из-под пальцев Скарамуччи вытекают алые дорожки, впитываются в чёрную майку и распускаются алыми бутонами на белой накидке. Кукла поднимает прозрачные кристаллические глаза, в которых нет смысла и понимания. Только пустота и стеклянный блеск. — Зачем?... — в неверии шепчет Итэр и тянется к его запястью, но так и замирает, не коснувшись. Куникудзуси едва слышно усмехается, стирая кровь свободной рукой. — Хотел убедиться... — его плечи напряжённо поднимаются. Каждый вдох причиняет ему боль, — что здесь, — он сжимает рану на груди, — действительно ничего нет. Мимолётная фиолетовая искра промелькает в хрустале и разбивается вдребезги, наткнувшись на луч солнца. Путешественник смеривает его немигающим взглядом несколько секунд, прежде чем вздохнуть и покачать головой. — Ты болен. Ухмылка Скарамуччи становится шире, и он хочет рассмеяться, но выходит лишь гортанный, сложно идентифицируемый звук, и грудь снова судорожно поднимается, причиняя яростно пульсирующую боль. Итэр кладёт руку на плечо, осторожно сжимает, массируя круговым движением, и старается говорить мягко и размеренно, несмотря на разрывающее вены желание скрутить и прибить к первой же поверхности. — Не нужно, Дзуши. Ты сделал достаточно, позволь мне помочь тебе, — он чуть наклоняется, смотрит в глаза снизу вверх доверительным взглядом и надеется, что так сможет успокоить. Куникудзуси вздёргивает бровь и открыто усмехается на его манипуляции. — Не пытайся меня очаровать, милый Итэр. Я не настолько ничего не соображаю, как ты думаешь. Больной одним движением скидывает его руку и резво вскакивает на ноги, попутно подбирая шляпу. Подражая Лини, он с издевательской усмешкой исполняет почётный книксен, скованно приседая, и в завершении церемонии харкает кровью на помытый асфальт. Задирая край окончательно испорченной накидки, он промокает алые губы и, поправив полы шляпы, медленно ковыляет в сторону тёмного переулка, оставляя после себя красный след на серой дороге. Итэр смотрит в спину удаляющейся Кукле и чувствует, как вместе с ним исчезает его последняя нервная клетка. Самые поздние посетители расходятся, смеривая его неодобрительными взглядами, и он остаётся наедине с мигающим фонарём. Истратившая энергию лампочка усердно пытается светить и изо всех сил тянет жилы. Правда, она не знает, ради кого и чего. Итэр не помнит, как на ватных ногах поднимается со стула. Уши закладывает звенящая тишина, когда он, не чувствуя опоры, двигает в сторону стойки «Люцерны». Мир плывёт перед глазами, к горлу подкатывает тошнота, глядя на бордовые разводы, и тело трясёт. Дрожь обвивает колени и кисти, боль отдаёт в макушке, а во рту ноет у самого корня языка и саднит в горле так, будто он проглотил колючку. Аруэ встречает его заговорщическим взглядом. По глазам видно — ему есть, что сказать по поводу спонтанного ухода с поста, но он быстро меняет выражение, когда замечает, в каком состоянии возвращается блудный работник. В голову закрадываются определённые подозрения. — Итэр, у тебя... — он оценивающе проходится с ног до головы, останавливаясь на бледно-жёлтом лице, — ...всё в порядке? Он реагирует не сразу. Через время загружается и направляет подёрнутый дымкой взгляд, рассеянно кивая. — Там проснулась твоя спутница. Я пойду... позову её, — мужчина бросает на него хмурый взгляд и распахивает дверь, тут же едва не падая с ног. С пронзительным визгом Паймон чуть не впечатывается ему в лицо и, продефилировав мимо пострадавшего, оказывается нос к носу с Путешественником. — Итэр, где ты был?! Паймон волновалась! Ты нашёл Дзуши? Он морщится от резкого шума и, выдохнув, сипло произносит: — Да. Не волнуйся, он... в безопасности. Консерва зависает с неопределённым выражением лица, вскинув брови, и открывает рот, но Итэр останавливает её движением руки. — Потом, Паймон... Он отворачивается и тяжело сглатывает, прикусывая указательный палец. Компаньон жаждет услышать ответы или хотя бы какое-то объяснение, но во второй раз её обрывает Аруэ. Владелец «Люцерны» мнётся, прокашливаясь, и думает, как бы тактичнее выразить свои мысли по поводу внешнего вида Героя Тэйвата, но тот сам избавляет его от необходимости формулировать. Понимая, что не выдержит, Итэр срывается с места в направлении белоснежного куста гортензии — растения метром в ширину и под два высотой, утыканного пушистыми полукруглыми шапками, которых там едва ли не больше, чем листьев, — и наконец делает то, что никак не мог всё это время... Согнувшись пополам, он выворачивается наизнанку. Каким-то чудом успевает подлететь Паймон и удержать его болтающуюся косу. Органы разом сжимаются, кишки синхронно закручиваются в узел, и Путешественник держится на дрожащих ногах, давясь кашлем и задушенными хрипами. Глотку раздирает так, будто кто-то засунул туда нож, а язык немеет от льющейся желчи. Из глаз брызгают слёзы, пустой желудок переворачивается, пытаясь отыскать ещё хоть что-то, что можно выкинуть, но последний раз, когда в него что-то попадало, был вчера вечером. Итэр не знает, сколько ещё это может продолжаться. Его всё рвёт и рвёт. Ощущение, что скоро в ход пойдут внутренности, но на языке до сих пор плотным слоем лежит металлический привкус. Кажется, он отравился радиоактивной слюной Скарамуччи. «Отомстил, значит...» — мелькает в голове мысль, и он мог бы усмехнуться, если бы не очередной прилив желчи, из-за которого темнеет в глазах. Итэр не помнит, когда этот кошмар наконец заканчивается. Он всё ещё стоит в полусогнутом состоянии, уперев руки в колени, и невидящим взглядом смотрит перед собой. Из прострации выводит холодное прикосновение к плечу и Паймон, что ощутимо дёргает за косу, пытаясь направить его, как хозяйка собаку. Путешественник лениво поворачивает голову, игнорируя попытки консервы. Рядом стоит Аруэ с озабоченным выражением лица, смотрит на него сверху вниз и тычет гранёным стаканом в руку. Смахнув с косы Паймон, как блоху с хвоста, он разгибается, слушая звонкий хруст позвонков, и с благодарностью принимает подачку, заливая в себя холодную воду и сразу же давясь ею. Владелец «Люцерны» сочувственно хмурит брови, спутница хлопает по спине крошечной ладонью, что ощущается как... Не ощущается по большей части. Достав любезно положенный платок из кармана жилета, Итэр протирает мутную физиономию и удручённо вздыхает. Аруэ смотрит на куст гортензии и цокает языком, но, понятное дело, молчит по этому поводу и вместо этого услужливо оповещает: — Ты можешь умыться. У нас даже есть ванная. Я скажу, где... — он мажет взглядом сразу по всему окружению, и Путешественник останавливает его прежде, чем тот начнёт жестикулировать в неопределённом направлении. — Спасибо, но мы пойдём. И, схватив за шкирку Паймон, он ретируется в ночь, мечтая только о том, как ляжет в кровать, а наутро всё это окажется просто сном...