Кровь на разбитом зеркале

В какой-то момент Итэр осознаёт, что Скарамуччи вокруг него становится... слишком много. Он буквально везде, где есть есть он. Увязывается следом на задания, бегает хвостиком, чуть-ли не наступая на пятки. А ещё смотрит... О, как он смотрит. Этот безумно-внимательный взгляд уже будто въелся под кожу. Каждый раз он словно прожигает спину, добираясь до самых позвонков. Итэр ёжится и пытается не обернуться. Идя по улице с Лини и Линетт, он настойчиво тянет Скарамуччу за край накидки, вынуждая шагать наравне с ним. Это чувство после его слов не отпускает. Напряжение. Он не перестаёт опасаться, что в голову сломанной Кукле может прийти идея напасть на Лини прямо посреди города. Куникудзуси лишь хмыкает, бросая странный взгляд на чужие пальцы, сжимающие край его одежды, а после улыбается с подозрительным азартом, резко придвигаясь ближе. Его ничто не смущает, в том числе и наличие свидетелей. Впрочем, артисты на то и артисты, чтобы замаскировать даже самые яркие эмоции, рвущиеся проявиться на их накрашенных физиономиях, потому Лини и Линетт не теряют лица, только улыбаются несколько с прищуром. Даже не подозревая, что Итэр тут, словно крепость, защищает их, отгородив каменной стеной от потенциальной угрозы.

***

Позже становится ясно, что так работать невозможно. Скарамучча будто забирает всё свободное время и высасывает саму жизнь, что не удаётся и парой фраз обменяться с другими персонами. А после появления Чайлда в суде так вообще Куникудзуси словно окончательно теряет рассудок. От греха подальше его приходится отправить в Чайник безмятежности, который после его заселения перестаёт оправдывать своё название, и запереть там до поры до времени. Скарамучча не столько возмущается подобным положением дел, сколько шокируется. Почему-то до этого ему в голову не приходила мысль о том, что кажущийся смиренным Путешественник может в какой-то момент потерять терпение. Но не только его поведение служит причиной для радикальных решений. Эта Фокалорс... так подозрительно смотрит на Куклу... Все судебные заседания глаз с него не сводит. Всё пилит и пилит. А после их, так сказать, дебатов уже не просто зырит, а словно пожирает взглядом. Итэру становится не по себе. Может ли она о чём-то догадываться? Как-то раз она подозвала его к себе после суда. Она, богиня морей и океанов, соизволила спуститься к нему, простому смертному, никчёмному путешественнику, вот это да. Она смотрела заискивающе, говорила расплывчато, заливая в предложения всю воду из каналов Фонтейна, и слова её были тщательно завуалированы (тщательно по её меркам), но Итэр всё равно понял, что именно она хотела узнать. Конечно, объектом опасной божественной заинтересованности стал никто иной как его вездесущий спутник, а точнее второй вездесущий после крикливой, неугомонной Паймон. Впрочем, Итэр ответил ей не менее завуалированно, да с таким мастерством, что и сам ещё долго размышлял над своей речью, но Фурина, не желая показаться каким-нибудь второсортным Адептом (она, на минуточку, Архонт целой страны!!), не способным узреть тайный смысл людской говорливой души, со знанием дела покачала головой и поблагодарила за предоставленную сложно идентифицируемую информацию. Итэр хотел было спросить её о своём, но Фурина шустро ретировалась в закат, и стройные ряды охраны во главе с груда... благородной мадмуазель де-Клориндой последовали за ней. Ему ничего не оставалось делать, кроме как удалиться с пустыми руками и понимаем, что убил на этот бессмысленный разговор столько драгоценного времени.

