i love you // wiped out!

×

В Сеуле стояла глубокая ночь. На квартирном балконе многоэтажки пахло отцветшим летом, отгремевшим сырым сезоном дождей и своенравными ветрами. Намджун всматривается в чёрное небо, затянутое тучами, и думает, что сейчас было бы хорошо закурить, вот так — вдыхая запахи прошедшего лета, нынешнего начала осени и грядущей стужей зимы. Даром, что не курит — принципиальность всегда была дороже момента, принципиальность преобладала и вела вперёд, выстраивая чёткий путь вперёд к цели. Пропустить момент ради большего, потому что большего хотелось всегда — малая кровь, сущий пустяк. Пропущенный момент ведь, в сущем, не стоил ничего. Принципиальность — строилась крепким фундаментом годами, вытаскивая из таких глубоких дыр, где даже дна не видно. Это его (их) и погубило. Это его (их) и привело туда, где они сейчас — полный рассинхрон в графиках, часовых поясах, целях, местоположениях. Намджун уже и не знал, что для него — цель. Третий сольник записан и сведен, в проектах подтверждено его участие, друзья, знакомые, редкие точки пересечения, такие редкие, что теряются напрочь под гнетом будней, стираются с карты памяти и остаются — горьким привкусом пропущенного момента на языке. Джин — где-то далеко, совершенно точно не в Корее. Намджун — здесь, в Сеуле. Даже не дома. Ты помнишь, где — этот твой дом? Ты помнишь, что это — твой дом? Намджун жмурится. Старается не думать, зацепиться мыслью хоть за что-то постороннее: ветер барабанит по стеклам, шершавыми ладонями гладит по кирпичным стенам, мурашками проводит по шее, за воротник лёгкой кофты. Совсем одет не по погоде, — так бы сказал Джин, будь он рядом. Но Джина рядом — нет. Намджун снова жмурится. Ему кажется, что этот бесконечный центрированный на одном человеке цикл не разорвать. И снова пересиливает себя, чтобы отвлечься. Забавно, ведь раньше это никогда не являлось чем-то уж слишком сложным: концентрироваться на работе, на друзьях, на хорошей книжке или замечательной выставке какого-нибудь из современных концептуалистов — задача проще двух помноженных на три. Семь. Сейчас всегда выходило семь. А раньше всегда ощущалось уверенностью в присутствии чего-то близкого и до щемящего в груди родного. Намджун жмурится — третий раз. Напряженно ведёт плечами. Говорит себе, что сегодня уж, уж сегодня, можно не отбрасывать лирику — в дни рождения полагается крупица сентиментальности. За спиной блекло горит свет квартиры, за стеклянной дверью на столе виднеется рассыпанное конфетти и праздничные картонные шапки — тоже семь. Только друг был один. Где-то в глубине души отзывается: Не тот из тех, кого действительно хотелось бы видеть. Эгоистично, конечно, до ужаса. Намджун это оправдывает тем, что если бы он попытался объяснить, то его бы, наверное, даже поняли. Потому что время лечит — лечит мозги и сердце выверенным методом, превращая воспоминания в список с галочками сбоку и короткими слайд-шоу запечатлённых моментов. Потому что время, наверное, лечит все что угодно, но не тоску. Скучается. Сколько ещё пропущенных моментов его ждёт на этом принципиальном пути к цели, истончившейся до призрачного? Намджун ничего не ждёт. Не ждёт, наверное, уже давно — с того момента, когда пошла первая трещина. Прошло пять лет. Пять лет — пропасть. Пять лет — один пропущенный момент. Пять лет — пять дней рождений, где люди — совсем не те, которых хочется видеть. Пять лет — пять дней рождений без Джина. Сначала это все начиналось просто — личное загружённое расписание развело их так легко, как будто вот это все вокруг — просто ничего не стоящая шутка. Намджун это принял спокойно, с пониманием — сам пропадал ведь днями в студии. Второй год оказался таким же — Намджун кивнул и натянуто улыбнулся. Сущая случайность. Подумаешь, не виделись