сжечь

дилюк боится. ему страшно постоянно, и свою нервную дрожь он прячет в плотных кожаных перчатках, сменяющихся по несколько пар в день. к лихорадочному жару он привык, запахнутый в сотню слоев своего темного сюртука, прежде не выносивший жары совсем. глаз бога насмешливо трепещет искрами на тумбочке у кровати. грозит все сжечь к чертям, и дилюк едва не хватает клеймор, дабы рассечь божественный артефакт; и тут же тушит эту идею на самом ее корню тысячью аргументов. да и вряд ли глаз бога можно так просто расколоть. интересно, будет ли ощущаться разбитое цветное стекло как чье-то (свое) вспоротое нутро? чтобы из сердцевины хлестала отвергнутая сила, кровью разливалась по доскам пола и сжигала занавески с обжорством оголодавшей псины. огонь в его руках непослушен, едва приластившееся пламя гаснет, но уже через мгновение цепляется за пальцы уродливым краснеющим пятном. жечь себя на потеху пьяницам – совсем не больно физически, но самолюбие бьет также, как последний фатуи в разгромленном лагере. ему в общем-то терять больше нечего, но месть будет греть уплывающее сознание до последней секунды. звон бутылок привычен, как пение птиц за окном и ругань торговцев на улицах, каждый день рагнвиндр тащит себя туда добровольно, скрепя зубами от одного вида старой двери таверны. это – память. ее бросить нельзя, как бы не хотелось, говорил ему отец, а затем бросил их всех, скрывшись под тремя метрами земли на площади позади собора. ярость на крепуса почему-то жжет только глаза. у кэйи даже этого не было. даже сейчас этот ублюдок сидит за столом на втором этаже в кругу рыцарей. за ними – ничего, кроме груды сверкающих доспехов  заботливо намытых ноэлль. за кэйей – черная тень размером с собор, обрамленная кружевом рун одного лишь слова. предатель. да, он ничего больше и не представляет. только тень, закутанная в свои шелка вранья и беспечного блеска отрепетированных ухмылок на радость публики. дилюк не сомневается, что в один день их прекрасного капитана кавалерии (какой вздор, в самом деле) на рабочем месте не окажется. и на следующий. и никто знать не будет где он и что с ним. конечно, будут поисковые отряды, запросы в другие города и бесполезные бумажки на стенах магазинчиков «вы не видели этого человека?». но результата они, конечно, никакого не дадут. и уже погрузив город в отчаяние, под звон тревожных колоколов и в свете расколотого надвое солнца, явится альберих, ныне завернутый в королевскую мантию, как в выброшенные карты разом. и прикажет стереть город свободы в прах под неудоменные взгляды глупцов. а пока это не произошло... дилюк будет держать кэйю у себя. за дверью закрытой таверны, на стойке, в захвате крепкой ладони на беззащитном горле. кожа тут горячая и нежная, вскрыть бы ее одним движением, чтобы не мучался, – думается дилюку, когда он давит на бешено бьющуюся венку, – выломать все ребра, да сжечь с потрохами глупое сердце, так опрометчиво отданное ему. сжечь и спрятать в веере павлиньих перьев, испорченных гвоздями, которыми их прибивали. руки кэйи – ледяные как у уже остывшего трупа, шарят под шелком чужой распахнутой рубашки, с трудом гнутся, чтобы оставить алые полосы на ребрах. этакая подпись о собственности на дилюковской бледной коже, дай ему волю, начертит свои инициалы, а может, целое предупреждение, что соваться к юному наследнику рагнвиндров не стоит. пальцы давят на соски, царапают слегка отросшими ногтями, чтобы в тот же миг их вытащили из под ткани и ударили вынутым из шлевок ремнем. по костяшкам тянется розовеющий след и кэйа ведет по нему языком, точно наученный неприличными журналами, что в глазах у дилюка темнеет. перчатки он бросает на стойку не думая, лишь бы ладонями прочертить по следу от туго затянутого корсета, бедрам, сжать смуглую кожу и оставить синяк, целую роспись синяков, точно узор на перьях, чтобы смотря в зеркало этот напыщенный ублюдок трогал и помнил-помнил-помнил... не приближался. хочется сделать ему побольнее, пережать сонную артерию раз и навсегда, похоронить под яблоней на винокурне и повеситься через ровно месяц аккурат над импровизированной могилой. или сжечь себя на этом непримичательном холмике у дерева. смех кэйи – дребезг битого стекла, – прерывается хрипом, когда дилюк прижимает его своим телом к полу. член давит на ложбинку меж ягодиц под судорожные вздохи. альберих виноват сам, потому что пришел по своему желанию: заперся в клетке с одичавшим волком, вливал в себя сорокоградусный яд и символически закусывал цветочным украшением бокала, собственными руками вцепился в отвороты чужого сюртука, с щебетом заморской птицы, обещающий счастье где-то там, за горизонтом горящего неба. хотя, может, он кричал на него в гневе. дилюк не запомнил, зато отчетливо чувствовал осторожные поцелуи на щеке, совсем не такие, как те укусы, которыми он цепляется за чужие плечи, пока погружает член в горячее тело. хотя, может, поцелуи были и не его. альберих стонет красиво, задыхаясь, шепотом повторяя свои молитвы, дилюк тянет его за волосы, дабы провести языком по искусанному горлу, прикусить мочку уха и ласково притереться о край челюсти. под ладонями шипят деревянные доски, а им обоим видится, что плывущая под температурой кожа. кэйе все смешно на грани оргазма, подставляющийся и распластанный на полу со своими кусками белой неснятой рубашки, как с поломанными крыльями, он ждет сладкого небытия и... и, может, хоть одного нежного поцелуя, который запечатает это невысказанное признание о собственной слабости восковой печатью. рагнвиндр, конечно, знает, и вместо поцелуя хватает его бедра раскаленными руками, потому что трус. дилюку очень страшно. и, наверное, когда альберих наконец придет к нему с мечом в руке, с нимбом от кровавого неба, даже тогда он промолчит, сожжет себя на площади и смотря ему в глаза. потому что кэйю сжечь страшнее.