***

Чем дальше — тем хуже. Итэр трясущимися от злости руками хватает за грудки ухмыляющегося Скарамуччу. На дворе темень, разбавляемая внезапным освещением, слышен треск дерева, пожираемого пламенем, и крики напуганных людей, а тем временем Путешественник вдали от всех вжимает в каменную стену парня с нелепой шляпой, съехавшей ему на глаза, блестящие от такой же давно съехавшей крыши. Ухмылка становится шире. Кукла безвольно виснет в его сильной хватке, оседая на влажную траву и прислоняясь к стене, но эта беспомощность показушна до отвращения. — Ты в своём уме? Что ты только что сделал? Отвечай, — кипящий внутри гнев сдавливает горло, и он шипит, словно кошка, которой наступили на хвост. Впиваясь намертво в его плечи, он с силой встряхивает будто тряпичное тело, обмякшее под цепкими пальцами. — А что я сделал? — с той же издевательской усмешкой бросает он, вздёргивая бровь. Итэр сдавливает суставы до боли, кажется, что они вот-вот сломаются под напором, и Скарамучча не может да и не желает скрывать удовольствия, наблюдая его прекрасное перекошенное от злости лицо. — Ты мог убить его... — отрешённо произносит Путешественник, выворачивая всё существо наизнанку одним взглядом бронзово-янтарных глаз. Он меняется, вдруг становясь безучастным, и почти отпускает Куникудзуси, заставив того ощутить болезненный укол разочарования. Итэр переводит стеклянный взор на горящее здание, и всё внутри сжимается, ощущая сжирающую пустоту. Он лишь хотел прийти на площадь, дабы лицезреть очередное выступление Лини и Линетт. На этот раз они решили поэкспериментировать и добавить в свои фокусы «огня», причём в самом буквальном смысле этого слова... И почему-то ему пришла в голову такая прекрасная идея — взять Скарамуччу с собой полюбоваться, заодно проветриться после трёхдневного заточения в Чайнике. Пригласить его посетить выступление тех, кого он задумывал убить при первой возможности... Итэр не представляет, чем он тогда думал. Может быть то было некое колдовское наваждение, помутнение рассудка, кем-то тщательно продуманное, а может... Он ощутил тяжесть вины на душе. Где-то на подкорке сознания осела мысль, что он поступает неправильно. Неправильно было так бесцеремонно затолкнуть Скарамуччу в Чайник и сказать одно слово «жди», неправильно было лишить его свободы, хоть и временно, неправильно было оставить в неведении, в том числе и умолчать о проблеме в лице Фокалорс, любопытной до раскалывающей головной боли. Итэр понял, что просто устал. Ему захотелось освободиться от вечного присутствия Странника и самому решить все вопросы. Конечно, ничего он не решил. И не освободился. Иначе бы не пришёл в тот день в Чайник безмятежности, влекомый известным ему давлением совести.

***

Часами ранее... Скарамучча сидел в кресле и потягивал чай. Аромат ягод будто насквозь пропитал деревянные стены, и, шагнув в комнату, Итэр на миг потерял связь с настоящим, с головой погрузившись в витающий запах. На языке покалывал сладковатый привкус. — Не думал, что ты попробуешь, — осторожно произнёс Путешественник, проходя вглубь освещённого лучами помещения. Окно, ведущее на кристально-чистый родник, было открыто настежь, впуская в дом долгожданную свежесть. Берилловая занавеска колыхалась от ласковых дуновений ветра, слышалось мелодичное журчание воды. И Скарамучча восседал в кресле с видом надменным и смурным, продолжая глотать чай. Наверняка, он и прекрасный вкус не оценил. Куникудзуси кинул взгляд исподлобья и фыркнул: — Попробуешь тут. От скуки с ума сойдешь. Геморрой скоро заработаю. Ещё и Дух этот... Пухляш. Тьфу, — он сделал один большой глоток и сморщился, будто кислоту в себя залил. Итэр усмехнулся, но под пронзительным и явно недовольным взглядом стушевался, отведя глаза. Он понимал, что Скарамучча не простит ему подобную вольность. Он ненавидел, когда что-то ограничивает его свободу. — Как прошла встреча с Фокалорс? — вдруг спросил Куникудзуси, и Итэр дёрнулся. В голосе его не было заинтересованности, зато отчётливо читалась издёвка и обида, которую он, впрочем, и не пытался скрыть. — Не так плохо, как можно было ожидать. Скарамучча выдал насмешливое «ммм» и осушил чашку. С аристократической грацией и без единого звука он поставил её на стол и повернулся к Путешественнику, сложив руки на колене. — Что ж... Чем же ознаменовано такое грандиозное событие, что ты соизволил явиться ко мне? — он попытался изобразить подобие усмешки, но получился зловещий оскал. «Ко мне»... Он уже разговаривал с ним так, будто это Итэр ворвался в чужую обитель. Решив проигнорировать хамство, Путешественник переключился на то, зачем, собственно, заявился сюда. Глубоко вздохнув, он нервно потеребил край перчатке, сомкнув руки на животе. Лицо отобразило неподдельную печаль и сожаление. Куникудзуси наклонил голову, с прищуром наблюдая за ним. — Я прошу простить меня за то... происшествие. Не пойми неправильно, я сделал это не чтобы унизить тебя, мне просто нужно было решить некоторые вопросы... одному. Надеюсь на понимание. Я признаю свою ошибку и готов её исправить... Итэр не сдвинулся с места, не поднял взгляд. Он действительно чувствовал вину. Не стоило так поступать, хоть и очень хотелось... Уже в который раз он поймал себя на мысли, что чувствует себя спокойно, только когда Скарамучча под контролем. И сейчас этот контроль ускользал из его рук подобно змее. Оборачивался вокруг кистей и игрался, прежде чем вгрызться клыками в запястье. Куникудзуси поднялся с насиженного места, кошачьей поступью подойдя к нему почти вплотную. Итэр, не торопясь, поднял голову, кинув выразительный взгляд из-под ресниц. Скарамучча усмехнулся и почти промурчал следующие слова. Тихо, но так, что дрожь прошла по позвоночнику, и повеяло могильным холодом: — Думаешь, я не знаю, зачем ты это сделал? — он протянул руку и вдруг подцепил выбившуюся золотую прядь, щекотным движением заправив её за ухо. Итэр сохранил на лице непробиваемый кирпич, — скажи честно: ты боишься меня? — он убрал свои тонкие, шаловливые пальцы от лица и заговорил ещё тише: — боишься моего «безумства», правда? — на губах проявилась улыбка. Он сделал шаг назад и произнёс уже относительно нормально: — ты просто многого не понимаешь... Для тебя это всё слишком странно, но скоро ты поймёшь... Он бубнил ещё что-то, но Итэр не слушал его бессмысленное словоизвержение. В последнее время это стало проявляться всё чаще и чаще. В конце концов он научился не вникать в каждый бред, что рвался из самого тёмного угла сознания. Могло быть и из сердца, но это точно не его случай. Почему-то иногда Итэр забывал о такой важной детали. Перед ним Кукла без сердца. И наблюдая оскал, хаотичные движения руками и сверкающий взгляд, он думал, каким же был бы Скарамучча, если бы остался под покровительством своего Архонта. Представить это сложно. Честно говоря, Итэр не уверен, что в этом случае что-то пошло бы в лучшую сторону. Он никогда не был ни в чём уверен. — Как же ты собрался исправлять свою ошибку? — спросил Скарамучча шальным тоном, усугубив их общее положение ещё больше. И теперь, произнеся спокойное и непринужденное: — Хотел бы ты отправиться со мной кое-куда? ...Итэр не чувствовал ни грамма уверенности.