несколько месяцев. Подумаешь, пересекались последний раз на какой-то обязаловке. Для галочки — тоже. Третий раз был закономерностью. Намджун вздохнул и заставил себя раскрыть глаза, чтобы запечатлеть в памяти тот момент, когда трещина расползлась паутиной, до невозможного расшатывая что-то, что когда-то являлось одной из крепчайших конструкций в его координатах принципностей. На четвёртый год все рухнуло, превратившись в пыль — так истлевали от времени старые фотокарточки, хранившиеся в коробках прапра. Открываешь крышку в надежде увидеть историю, а там — одна труха. Одно оставалось неизменным. Джин звонил. Наверное, считал себя виноватым. Наверное, завёл себе эту привычку, чтобы на время заткнуть мучившую совесть. Тот Джин, которого Намджун знал, так бы и сделал. Сам Намджун, наверное, тоже бы так сделал, будь он не так принципиален. Или может, звонил бы чаще. Настаивал бы на встречах. Приезжал бы в самые неудобные и неподходящие моменты, как раньше, и оставался бы на ночь. Да. Так бы он и делал. Ночную тишину разрывает телефонная трель. — Намджун-а! — отзывается резкое с того конца, больно полоснув куда-то в грудь. Намджун молчит. Джин тоже. У Джина на заднем плане гудит улица и шумит что-то жужжащее. Наверное, он снова махнул в штаты — там, должно быть, раннее утро или только начало дня. Если закрыть глаза, то можно даже ненадолго себя обмануть: представить, что ты тоже там, рядом, и его острое плечо касается твоего, и он улыбается, а ты — ему. И молчите вы не потому, что все оказалось таким хрупким, что практически сразу разбилось, а потому, что вам просто — вместе хорошо. Как раньше. Да. Намджун прикусывает до боли губу. Держится. Хрен знает почему — привычка, наверное. Джин молчит ещё немного, а потом обещает, что непременно заглянет к нему, как вернётся — расписание не совпадает, график плотный, но они точно пересекутся, как будет свободная минутка, ну конечно! Намджун кривится. Привычное «конечно, хён, обязательно» внезапно встаёт поперёк горла. Давить из себя улыбку кажется таким неподходящим, смешным и лживым — таким же лживым, как все их данные, но неисполненные обещания. — Слушай, Джин, — не выдерживает Намджун напористого потока, перебивая. Потому что знает, что если не перебьёт сейчас, то они снова друг другу поверят. И снова останутся там, где стоят уже пять лет. — Хватит, ладно? Ну правда. Хватит. Он звучит совсем не зло — голос дрожит (из-за холода, конечно) и несёт тяжелой усталостью. Наверное, судьбой так написано — брать отвественность на себя. Отвечать за группу — раньше. Сейчас — пытаться выбраться из тупикового цикла тоски и фантомного присутствия Джина. На том проводе чувствуется напряженное, испуганное молчание. Такое часто бывает — тенденция откладывать неизбежное в страхе конца они променяли на пять лет. Намджун не хочет, чтобы стоило десять. Хочет перешагнуть уже, снова наметить цель, чтобы болеть прекратило, а от каждого трека не ныло тоской. Избавиться от сентиментальности, включить здравый смысл, принять собственные проебы и идти дальше. Дальше — это без Джина. Джин ничего не говорит. Не спорит, не переубеждает, не сводит все в шутку и не злится — не как раньше. Просто вешает трубку. Вот так — и все сложности позади. Позади молчание, надтреснутая вера и хоть какая-то призрачная целеустремлённость. А внутри — ебучая пустота. Пять лет постарались на славу. Они — когда-то тоже. Хлопает дверь. Намджун выходит из квартиры все так же без куртки и идёт до круглосуточного магазина. Покупает там пачку сигарет и выкуривает сразу две до першащего горла и сухого кашля, отдающего в нос. Какая уже разница? Болеть будет все равно. Намджун поднимает глаза к небу. Из-под облаков выглядывает одинокая серая звезда. Намджун думает, что снова пропустил очередной момент.