***

Вытаскивая кашляющего Лини из-под обломков горящего здания, Итэр корит себя за всё. За что только можно и за что нельзя. Это он, увлёкшись происходящим на сцене, благополучно проглядел тот момент, когда его спутник поднялся с места и тенью прокрался за кулисы, провернув всё тихо и умело, а потом так же спокойно вернувшись в своё кресло, продолжая умело косить под поглощённого представлением зрителя. Куникудзуси никогда не был зрителем. Он сам тот, кто разыгрывает настоящие сцены и заставляет смотреть, не отрываясь. Заставляет ужасаться и рыдать в отчаянии. Вся его натура заключается в одном сплошном мраке и бесконечных поисках в нём самого себя. Только без света невозможно что-то найти. А он всё двигается на ощупь, и каждый раз натыкается на иглы и шипы. Возвращаясь в Чайник безмятежности, Итэр не роняет ни слова. В обитель они пребывают в гробовой тишине, словно кто-то выключил звук. Не слышно даже раздражающего скрипа половиц. В этой тишине Итэр рвёт и мечет у себя внутри. Скарамучча молчит, лицо его нечитаемо, только два сверкающих аметиста выдают его. По этим глубоким, ухмыляющимся глазам можно понять всё. Он удовлетворён. Несмотря на то, что цели своей так и не достиг. Хотя, это ли была его цель? Может, она заключалась совсем в другом... Итэр не хочет знать. Тот инцидент он заглаживает относительно легко. Стоит отдать Скарамучче должное: он умеет всё проворачивать тихо. Теперь Куникудзуси снова пьёт ягодный чай, только уже в куда более непринуждённой для него обстановке. Он потягивает напиток неторопливо, распробывая вкус каждого глотка и облизывая розовые губы. Больше Итэр с ним не говорит. Ни о чём. Потому что, как он понимает, это бесполезно. Он вновь запирает его в Чайнике, отправляясь со спокойной душой по своим делам, попутно размышляя, каким образом вручить Нахиде её «подопечного». Он не представляет, как это будет выглядеть. И не знает, действительно ли хочет этого. С каждым разом справляться с Куклой всё сложнее и сложнее, но почему-то мысль о том, чтобы вернуть его, отдаёт некой странной тяжестью в груди. Итэр принимает решение: он сможет вытерпеть всё.

***

Итэр понимает, что не сможет. Виляя по кажущимся нескончаемым улицам Фонтейна, озираясь по сторонам и чуть не сбивая прохожих, он бежит в поисках Скарамуччи. Стоит только уйти на встречу с Навией, как его уже и след простыл. Итэр чувствует угрызения совести, ведь снова оставляет её разбираться одной, но сейчас есть проблема по-серьёзнее. Дурное предчувствие отдаёт тянущей болью во всём теле. Гениальная Кукла смогла найти обход непробиваемой системы Чайника. Это Итэр понимает уже позже, после того, как наконец ловит его на пути к зданию суда. Туда, куда как раз наведывались фатуи. Он не хочет знать, что ему там могло понадобиться. Путешественник хватает его за шкирку, словно щенка, и волочит по улице, а беззаботный Странник всё сверкает своей фирменной улыбкой и не думает вырываться. Он расслабленной походкой плетётся за Итэром, который насмерть впивается в его предплечье и тащит по заданному маршруту. В глазах прохожих он — смурная истеричка, а Скарамучча просто идиот. Оценивая ситуация, Итэр понимает одну вещь. Ему не нужно было проникать в здание суда, встречаться с той же Арлекино и продумывать свои новые гениальные замыслы. Всё это было ему неважно. Ему хотелось, чтобы за ним побегали. Чтобы Итэр побегал. От осознания раздирает желание развернуться и впечатать фарфоровую физиономию Куклы в ближайшую стену, желательно, чтобы там она и осталась. Неужели это всё только чтобы привлечь его внимание?... Бред. — Зачем? — спрашивает Итэр таким тоном, будто задаёт вопрос самому себе. Он сбавляет темп, ощущая, что Скарамучча ни в какую не желает поспевать за ним. Тот дёргает уголком губ, в голосе слышится напускное безразличие: — Мог бы и поблагодарить меня, вообще-то. Я милостиво избавил тебя от одной проблемы. Итэр настороженно оборачивается, сжимая в руке край его одежды. — Что ты имеешь в виду? На губах расплывается подобие оскала, и, опустившись до заговорщического тона, Кукла произносит, смакуя каждый слог: — Увидишь. Итэр больше ни о чём не спрашивает. Он осознаёт — к относительно нормальной жизни ему уже не вернуться.