×

Где-то совершенно не здесь, совершенно точно не в Корее — в самом сердце Сеула в такси садится Джин и с упрямым неверием мчит к выверенному на подкорке адресу, с трудом сдерживая вставший ком поперёк горла. Джин никогда не пропускал моменты и нихрена не менялся. Просто Намджун — последний идиот. Или нет. Просто у них как-то незаметно все стало слишком сложно. Покрылось коркой толстого льда, который не разобьешь простой шуткой. И тогда казалось, что убежать в себя — это лучший выход, чтобы не сделать ещё хуже. Щелкнуло что-то буквально накануне: не из-за даты приближающего дня рождения, а потому что. Перемкнуло и все, как заевший на долгое время тумблер, резко пришедший в чувство. Пять лет догнали и прижали. Прижали так, что продохнуть нормально оказалось невозможным, а в голове отпечаталось лишь одно — Намджун. Джин справедливо рассудил, что на такие знаки размениваться себе дороже, особенно если не хочешь захаживать к психотерапевту чаще раза в месяц с новой проблемой в виде каких-нибудь там панических атак. Иличтоэтонахуйбыло. Джин отменил планы моментально и удивился, что это сделать оказалось действительно легко. Как будто раньше он себя специально убеждал, что это невозможно. Как будто бы искал им оправдание. Теперь, когда под колёсами шелестел мокрый асфальт, а Сеул горел ночными огнями, Джин все больше понимал почему. Потому что перспектива посмотреть Намджуну в глаза и увидеть там целое ничего, кроме своего отражения, ужасала. Нет, ну правда. Кто-нибудь пробовал? Ещё и это вот хватит. Хватит, от которого сердце ухнуло вниз, задребезжало и едва не развалилось на куски. Хорошо, что тогда Джин уже прилетел, так бы точно никуда бы не сорвался. Но он преодолел три четверти пути, и пускай последняя часть все ещё оставалась самой сложной, отбрасывать ее было бы ужасно глупо. Не спустя пять лет. Не спустя пять лет, которые стали пропастью. Джин из машины едва ли не вываливается — его прошивает током от ощущения, что каждая потраченная минута расширяет эту пропасть с такой скоростью, что скоро они превратятся не то что в континенты — в планеты разных солнечных систем. В мозгу заевшей пластинкой крутится: Намджун. Пиздец. Пиздец. Намджун. Все внутри вопит и грохочет, задавливая бесконечные сомнения на корню. По правде говоря, с Намджуном раньше, когда они по пути шли плечом к плечу, а переменные совпадали, не стояло вопроса а что если.

×

Два мира сталкиваются, когда на подходе к дому Джин врезается в Намджуна. В Намджуна, пропахшего едким табачным дымом и в легкой кофте. Джин отшатывается и замирает живой статуей. В голове — диссонанс. В голове — единицы с нулями не сходятся, а весь экспромтный алгоритм начинает осыпаться кусочками. Намджун курит?.. Намджун так изменился?.. Намджун? — Джин? — вопросительным эхом отвечает с опозданием с того берега. Намджун неловко прижимается к стене и ищет глазами что-то, за что можно зацепиться — он так делает всегда, когда его застали врасплох. Нервничает. — Ты одет не по погоде, — хрипло выдавливает Джин и мысленно посылает себя к черту, потому что совсем не это имел в виду. То есть: С днём рождения, Намджун. Сюрприз. Как ты? Я вот пиздец как скучал. Новый Намджун, кажется, не потерял в себе старого, потому что подтексты читает так же хорошо как и раньше. Без задней мысли кивает и отвечает едва слышное: — Спасибо, — и после короткой паузы сомневающееся. — Зайдёшь? Джин мотает головой. На лице Намджуна проскакивает кислое разочарование, но тут же сменяется безразличием. Потускневший взгляд, на момент разжегшийся слабой надеждой, теперь давит и припечатывает. — Понятно. Джин снова мотает головой. Протягивает ладонь вперёд и хватает Намджуна за предплечье, так цепко, как будто и правда тонет, а Намджун, его прохладная крепкая рука под этой до смешного тонкой кофте — его последний оплот. Резким рывком притягивает к себе и прячет лицо в таком родном изгибе плеча. Нахуй эти сомнения. Нахуй эти пять лет. Нахуй этот запах табака. Просто вот нахуй. Хватит. Намджун не двигается и не отталкивает. Дрожит ужасно. Молчит. Сомневается. Джин чувствует, как широкие ладони неуверенно ложатся ему на бока и притягивают к себе — ближе, ещё ближе, сокращая все расстояния и пропасти, вновь сшивая порванные нити, сводя графики и становясь на единую ось координат. Так, как нужно было. С самого начала. — Ты простынешь, — тихо шепчет Джин, но ни на шаг не отступает. — Джун-а… Слышится рваный вздох. Намджун шмыгает носом. Джин готов поклясться, что может отсчитать их общий бешеный пульс, звенящий эхом в ушах. Извинения получаются скомканными и смазанными. Может потому, что они пока не готовы об этом говорить. Может потому, что все ещё трудно верится в происходящее. И скорее всего потому, что ещё и целоваться одновременно как-то неудобно. И что Намджун, что Джин в итоге сдаются и единогласно выбирают второе. В Сеуле стоит глубокая ночь. Из-за грузных облаков вышла луна.