***

Сознание отказывается понимать, что сейчас произойдет. Кончиками пальцев он подцепляет края пакетика и наклоняет над чашкой, полной ароматного травяного... чая с парой каплей вина. Ещё одно движение и жгучая смесь из кровоцвета, лотоса кальпалата, приправленного сверху измельчёнными лепестками душистых лилий, смешаются с заваркой и осядут на дно, будто ничего и не было. Итэр отказывается воспринимать своё спокойствие. Нет дрожи или волнения. Словно он каждый день подсыпает в чужой напиток яд. Этот своеобразный самогон, рецепт которого он тайком выкрал у Бай Чжу, не убьёт, лишь ослабит нечеловеческое существо на некоторое время. Но всё равно от понимания не легче... Итэр сам пугается того, с какой непринуждённой улыбкой протягивает Скарамучче приготовленную специально для него отраву. Казалось бы, совсем недавно он с той же улыбкой давал ему лекарство. Мерзкое чувство расползается внутри и сжимает органы в болезненных тисках, когда он видит, с каким безоговорочным доверием Кукла принимает от него чай. Холодные пальцы лишь на мгновение касаются его, и это становится вспышкой, от которой заветная дрожь пробивает тело. Итэр ощущает себя где-то на тонкой грани между абсолютным спокойствием и сумасшедшей истерикой. Он заворожённо смотрит, как бледные губы приникают к краю чашки, и кадык дёргается от первого сглатывания. Он заставляет себя оторваться и перевести взгляд в окно. На дворе глубокая ночь, все обитатели спят, и вечно бодрствующий Дух наверняка спит, укрывшись в своём импровизированном домике из фарфора. Только они, как два безумца, топчатся на кухне за чашками чая и бредовыми разговорами, для которых несчётное количество тем лезут с уст Куникудзуси. Итэр чувствует покалывание в кончиках пальцев и головную боль. На мигрени он никогда не жаловался, но здесь выяснилось, что одна неустанно преследовала его всё это время и только ждала удобного часа. Итэр тяжело вздыхает, пытаясь выловить из потока бессмысленных фраз хоть что-то, сказанное не как будто в бреду белой горячки. Но всё тщетно. И только одно касается слуха. Проникнув внутрь мозга, оно оседает там и периодически вспыхивает электрическими импульсами: — Скажи, ты бы не хотел раз и навсегда уничтожить фатуи? Скарамучча придвигается ближе, хотя, казалось бы, ближе некуда — стулья придвинуты вплотную. Итэр может чувствовать тепло его бедра, а, протянув руку влево и чуть вверх, смог бы коснуться лица. Дыхание щекочет кожу около уха, колышет прядь у виска. Возрастает желание толкнуть в грудь, чтобы напрягающих объект свалился со стула и не действовал на нервы. Итэр морщится: — Признаться, ещё месяц назад я мечтал о таком, но сейчас... Сейчас единственный фатуи, которого хотелось бы мне уничтожить, сидит ко мне непозволительно близко, — он со звоном ставит чашку на стол, так и не притронувшись к своему напитку. Будто опасаясь, что ему могут оплатить той же монетой. Скарамучча усмехается: — Я больше не фатуи. — Запомни свои слова, — вкрадчиво проговаривает Итэр, — и не повторяй прежних ошибок. — Не повторю, — и тянется к чашке. Взгляд, которым Куникудзуси одаривает его перед тем как допить остатки сомнительного чая, пробивает до самых глубин черепной коробки. С лёгким прищуром поставив чашку обратно, Скарамучча вновь обращается к нему: — Значит, мы снова по разные стороны баррикад? Итэр нервно вздёргивает бровь. Он отворачивается, опасаясь, что по его лицу смогут прочесть лишнее. — Тебе обязательно нужно наводить суету? Почему ты не можешь просто спокойно жить и... Резкий смех прерывает его мысль. Звонкий, будто переливающийся. Он уже успел забыть, как звучит Сказитель в моменты обострения. — Охх, Итэ-эр... — Кукла кашляет, отходя от секундного припадка, — тебе ли говорить мне подобное? Путешественник закусывает губу, потупив взгляд в пол: — Не сравнивай. У нас с тобой совершенно разные цели. — Но путь наш един. Повернувшись, Итэр вновь натыкается на прищуренный взгляд и расслабленную позу, в которой Сказитель восседает на стуле, словно на троне. — Хорошенько подумай, Итэр, — с некой долей мягкости в голосе произносит он. Взгляд синих глаз мимолётно скользит по чашке, в которой минуту назад дымился горьковатый напиток. Скарамучча облизывает губы, ощущая на языке до одури знакомый привкус. Путешественник наблюдает за ним неуверенно, не в силах прикинуть, что может скрываться за этой странной интонацией. Всю оставшуюся ночь Куникудзуси ведёт себя странно. То есть, как обычно. Итэр устаёт уклоняться от него. Он ластится как кот, трётся о плечо, будто невзначай скользит пальцами по колену, от чего мурашки бегут по всему телу, и не перестаёт улыбаться... Улыбаться с этим отвратительным хитрым прищуром, за которым Итэр понятия не имеет, что может скрываться. С замиранием сердца он ждёт, когда же подействует любезно заваренный им чай. К утру запас энергии Скарамуччи наконец иссякает. Он становится ленивее и, положив голову на его плечом, произносит сиплое: — Ответь мне честно. Жалеешь? — О чём? — невозмутимо спрашивает Итэр, не двигаясь с места, будто своим не по-кукольному тяжёлым котелком Сказитель пригвождает его к стулу. Но, кажется, сознание начинает медленно погружаться в пучину транса. Скарамучча уже не помнит, что спросил. Это похоже на опьянение, только боль плавно растекается по телу. Куникудзуси улыбается чему-то своему. На этот раз по-настоящему, без прищура. Он обвивает его за талию одной рукой на удивление сильно. Итэр напрягается. В памяти ещё свежо, какой может быть его хватка. С губ срывается бессмысленный шёпот, который при всём желании невозможно разобрать. Посчитав, что Куникудзуси уже не связан с реальностью, Итэр протягивает руку и трясущимися пальцами треплет по макушке. Из самой глубины рвется едва слышное: — Прости. И с этим что-то внутри расходится по швам. Хриплый голос над ухом заставляет замереть даже оглушающе бьющееся сердце: — А чай был... вкусным. Итэру кажется, ещё секунду и он упадёт, больше никогда не встав. Он перехватывает сползающее тело. Будто против воли ладонь ложится на неподвижную грудь, и голову пробивают самые безумные мысли. От холода он почти не ощущает своих рук. Он касается пересохшими губами лба с таким внутренним отторжением, словно целует настоящего покойника. Скарамучча не реагирует. Только его спокойное дыхание оказывается на удивление тёплым. Или это он настолько промёрз. Треща костями, Итэр встаёт на кафель, поднимая на руки безвольное тело. Так тяжело это ещё никогда не давалось. Кровать со скрипом принимает тушу. Накрыв Сказителя тонкой простынью, он задвигает шторы плотно, так, чтобы ни один луч не осветил его спальню, ставшую такой чужой. Словно одним присутствием Куникудзуси вытянул всё тепло радостных воспоминаний, оставив только могильный холод. Итэр обхватывает себя руками, дрожа всем телом. Он не чувствует тепла, подходя к печке. Все мысли вьются вокруг злосчастной чашки и пакетика с отравой. Это точно сделал кто-то другой, но не он... Он не мог так просто подсыпать ему это, не мог так просто отказаться от данных обещаний, не мог так просто сдаться только потому, что Скарамучча, оказывается, нисколько не изменился... Ему нужно во всем разобраться. Привести мысли в порядок, понять, что делать дальше. Он не собирается пускать этого безумца в люди... Итэр замирает перед зеркалом. Отражение неузнаваемо. Какая-то сгорбленная фигура с мертвенно бледным лицом и пустым взглядом. Бездушная оболочка. Итэр не верит, кого он себе напоминает сейчас. Итэр не желает признавать. Мелкие звёздочки прорезают темноту коридора, и громкое дребезжание вгрызается в самую глубь мозга. Кукла. В глазах мгновенно плывет, мутнеет рассудок из-за невыносимого звона, отдающего будто в сердце. Осколки разбитого зеркала режут кожу на ладонях и ткань, погружаясь внутрь плоти после неудачного приземления. Боль мгновенно отрезвляет. Колени подкашиваются, когда он встаёт, и при попытке опереться рукой о стену осколки впиваются глубже. Пропустив слабый стон сквозь зубы, Итэр по одному выдирает их из плоти, чувствуя, как кровь стекает дорожками по коже, и ощущение это будто успокаивает его.

***

Отогреваясь в горячей воде, граничащей с кипятком, он думает только о том, что, возможно, не Скарамуччу стоит опасаться прежде всего... Мягкие оттенки рассвета отбрасывают на его измученное лицо цветные полосы. Золотые лучи отражаются в водной глади огороженного бассейна и дрожат от малейшего колебания. Вода смоет кровь, унеся её с парящего острова шумным потоком и растворившись в пустоте без следа, только раны будут напоминать о содеянном, и лишь в душе слабо колыхается надежда, что всё не напрасно. Но боль изрезанных ладоней не даёт забыть, что где-то он пропустил свой ход. Итэр вздыхает, утомлённо прикрывая глаза. Может быть, он лишь сильно накручивает себе? Может быть, Куникудзуси хотел просто подшутить над ним, а он воспринял всё слишком буквально... Итэр уже не может разобрать, где суть, где выдумка. Всё смешивается. Все мысли крутятся вокруг одного, и от этого раздирает желание кричать или же погрузиться в воду, продержавшись там до определённого момента. Выйдя на дощатую веранду, он оступается, зацепившись о подол своего же халата, и падает, скатившись на сырую землю. Тупая боль ломит тело, и больше нет сил подняться. Он смотрит ввысь, наблюдая за безмятежным полётом птицы в расписанных лучами облаках. Он слушает шум водопада, величественно низвергающегося с головокружительной высоты, представляя, как последние капли исчезают в никуда. Он размышляет над тем, что, как полностью взойдёт солнце, пойдет по своим делам без Сказителя, будто ничего не произошло. Он будет так же выполнять задания, будет так же контактировать с людьми, зная, что, возможно, своими действиями смог их уберечь. Всё будет хорошо. Лишь тоска тяжелит грудь неподъёмным грузом, напоминая об ошибках. — Не стоит лежать на земле. Можно простудиться, — тихий, словно шелест травы, слышится голос Духа. Итэр приоткрывает глаза, устремляя взгляд снизу вверх на знакомую фигуру. Пухляш виснет в воздухе в своём неизменном фарфоровом чайнике около валяющегося хозяина обители. Его черные, словно две бусины, глаза заинтересованно глядят на него, но скорее больше с сочувствием, чем с искренним любопытством. — Знаю, — охрипшим голосом произносит Итэр. Наверное, он звучит жалко. Да и выглядит соответствующе. — Тогда вставай, — Дух вылетает из стеклянного кокона и протягивает крыло. От его синих перьев пахнет свежестью дождя и травой. Итэр не принимает помощь. — Можно тебя кое о чём попросить?... — неуверенно шепчет он. Ответ следует без промедлений: — Конечно. — Последи за ним, пока меня не будет. И не давай уйти. Дух кивает. Итэр неспеша поднимается и проходит мимо птицы в дом. Пухляш смотрит ему вслед недоверчиво.

***

Улицы Кур-де-Фонтейна встречают привычным журчанием воды и запахом мокрого асфальта. Мягкие лучи раннего утра ложатся на серые здания, люди только начинают выползать из домов навстречу ежедневной рутине. Покачивая чемоданами, они молча и неохотно продвигаются по улице. Итэр почти чувствует себя одним из них, направляясь в ресторан, где Навия ожидает его. Он должен испытывать стыд, ведь заставил её столько ждать. Откладывал встречи, переносил со дня на день. А она всё ждала. «Мы с тобой прекрасные напарники» Внутри лишь пустота, в голове мысли о насущном, которые изнуряют всё сильнее. Он не помнит, когда последний раз предавался мечтаниям, даже цель найти сестру кажется теперь далёкой, невыполнимой. Она не в заложниках. Люмин по своей воле не вернулась. Итэр тихо и горько усмехается, шаркая по асфальту. Тело ощущается невероятно тяжёлым, голова наливается свинцом. В тишине за ним летит Паймон. В какой-то момент ей надоедает эта игра в молчанку, и она робко зовёт его, словно боясь чего-то: — Итэр... — М? — он пытается сделаться чуть менее безучастным, но разговаривать сейчас так неохота, будто любой звук, вырвавшийся из глотки, принесёт ещё больше усталости. — Почему Дзуши не пошёл с нами? Итэр дёргает уголком губ. Это прозвище, данное Кукле будто взамен имени, теперь единственное, что заставляет какой-то странный импульс в мозге оживится и заставить посмотреть назад, когда идёт он с прямой спиной вперёд. — Ему нужно отдохнуть, — наконец отвечает он, повернув голову так, чтобы ненароком Паймон не увидела его сумрачное выражение и безразличный взгляд, направленный в никуда. — А что с ним? — не перестает донимать. Итэр сдерживается, чтобы раздражённо не цыкнуть на неё. — Ничего. Устал, сказал, чтобы мы шли без него. Паймон говорит что-то ещё, но остаётся без ответа. Поняв, что её друг сегодня явно не в праздничном настроении, она сдается. Звучит последний вздох, и между ними снова повисает угнетающая тишина. Доковыляв в молчании до ресторана, Итэр открывает резную дверь, чуть-ли не падая от резких запахов, вмиг ворвавшихся в носовую полость. Переведя дух, он шагает внутрь. Нога утопает в чём-то мягком, и, опустив взгляд, он видит бархатистые кремовые ковры, растеленные по всему залу. Приглушённый свет создаёт в помещении полумрак и если бы не обилие самых разных ароматов — начиная с цветочных благовоний напудренной аристократки за столиком у стены, мило щебечущей со своим не менее напудренным кавалером, заканчивая свиной ногой, судя по всему, не первой свежести — он мог бы назвать это место уютным. Пройдя к самому дальнему столику, он сталкивается с глазами лазурного отлива, будто ровная морская гладь в штиль. В ней сверкают блики, стоит Итэру подойти ближе. Навия поднимается, приветствуя долгожданных гостей. Уголки её губ, изысканно покрытых тонким слоем вишнёвой помады, плывут вверх в обольстительной улыбке. — Прости за ожидания, Навия, — Итэр медленно подходит к столу и аккуратно отодвигает стул, боясь сделать лишнее движение. Девушка отвечает той же улыбкой и смотрит так открыто, можно подумать, что и вправду искренне. По крайней мере ему хочется в это верить. Грубая ткань перчатки натирает недавние порезы, стоит взять в руку бокал и за праздными разговорами с весёлым звоном коснуться чужого. Дребезжание тяжестью оседает на подкорке сознания. Итэр чувствует скорое приближение мигрени. Нет никакого желания разговаривать, улыбаться, казаться расслабленным. Нет никакого желания сотрудничать с зорким соколом в лице обворожительной девушки с утонченными манерами и повадками истинного лидера. Не радует возможность быть втянутым в очередную авантюру, но это уже будто стало неотъемлемой частью его жизни. Иначе нельзя объяснить, почему он опять соглашается. Покинув душное помещение, Итэр облегчённо выдыхает, подставляя голову дождю, по давней традиции начавшемуся в тот момент, когда его совершенно не ждёшь. Шлёпая сапогами по лужам, измученный странник продолжает свой путь.

***

Спустя... Мозг будто окутался дымкой, отгородив от действительности. Собственное тело ощущается словно всё ещё во сне. Находясь в неком трансе, Скарамучча открывает глаза. Перед взором пелена. Мутная, белёсая со слабыми просветами. Не ощущая себя, он шевелит рукой. Ничего. Движений нет. В голове натягиваются нити. Ни одна мысль не может быть вырвана из туго сплетённых сетей. На фоне нечто беспрестанно гудит, поражая насквозь оболочку и впиваясь внутрь подкорки мозга, прочно заседая там. Он проваливается в странное небытие. Разлепив веки вновь, перед ним уже не пелена. Темнота. Будто поверх глаз накрыли чёрным полотном. На третий раз — ярко-пунцовые пятна, будто он направил взгляд на солнце и закрыл глаза. На четвёртый раз происходят изменения в лучшую сторону, и можно почти что почувствовать себя. Электрические импульсы поступают в мозг, и шевеление руки отдаёт колющей болью и пульсацией в яремной вене. Стоит немного прийти в чувство, как голова чуть не взрывается от боли. На мгновение Скарамучча вновь теряет связь с настоящим. Но наконец вырисовываются апартаменты знакомой комнаты. Внимание привлекает свет, что пробивается сквозь плотно зашторенные окна, отбрасывая пятна на деревянный пол. Поднеся к лицу ладонь, Куникудзуси сжимает и разжимает её, с минуты разглядывая собственные пальцы. На ум приходят странные мысли. Он приподнимается, выпутываясь из простыней, и свешивает ноги с кровати. Мир ещё немного шатается, плывёт, но с этим можно смириться — думает он. Потеряв равновесие, Скарамучча хватается рукой за стену в попытке создать опору. Проведя пальцем по шершавой поверхности, он ловит себя на мысли, что ситуация попахивает острым чувством дежавю. Усмехнувшись, Кукла делает шаг вперёд, слушая хруст своих суставов. Длинный коридор встречает полнейшей тишиной. Веет приятной прохладой. Скарамучча мог бы её ощутить, если бы сознание слушалось его чуть лучше. Но мысли всё куда-то ускользают. Своеобразная игра в догонялки, где ему приходится вылавливать собственные оборванные фразы из бурного потока несвязных предложений. Он наконец ловит. Ловит тот факт, что очень ярко помнит всё произошедшее. Губы невольно дёргаются в одичалой улыбке, и хриплый, надрывный смех явно не к месту в величественном спокойствии обители... Итэра. Пальцы невольно впиваются в кожу, оставляя кровавые полумесяцы. Два чёрных, словно бусины, глаз смотрят на него так пронзительно, что он чувствует это спиной. Повернувшись, он обращает меланхоличный взор на Духа. Фарфоровая броня загадочной птицы красиво переливается и блестит филигранно расписанными узорами, будто выполненными стараниями искусного мастера. Пухляш бесшумно плывет к нему по воздуху, приветственно склоняя голову, и огибает стоящую по стойке смирно фигуру. Он собирается таким же текучим, как вода в реке, движением уплыть, как слышится ему то, что слышать он никак не желает: — Который час, не подскажешь? — Утро. Семь часов, — вынужденно легко отвечает Дух, предчувствуя дальнейшие расспросы. Куникудзуси кивает самому себе, задумчиво глядя в одну точку. — Сколько я проспал? Пухляш отвечает не сразу и с уставшим равнодушием понимает, что этой заминкой лишает себя преимущества. Сущность Адепта противится тому, чтобы озвучить ложь, но он упрямо выдавливает: — Часа... три? Вы так поздно спать ушли... вчера. Дух мысленно вздыхает. По смеющимся глазам становится ясно — ему не поверили. Скарамучча с притворным озабоченным видом снова кивает, поджимая губы. — То-то я думаю, что мне как-то нехорошо... — он делает шаг и, покачнувшись, хватается за голову, — мм... Пухляш подлетает ближе и произносит изменившимся тоном: — Сильно плохо? Лучше тебе в кровать... В голосе его, кажется, искреннее беспокойство, но не то что бы Скарамучче есть до этого дело. Дух хватает его под руку и ведёт обратно в спальню. Он бесшумно улетает, обещая вернуться со своими божественными лекарствами, которые, конечно, без сомнений ему помогут. Как только дверь за ним закрывается, Скарамучча снимает страдающую маску и вскакивает с кровати к окну. Раскрыв шторы, он начинает судорожно искать работающую ручку. Не найдя, просто выламывает раму и, ловко выпрыгнув со второго этажа, оказывается во дворе. Итэр стратег, каких поискать, всё продумал до мелочей, чтобы он не смог самостоятельно покинуть Чайник, не учёл лишь одного... Скарамучча на таких делах собаку съел и предусмотрительно оставил во внешнем мире артефакт, с помощью которого в любой момент может тихо ретироваться из обители. Артефакт, конечно, не его, он мирно выкр- позаимствовал это по-чародейски извращённое добро всё у того же Итэра, но это уже другая история. Он закрывает глаза, чтобы не видеть всех прелестей телепортации, и, открыв их вновь, обнаруживает себя в... Куникудзуси ещё раз закрывает глаза, надеясь, что это всё ему привиделось. Богато убранное просторное помещение, широкий письменный стол, обставленный с двух сторон книжными стеллажами, сводчатый потолок и стены в холодных тонах. И свежесть. Такая, будто в этом помещении только что прошёл дождь. Скарамучча открывает глаза. Нет, не привиделось... Он не перестаёт поражаться своей гениальности, когда, вместо того чтобы разместить артефакт в какой-нибудь штаб-квартире гильдии Спина-ди-Росула, а если проще — в канализации, он с достоинством поставил его в самом дворце Мермония и не где-нибудь, а в кабинете Верховного судьи господина Нёвиллета. Размышляя, сколько раз Эи роняла его в процессе создания, Скарамучча начинает неспеша осматривать драконью обитель. С виду ничего примечательного. Просто большой кабинет... Скорее, огромный... На его стеллажах хранится весь архив и, наверно, вся история Фонтейна вкупе с личной жизнью Фокалорс... Ничего примечательного, словом. Пробегаясь пальцами по корешкам книг, Скарамучча ни за что не цепляется и идёт дальше. Чутье подсказывает, что нужно смотреть не здесь. Кинув осторожный взгляд на массивные двери кабинета, Куникудзуси прокрадывается к письменному столу. Дёрнув на пробу первый ящик, он без проблем выдвигает его и принимается шариться в чужом добре. «Что тут у нас... Бумаги, бумаги... Перо... Опять бумага... Бесполезная макулатура, зараза такая. Налоговый учёт... Ну, конечно, куда ж мы без этого... Ах ты падла! Я порезался...» Недолго думая, Скарамучча разрывает документ и отпускает его в свободный полёт с пятнадцатиэтажного здания. «Они мне ещё спасибо скажут... Так, ладно. Дальше» Перевернув весь ящик, он не находит ничего интересного и решает проверить на наличие второго дна. Чутьё его не подводит. Подцепив пальцами деревянную крышку, он выуживает книгу с обложкой цвета вырвиглазного кардинала. «Мм, это у нас...«Роман о розе. Изящный Пигель. Квартал красных фо–». Скарамучча решительно кладёт книгу обратно. «Оо, оо... Товарищ верховный судья, ну и предпочтения у Вас, хочу сказать. Вас ведь и уволить можно с такими вкусами...» Изрядно подивившись находке, он продолжает поиск. Второй ящик поддаётся также легко. Видно, у Нёвиллета вообще нет привычки закрывать свои хранилища на ключ. Возможно, до этого момента просто не находилось отважных и слабоумных до такой степени, чтобы они полезли в его кабинет. Во втором ящике «бесполезной макулатуры» не меньше, но всё-таки Скарамучча находит кое-что любопытное. Это старая, потрёпанная книжка в кожаном переплёте, не слишком толстая. Боясь нечаянно повредить обложку, он осторожно берёт её в руки. Куникудзуси вздрагивает и резко оборачивается, слыша за дверьми приближающийся стук каблуков. Спрятав книгу в хаори, он в спешке складывает бумаги обратно. Чуть помедлив над первым ящиком, он всё же забирает вырвиглазную книгу, оправдывая себя тем, что это «отличный способ шантажа». Мигом исчезнув за дальним стеллажом, Скарамучча слышит, как отворяются тяжёлые двери.